Темнота

Я — есмь. Ты — будешь. Между нами — бездна. Я пью. Ты жаждешь. Сговориться — тщетно. Нас десять лет, нас сто тысячелетий Разъединяют. — Бог мостов не строит. Будь! — это заповедь моя. Дай — мимо Пройти, дыханьем не нарушив роста. Я — есмь. Ты будешь. Через десять вёсен Ты скажешь: — есмь! — а я скажу: — когда-то…

      Он прислоняется к холодной стене. Под его ногами в старых стертых резиновых тапочках одиноко скрипит пол, одиноко воет ветер в щелях старого здания, одиноко смотрит Фэш прямо в темноту. Она не имеет ни края, ни конца, она холодная, пугающая, оплетает своими липкими щупальцами безвольное тело, сквозь глотку проникает внутрь. Останавливает дыхание. Останавливает сердце.       Больница уже осточертела только именно этим — постоянным бесконечным страхом, что с каждым месяцем только растет, только поглощает все сильнее. Страхом, что темнота поглотит полностью.       Коридоры все также пахнут отвратительной стерильностью хлорки и медицинскими бинтами, пахнут горькими лекарствами и безнадежностью, глухой ноющей тоской, прямо как в детстве, когда он, катаясь на велосипеде, расшиб себе лоб и провел в больнице несколько часов, пока его проверяли на сотрясение и всякие возможные напасти. Фэш всегда ненавидел больницы, а теперь — какая ирония! — буквально поселился в одной из них.       Василиса, как собачонка, бежит по первому зову — от нее сегодня пахнет прелой листвой, дождем и лимонной жвачкой. Ее кроссовки скрипят по идеально-чистому полу, концы волос бьют его по лицу, когда она стремительно разворачивается, и Фэш морщится.       Она улыбается — он это буквально чувствует, ведет его за ручку, как ребенка, к нужному кабинету — двадцать два шага прямо и семь вправо — маршрут въелся в подкорку сознания. Ежедневные осмотры становятся такими же естественными и привычными, как завтрак или чистка зубов.       — Я ведь из России, помнишь, я говорила? Ну и у нас осень, как легкая прелюдия перед зимой, поэтому сугробы лежат уже чуть ли не в середине октября, а потому все эти постоянные дожди для меня так непривычны… Я с детства привыкла к совершенно другому и…       — Василиса, сделай одолжение, ладно? Заткнись.       — Оу, как грубо, — тихо бурчит она, видимо, думая, что он ни черта не слышит. Василиса разбавляет его тьму своим ярким светом. Бьет по глазам и ушам — Фэш к такому не привык. Василиса звонкая, тонкая, мелодичная и изящная, он слышит это по ее шагам, по голосу, по неловким движениям. Неуклюжая иной раз, но в другой — грациозная до одури. Когда в своей стихии, среди склянок и баночек, рядом с больными, своими руками и тихим понимающим голосом творит волшебство.       Фэш творит только адский беспорядок — о нем наслышаны даже в родильном отделении, как о самом буйном и недовольном пациенте. Ему откровенно плевать. На все и всех.       А Василиса — Василиса такая девчонка еще, хотя двадцать два года минуло, хотя старше его на шесть лет почти. Она смеется ярко и звонко, о г л у ш а е т.       Теплая, милая, понимающая, ее — наверняка — ярко-ярко-рыжие волосы пахнут карамелью, карминовые губы так красиво растягиваются в улыбке — наверное. Фэш может только предполагать. Ну, и если совсем скучно, представлять.       Как она выглядит во время их разговора, какая у нее мимика, какой взгляд, какие эмоции.       Не все можно прочесть через голос и язык тела. Далеко не все.       Потом Василиса ведет его в палату, где он наугад тянется к форточке, промахивается и снова тянется, наконец распахивая окошко, ведущее на свободу. Вдыхает ледяной ветер, обжигающий горло, теряется в этом горько-сладком аромате осени, что навевает воспоминания о доме. О том самом доме, когда еще были живы родители, когда об Астрагоре он только слышал из редких разговоров, а дома всегда ждали теплые объятия и смех матери, ее сияющие глаза и колени, на которых так удобно сидеть, попивая горячий шоколад…       — Фэш, закрой окно, пожалуйста, — голос Василисы звучит неестественно громко, он так не привык. — Заболеешь, правда. Это только кажется, что тепло и ничего не будет, а я ведь за тебя отвечаю.       Он не реагирует, и Огнева, в конце концов, оттаскивает его от окна. Фэш чувствует ее недовольство — оно пахнет горькой полынной настойкой и терпкими травами, которые любит собирать Майя.       Майя… Точно, осталось ведь всего несколько часов.

