Темнота

разъело ржавчиной листву усталых лип, беги, мой друг, пока не сбиты ноги. сверкает кровь на стыке старых плит, трещат и рушатся недвижимые тоги пустых домов, вскрывая их нутро — всё мясо стен и рёбра арматуры. асфальт ползёт, как тоненький капрон, во мрак летят загруженные фуры. нас нет, мой друг. мы смолоты в муку, мы стали хлебом на столе чужого бога, фамилией, венчающей строку надгробия со строчкой некролога., но всё ж, беги, вдыхая пустоту, туда, где лампа воссияет солнцем, луч преломив о камни на мосту. беги туда. и, может, мы проснёмся. (с)Веда Вереск

      Сегодняшней ночью ему вновь снится небо — спокойное, пастельно-голубое, тихое и умиротворенное.       Фэш окидывает взглядом кайму из кучевых облаков, похожих на приторно-сладкую сахарную вату, и это слепящее солнце, что жидким раскаленным золотом пробивается сквозь изумрудные кроны деревьев. Под ногами — такая же яркая трава, он ступает в нее, будто ныряет, вот так, с разбега. Она мягко шуршит под ногами.       Полуденный свет стремительно меркнет — солнце скрывается за сизыми рваными тучами, трава становится пепельно-серой, дождь заполоняет все вокруг, напоминая прочную плотную завесу. Челка противно липнет к лицу, закрывая обзор, мелкие капли острыми ледяными иглами бьют по коже. Мир вокруг меркнет, и Фэш проваливается куда-то — темнота сдавливает его своими ледяными плотными ладонями, выбивая прелый, кислый от страха воздух из лёгких, и утягивает вниз, на самое дно, — туда, где нет ни искр солнечного света, ни тепла: вечный сырой холод и непроглядная мгла.

* * *

      Фэш просыпается медленно, едва разбирая, где реальность, дрожит всем телом, откидывает плотное душное одеяло и медленно встает. Руками осторожно ощупывает неподвижное пространство вокруг, шаркает по полу, делая ровно три отчаянных шага, слепо шарит по гладкой стене ладонью, натыкается на выключатель и с силой бьет по нему. Свет не загорается. И через несколько секунд ожидания тоже.       Конечно же нет. Вокруг по-прежнему смыкается абсолютная давящая темнота, обнимает своими чёрными страшными руками.       Фэш медленно топает обратно, шумно, чтоб все наверняка слышали, ноги непослушные, ватные. Промахивается, бьется коленями о прикроватную тумбочку, шипит сквозь зубы и присаживается рядом. Сил на то, чтобы подняться, не остается, — он долго-долго лежит на полу, свернувшись в клубок на ковре и застарелыми слезами окропляя пушистый, изъеденный молью ворс.       Чёртову больничную палату Фэш уже знает наизусть — каждый выступ на окрашенной краской холодной стене, каждую трещинку под кончиками пальцев, каждую шероховатость неровного пола под босыми ступнями.       Знает гладкий широкий подоконник, такое же гладкое, стеклянное окно, обрамленное старой, рассохшейся, деревянной рамой с облупившейся краской.       Знает узкую односпальную койку с металлическим изголовьем из прутьев и жёстким матрацем. Как в тюрьме. Быть может, так оно и есть.       Знает прикроватную тумбочку с бессмысленной для него стопкой кем-то забытых еще несколько лет назад журналов. Их иногда от скуки почитывает тихая молчаливая медсестра, что слишком больно колет уколы и слишком сильно ненавидит его, свою работу и эту больницу.       Знает пушистый, затёртый бесконечными чужими ногами ковёр возле деревянного старого стола, столь громоздкого и широкого, пахнущего пылью, что под ним можно прятаться и долго-долго плакать в собственные колени.       Знает дверь в крохотную ванную комнату, облицованную мелкой, покрытой слоем налёта плиткой в выпуклый ромбик, чуть сколотый, затёртый на выступающих краях.       Фэш знает чёртову больничную палату до множества раз скрупулёзно вымеренных шагов — три с половиной шага от входа до подоконной доски и почти пять — от стены вдоль ванной до продавленного дивана, укрытого наброшенным на спинку пледом — подарком Захарры на шестнадцатилетие, которое он провёл под капельницами.       Фэш вообще знает многое — не остаётся тайной для него ни собственный диагноз, втиснутый размашистым, «докторским» почерком в отпечатанные бледные клеточки больничной медкарты, ни почти вынужденное заточение здесь, словно в клетке, — в этой маленькой одноместной палате в три с половиной на почти пять шагов.       Фэш знает, что клетка на самом деле много уже, чем кажется, — и ограничивается даже не больницей, не палатой — его собственным телом. Почти два года он беспомощно слеп и живёт в полной, кромешной, абсолютной темноте.       Самым сложным, пожалуй, было переучиваться по-новому жить. По-новому есть — медленно зачерпывать ложкой суп и так же медленно пить бульон с кромки, губами подхватывая стекающие капли, по-новому медленно одеваться, теперь тщательно ощупывая изнаночные швы футболок, по-новому засыпать — без привычного бормотания Ника на соседней кровати.       В темноте значительно обостряются чувства — ощущение собственного тела в пространстве, осязание, обоняние, слух. Фэш выучивает наизусть чужие шаги — тяжёлую, литую поступь Астрагора, лёгкий бег Захарры, почти кошачью грацию Маара, уверенную точёную походку Рока.       Фэш учится по-новому использовать телефон — только голосом: отправляет звуковые сообщения, учится звонить и принимать вызовы вслепую, прислушиваясь к каждому чёткому виброотклику в ответ на дрожащее прикосновение пальцев.       Учится новому распорядку — раннему подъему, ранним посещениям процедурной, ранним осмотрам докторов.       Просто учится, гоняя в диктофоне записи с уроков, занимается с приходящими учителями математикой, географией, историей, литературой… Геометрию Фэш ненавидит — чертит вслепую треугольник с тупыми углами, пытаясь вникнуть в условие, и отчаянно злится на свою беспомощность, — тупым в условии оказывается явно не треугольник.       Фэш учится хотя бы существовать (даже не жить) в темноте. Цветные сны постепенно бледнеют, превращаются в сепию. Неизменными, сочными цветами остаются в памяти лишь акварельные разводы спокойного небосвода и яркая, изумрудно-зеленая трава.