* * *

      Фэш снова бредет по этим коридорам, снова задыхается от удушливого аромата медикаментов — забивается в легкие, мешает дышать, убивает и подавляет. За все то время пребывания в этих стенах он остается для него практически неизменным, лишь только усиливающимся с каждым днем, проведенным в кромешной одинокой темноте.       Каждый коридорный поворот, каждый широкий пыльный подоконник в тупике у занавешенного прокуренными полотнищами штор окна, каждую металлическую скамью с погнутыми, облупившимися сидениями Фэш уже знает наизусть. Знает щербатую потрескавшуюся плитку под подошвами тапочек, знает количество шагов до второй лестницы — ровно сто девятнадцать.       — Драгоций, скоро будем спускаться, — предупреждающе звучит голос Майи откуда-то спереди. Рядом молча бредет Василиса, аромат ее неуверенности, липкого цепкого страха ввинчивается в ноздри, дурманит голову — Фэшу знаком этот запах. Знаком до чертовой рези в глазах, до горького хриплого кашля.       Он преследует его ежедневно, и не деться никуда.       Палату, мимо которой они проходят, взрывает визг аппаратов, и Фэш отстраненно думает — сейчас набегут. Сначала суетливые медсестры и медбратья, потом неторопливые врачи, а за ними — наверняка — несчастные родственники и похоронное бюро.       Мрачные мысли дают немного свободы — позволяют едко усмехнуться, и Фэш на минуту забывается.       По привычке протягивает руки. В ладонь, как всегда, толкается резная деревянная балясина лестницы, гладкая-гладкая, отполированная множеством чужих прикосновений.       Шаг вниз, еще и еще… ступни привычно находят под собой опору, Фэш ведет самыми кончиками пальцев вдоль перил, потом и вовсе опускает руки, засовывая их в карманы толстовки — не видит никакого смысла в ненужной страховке.       Не видит.       Какая наглая самоуверенность.       Шаг, шаг, снова шаг… в пустоту.       Тело летит вперед, считая собой ступени, Фэш отчаянно цепляется за металлические прутья и с глухим стоном валится к изножью широкой лестницы, ртом глотая поднявшуюся колючую мелкую пыль. Уже наученная горьким опытом, Майя останавливается и замирает в ожидании у очередного поворота, четко и немного нервно отбивая острыми ноготками ритм по окрашенной стене.       Василиса, глупая наивная дурочка, летит ему на помощь, помогает подняться, а он шипит на нее, шипит и практически воет. Он сам, сам. Не беспомощный мальчишка, уже взрослый. И ходить по лестницам уж точно умеет.       Не впервые ведь.       И коленки вот так в кровь разбивать, будто биться лбом о пуленепробиваемое стекло — все без толку, и доказывать из раза в раз — себе в первую очередь, что он и так со всем справится. И так… когда вокруг смыкается всепоглощающая тьма.       Фэш всегда боялся темноты.       Какие детские, воистину наивные страхи…       Василиса ведет его под ручку, Майя вновь обреченно вздыхает, и в угнетающем молчании они наконец доходят до палаты. Фэш отсчитывает три с половиной шага и падает на холодное шершавое покрывало, сминает его, сбрасывая с ног резиновые тапочки и швыряя их куда-то в дальний угол комнаты.       Воздух пахнет мокрым снегом и морозом — форточка распахнута настежь, и обжигающе ледяной воздух лижет босые ступни. Недалеко от кровати мнется Василиса — он чувствует ее неловкую поступь и цитрусовый аромат лимонной жвачки, которую любит Захарра.       От нее всегда пахнет также. А еще горячим шоколадом, свежими пирожными и книгами — этот аромат, куда примешиваются ее любимые пряные духи, он не спутает ни с чем. Как на яву слышится тихий шелест перелистываемых страниц, скрип черной шариковой ручки по ярко-зеленому стикеру, когда Захарра решает сделать пометку, щелчок магнитной закладки, сжевывающей очередную страницу.       Фэшу тоскливо. Он отворачивается предполагаемо в сторону окна, цепляет пальцами ног плед и прикрывает глаза.       Впрочем, ничего не меняется.       Никогда.