* * *

      Фэшиару Драгоцию шестнадцать. Он не верит в сказки, сомневается в каждом своем действии — нужно учиться (зачем?), чтобы поступить в хороший колледж (зачем?), чтобы найти качественную работу (зачем?) — и грубит старшим. У него всегда множество сомнений и вопросов, запрет покидать территорию академии и находящегося близ общежития и нестерпимое желание любой приказ нарушить. Маркус смотрит на него свысока и называет глупым ребенком.       А Ник зовет попинать мяч после занятий, и Фэш соглашается. У него в карманах мелочь и горстка неловкости.       Маркус Ляхтич живет в соседней комнате общежития, читает книги, подолгу засиживаясь в библиотеке, и посылает к черту таких умников, как Фэш. Смотрит на них свысока и усмехается. Маркусу семнадцать, он заканчивает академию в этом году. У него светлые с пепельным отливом волосы, злая усмешка и ненависть ко всем окружающим в каждом движении. Каждое его действие, каждое слово, каждый взгляд пропитаны ядом.       Он напоминает змею.       — Куда собрался? — Марк опирается о дверной косяк и смотрит так, что хочется уже самому перерезать себе глотку, чтоб меньше мучиться.       Змея смертоносная, убийственная и удивительно пугающая. Ледяное пламя — ее глаза. Обжигают холодом.       — Какое тебе дело, Ляхтич?       — Может, такое, что твой дядя будет оч-чень недоволен тобой, Драгоций?       Фэш фыркает и показывает Маркусу средний палец, желая поскорее оказаться на улицах хмурого дождливого Лондона, где легко затеряться в толпе пестрых зонтов. Он ненавидит этого выскочку, который вообще непонятно откуда взялся. И в ближнем круге Астрагора Драгоция, и в его жизни.       Фэш Маркуса ненавидит. Наверное, за то, что тот притворяется послушным мальчиком, а на деле может вести себя, как хочет. Наверное, за то, что тот свободен.       Ник свободен тоже, но как-то по-другому — он понятия не имеет, что такое долг перед родом, что такое обучение в закрытой академии для мальчиков, что такое элементарный страх — когда все внутри трясется от ужаса, ты не в силах ничего сделать, ты просто стоишь и смотришь.       Стоишь и смотришь, как мир твой рушится.       Фэш сломанный. Он знает или просто догадывается, что Маркус Ляхтич тоже сломанный — умело скрывающий это, прячущийся за масками, но внутри такой разбитый и острый, потому что за слоем кожи — осколки. Захарра говорила ему когда-то, люди, как зеркала, — если однажды сломаются, то уже не починишь. Грубо, криво сформулировано, но это так.       И Фэш понимает. Понимает, что безнадежен, что обречен, может быть, и других людей своими осколками покалечит. Они легко проникают в сердце.       А Ник — Ник целый. Он солнечный мальчишка, у которого еще все потери и боль впереди, но даже в самом отвратительном дерьме тот будет светиться, сверкать яркими лучами и помогать остальным. Спасать и утешать, ведь вместе переносить боль легче.       Но Фэш, как никто другой, знает — любое спасение временно.       Уже половина девятого, и за окном — непроглядная мгла. Она давит и убивает, стремится запутать и сломать, она пугает, сжимает своими костлявыми ладонями, продирая острыми когтями ладони до мяса. Но Фэш смотрит в темные глаза Маркуса, что выше почти на голову, что умный и начитанный, хитрый и верткий, он образец — бери с него пример, таким должен быть наследник… За окном — противная липкая мгла, сырость и знаменитый Лондонский промозглый холод. Фэш ненавидит такую погоду.       А вот Захарра обожает такую погоду больше всего. Она, наверное, скучает там, в Лос-Анджелесе, под самым крылышком у Астрагора, по этим недодождям-недотуманам, которые мелкими каплями оседают на всем вокруг. Словно кокон. Скучает по вечно серому небу и солнцу, пробивающемуся сквозь дымку, словно в постапокалиптическом блокбастере.       Он бы собрал ее, если бы мог. Всю эту картину за окном, всю по составляющим, и отослал бы ей.       Захарре одиннадцать, она маленькая и еще верит в сказки. Любит смотреть на дождь, хлещущий за окном непрерывным потоком, глотая горячий малиновый чай с имбирным печеньем. И слушая его, Фэша, песни.       Он такую погоду ненавидит. Но серые улицы Лондона лучше этих темных глаз, что смотрят с презрением.       — Думаю, Астрагор очень обрадуется тому, что наследник сбегает посреди ночи из общежития. Не заблудись по дороге, Драгоций.       — Иди к черту.       И уходит быстро, не оборачиваясь, строго чеканя шаг и чувствуя, как затылок дырявит обжигающий своим ледяным холодом взгляд. Убраться, убраться отсюда подальше и хоть на время почувствовать реальность. Нормальную, спокойную жизнь.       Но Фэш знает, реальность — вот она — едкая усмешка Маркуса Ляхтича, могильный холод каменных стен общежития, сумасшедшая гроза за окном, пока еще сухие черные кроссовки и разрядившийся смартфон в кармане пальто.       И эта реальность убивает, затягивает на дно.       Фэш стремится от нее уйти.

* * *

      Фэш отвлекается от вязких, как душные летние сумерки, мыслей, когда слышит настойчивый глухой стук снаружи комнаты — тройной, четкий, как с азбуки Морзе. Это Астрагор — легко узнает он и падает обратно на подушки, отворачиваясь к, как ему кажется, окну. На самом деле, то находится чуть левее, но откуда же, черт возьми, ему это знать.       — Драгоций, вы встали? — доносится строгий женский голос из-за двери, и Фэш морщится. Он, как и холодный, жесткий и скрипучий Астрагора, вызывает неизменно одну лишь противную головную боль. Стук повторяется уже громче, четче. Наконец, Майя, его лечащий врач, не выдерживает: — Драгоций, вы слышите меня?       — Да встал я, — бурчит Фэш, ощущая ладонью плоский и широкий экран смартфона. — И слышу. Входите уже.       На самом деле, Астрагору плевать на его комфорт, на личные границы, это лишь дань этикету и жалкая формальность, которой ежедневно предается Майя. Она такая добрая и солнечная, хотя при его посетителях — ослепительно острая и строгая. Хочется скривиться от неимоверной приторности.       Дверь распахивается настежь — обнаженные ноги в спальных шортах лижет широким языком прохладный свежий воздух из коридоров больницы.       Майя входит, чеканя устойчивый шаг устойчивым каблуком, — в два размашистых не женских шага до кровати. Она пахнет карамельными батончиками, что сегодня с утра завезли в буфет, пряными духами и свежей выпечкой — опять эти ее глупые эксперименты?..       За ней чувствуется поступь Астрагора, что не входит, остается на пороге палаты. Он несет с собой шлейф из дорогих сигарет, спрятанных в дорогом портсигаре, как всегда — три выкурены еще до завтрака, усталости и глухого ноющего раздражения.       А после — после в палату внезапно врывается аромат хвои и снега, а еще — горячего чая с медом и чуть подгоревшей яичницы. Шаги легкие и торопливые, — Фэш полагает, это какая-нибудь новая медсестра, которую ради проверки приставили именно к нему. Ведь в его компании пока никто больше месяца не выдерживал.       Она наверняка еще очень молодая и наверняка очень скоро разочаруется в этой жизни и в выборе своей профессии.       Фэш, не задумываясь особо, этому поспособствует.       — Драгоций, как вы спали?       Ежеутренний стандартный вопрос даже почти не вызывает это противное раздражение.       — Лучше не бывает, — едко произносит он. Если бы не присутствие Астрагора, он бы наверняка позволил себе лишнее, что-то вроде «Так по-блядски замечательно, как и все то время, что я не вижу ваше красивое лицо. Ах да, точно, я ведь вообще не вижу!». Майя в такие моменты обещает его выпороть, а он едко отвечает тем, что это насилие и ее посадят.       Само слово «насилие» по-прежнему вызывает отвратительную тошноту, и Фэшу хочется выблевать каждый чертов звук, что перекатывается на языке.       Майя сочувственно глядит на него и понимающе оставляет одного. Не в этот раз, правда.       Она, наверное, просто привычно морщится, и тем ярче выглядит его улыбка. Сияет жемчужным светом. Фэш усмехается, встряхивая длинными иссиня-черными волосами и по-ангельски невинно складывая ладони у груди.       Астрагора, кажется, спектакль не впечатляет, а вот новую его соседку на ближайшие — он надеется, всего лишь — несколько дней даже очень. Он слышит, как она неловко переступает с ноги на ногу, мнется и смущается. Слышит ее неровное сердцебиение — нервничает, первый день ведь. Слышит, как она осторожно подпирает собой стенку, не зная, куда деть трясущиеся руки.       Он вновь усмехается.       Это будет весело.

* * *

      Фэш несется к заветному стадиону в кромешной темноте, оплавленной светом редких-редких фонарей, скользит по грязному мокрому тротуару в своих черных мокрых кроссовках, считает зачем-то шаги про себя — тысяча второй, тысяча сорок второй…       Толчок — это и чужие потные ладони к кирпичной стене прибивают, и воздух из легких выталкивается резко, и противная тошнота к горлу подкатывает.       Фэш вскрикивает, непонимающе отбивается из всех своих последних сил, размахивает руками, но — но его, как бабочку булавками, отвратительными грязными руками прикалывают к стене, срывают новехонький рюкзак с плеч, и тот летит куда-то на мокрый асфальт. Дождь прибивает вьющуюся челку к глазам, и темнота въедается под веки.       — Только пикнешь — снесу тебе голову, — обжигающе шепчет незнакомец на ухо, почти чувственно прихватывает зубами мочку, скалится и проталкивает ладонь в штаны, ощупывая пах. — Сука, какого хрена? Так ты не девка?!       Фэша с силой бьют под дых, затем — под колени, и он валится под ноги этому насильнику, на скользкий тротуар, хватая ртом стылый воздух и захлебываясь дождевой водой.       Незнакомец вздергивает его за подбородок, больно тянет за волосы вверх, всматривается Фэшу в слезящиеся глаза и внезапно ухмыляется. Целует — до омерзения грязно, отвратительно.       — Впрочем, какая уже разница… будем считать, что удача не на твоей стороне, парень.       Время тоже. Улица, как назло, бесшумная, кричи — не кричи, и дождь заглушит любой шум.       Все это — фарс, нелепая, отвратительно-злая комедия, — обессиленно думает Фэш, когда получает хлесткую, унизительную, жесткую пощечину наотмашь и плечами валится на мокрый грязный асфальт. Насильник больше не церемонится: звенит тяжелой пряжкой ремня, оцарапав ему острой металлической кромкой живот, стаскивает с Фэша джинсы вместе с бельем, широко разводит ему ягодицы.       Фэш мечется, бьется, как пойманная птица, — носок грязных берцев врезается под треснутое ребро, и он всхлипывает, больше не сопротивляясь. Насильник связывает ему кисти рук собственным ремнем, затягивает туго петлю до онемения пальцев.       В груди у Фэша с пузырящейся темной кровью на губах клокочет липкий смех, эта бушующая недоистерика, что перерастает в самую настоящую, когда он поднимает голову к размытому в ночи далекому электрическому свету.       В мутное стекло фонаря с потеками горького дождя тревожно бьется мотылек — откуда он взялся, этот маленький самоубийца, в холодном лондонском октябре?..       А потом становится и вовсе не до смеха — в Фэша проталкивается твердый, возбужденный член, распирает изнутри стенки, давит, с силой давит, заполняя собой нутро. В челюсти упирается кожаная потрепанная перчатка, небрежно скинутая с руки, глаза заволакивает мутная пелена боли, и Фэш глухо, надрывно мычит, смаргивая соленые слезы вперемешку с горьким дождем. Сглатывает.       В какой момент он ломается снова?..       Наверное, в тот, когда понимает, что все уже кончено, не выбраться и не выкарабкаться никак. Понимает, что прав был чертов ненавистный Маркус Ляхтич, до самого конца прав был — а он, Фэшиар Диаман Драгоций, чертовски, чертовски обманут.       И Ником, солнечным мальчишкой, и всем этим блядским миром.       Фэш знает, разбитых людей никак не склеить, но сломать еще сильнее, в кружевное мелкое крошево, чертову стеклянную пыль, очень даже можно.       Прямо сейчас, в этот момент, когда все смешивается — холод, истерика, дождь и боль, толчок, еще один, сильнее. Толчок, толчок.       Смертельный.       И ветер ревет в ушах.

* * *

      Фэш лениво смотрит в потолок, пропитанный слепой чернотой, нащупывает рукой плед и укрывается. Подняться и закрыть кривую пыльную форточку откровенно лень — сил хватает лишь на то, чтобы вновь нажать на протертый сенсор и проиграть запись сегодняшнего разговора с Майей.       Василиса Огнева, та самая новенькая медсестра, словно читает его мысли — ступает легко и торопливо, подлетает к окну, напевая какой-то прилипчивый мотив, и ставит раму на проветривание.       Фэш почему-то думает, что она блондинка — милая, наивная и трогательно-миниатюрная, с большими яркими глазами, пухленькими губками, с улыбкой на репите, в нежно-голубой удобной униформе и каких-нибудь ярких кедах или балетках. Не ходит — летает на крыльях своей глупой наивности, искрится счастьем и позитивом.       Божий одуванчик во всем этом грязном дерьме.       Фэш помнит, как его привезли, уже очнувшегося, осознавшего, грубо осмотрели холодными руками в стерильных перчатках, оказали первую помощь и отправили на дальнейшее обследование. А когда все главные лондонские газеты успели по нескольку раз перемыть его сломанные и перебитые кости, наконец пришел Ник.       Все такой же солнечный, весь такой виноватый, с баночкой меда — у Фэша после произошедшего голос был тихий, хрипящий и пропадающий местами — он много скулил и кричал. Потом Ник стал приходить в компании какого-то дружка. А после и вовсе — перестал, лишь этот самый Маар захаживал иной раз.       Захаживает до сих пор.       — Расскажи о себе, — произносит Фэш, по привычке зажмуриваясь — поражается своей смелости (глупости).       Василиса останавливается, недоуменно застывает, а потом широко улыбается, жуя мятную жвачку — он слышит, как стучат ее зубы. Осторожно присаживается рядом с ним, Фэш думает — это точно уж лишнее.       — Ну, я около полугода назад закончила медицинский колледж, и…       — Нет, для начала опиши себя. Свою внешность.       — У меня светло-голубые глаза и медно-рыжие волосы, из-за которых в школе меня часто дразнили…       Василиса оказывается не глупой наивной дурочкой, а умной и начитанной, сильной духовно и до отвращения доброй, милой. Приторную сладость хочется соскребать со зубов.       Фэш впервые так сильно ошибается.

* * *

      Он чувствует, как сильные, чужие и ледяные-ледяные руки, облаченные в стылый осенний ветер и сигаретный дым, ломают его. Ломают по частям, по кусочкам. Разбивают на сотни-другие мелких осколков, искрящихся в этой темени.       Перед глазами покачивается фонарь, тонет бледным золотистым светом в темноте, — Фэш дрожит, зубами сжимает чертову перчатку, уже разорванную, пропитавшуюся сукровицей и слюной, давит рвущийся из горла дикий крик, беспомощно давит обжигающие слезы, льющиеся по щекам, царапает обломанными грязными ногтями и стертыми пальцами тротуарную плитку.       Под ранее чистеньким черным пальто, под не снятой закатанной рубашкой — огрубелая ладонь, оглаживающая его худую, плоскую грудь и сдавливающая жесткими шершавыми пальцами болезненно натертые припухшие соски.       Незнакомец хрипло стонет, прихватывает ртом Фэшу кожу на шее. И — отпускает.       Больше не поддерживаемый чужими руками, падает навзничь, валится на холодный мокрый тротуар, чувствует, как нестерпимо горячо, как отвратительно влажно у него меж собственных бедер, усыпанных багровыми пятнами будущих синяков.       Далеко-далеко на периферии сознания Фэш слышит, как тревожно скрежещет металл, царапая острым концом плитку тротуара, с трудом поворачивает голову — над ним зависает толстый ржавый прут арматуры, расплывающийся в далеком свете фонаря.       — Ты уж прости, парень, — он захлебывается болезненным сдавленным стоном, когда насильник пинает его под щиколотки, на которых болтаются не содранные до конца джинсы. — Я уже говорил, что сегодня не твой день? Спокойной ночи… малыш.       Первый удар приходится по ребрам, следующий уже по ногам — все его тело горит огнем, плавится бесконечной, накатывающей волнами болью, когда прут снова и снова рассекает ночной воздух Лондона.       Мотылек падает, трепещет опаленными крыльями, фонарь тревожно моргает желтоватыми бликами все чаще и чаще и, наконец, гаснет, медленно исчезая во тьме.       В голове в последние секунды бьется ехидное Марково «не заблудись по дороге, Драгоций». Заблудился, очень-очень заблудился. Так страшно и отчаянно, как никогда.       Фэш из последних сил сворачивается в эмбрион на мокром грязном тротуаре, накрывает разбитыми локтями голову, но прут опускается на затылок, снова и снова, — и Фэш проваливается в спасительную глубокую темноту вслед за светом погасшего фонаря и умирающим мотыльком со сгоревшими крыльями.