* * *

      Он старше на три года, умный, красивый и до ломанных пальцев… мудак. Блять. «Блять» — потому что Фэш с легкостью цепляется взглядом за высокую фигуру, широкие сильные плечи, светло-пепельные волосы, чуть длинноватые, вьющиеся на концах, узкое загорелое лицо, глаза на котором — черные омуты. Затягивают внутрь, обнимают ласково, а потом топят, одновременно разрывая глотку.       Маркус Ляхтич пересматривает стопку книг в библиотеке академии, тихо шелестя страницами, так аккуратно, что и придраться не к чему. Он выделяется четким силуэтом аккурат напротив окна.       Фэш чуть щурится, и глаза слезятся.       Но слезятся они от того, что кислота разъедает нёбо от горючего отчаяния.       Он воет ночью в подушку, кусая кулаки, а изнутри всё выворачивает болью. Господи. Господи, блять, за что.       Ему снится, как через грудь прорастают розы. Пропарывают тело от спины насквозь, режут шипами и расцветают, издевательски-красные, точно такого же оттенка, как кровь, как губы Маркуса Ляхтича. Наглые и бесстыдные, как эта грёбанная ухмылка. Колючие, как взгляд холодных чёрных глаз.       Ему снятся эти радужки, океанами, вместо роговицы — склизкая, вязкая, клейкая субстанция, и его затягивает с первой секунды. По колени, по бедра, по грудь, по шею — а он, как обычно бывает в кошмарах, не может кричать. А еще он, кажется, плавится и мерзнет одновременно, все внутри сворачивается липким комом собственной ничтожности и рвется глоткой наружу, так что «выблевать легкие» перестаёт быть красивой метафорой.       Надо проснуться. Он видит сердце в своей груди, изгрызенное червяками и личинками.       Надо проснуться. Мозг, разобранный на детали, изъеденные ржавчиной по краям.       Надо проснуться.       Проснись, Фэш. Ну же, проснись!       Лежит в холодном поту и смотрит, не мигая, в слабо фосфоресцирующий потолок.       Он видит его каждый чертов день этого утомительно-долгого лета в поместье Драгоциев. За завтраком, потом на занятиях и в библиотеке. И после — смежная комната, очередной рассказ от Астрагора о том, какой Маркус хороший, замечательный, как подходит на роль наследника. Берите пример, юные Драгоции!       Фэш отчетливо слышит зубной скрежет — не только свой, но и Рока, что стоит рядом.       Последние несколько дней он не ест и едва ли спит — питается одной лишь дикой ненавистью и едкими отчаянными кошмарами, в которых глаза Маркуса Ляхтича.       И его губы. Карминово-алые, чуть припухшие, прикушенные и такие горячие, пульсирующие и горько-сладкие…       Так проходит август. А потом — академия, и Фэш снова сходит с ума. П о с т о я н н о.       Зубы сводит от ненависти и приторной улыбки, которой он одаривает Маркуса при встрече. Но к тому, в конце концов, примешивается еще что-то. Фэш еще, правда, не разобрал, что именно. И не собирается.       В его мир врывается эта чуть косая поступь, вечно склоненная над книгой голова, а еще — черт возьми, он сходит с ума — очки прямоугольной формы с тонкими прозрачными стеклами. Такие аккуратные, такие… в стиле Ляхтича.       И Фэш грубит ему каждый раз при встрече, посылает к черту и сбегает из академии, постоянно слыша одно «Астрагор будет недоволен, Драгоций». Такое едкое, чуть шипящее на его фамилии, протянутое с издевкой. И каждое слово на звуки хочется разобрать и запомнить так, чтобы в подкорку сознания въелось. Звучало каждый раз в голове перед сном.       Будто ему мало.       А потом все сумасшествие вдруг прекращается. Потому что прекращается сам Фэш.       У Ляхтича девушка в далекой Шотландии — он узнает это случайно, от Захарры, — а у Фэша сломанные ребра, сотрясение мозга, сбитые в кровь костяшки пальцев, суд в ближайшем будущем и диагноз — психосоматическая слепота.       Вот и все.

* * *

      Василиса заходит в палату тихо, со скрипом двери и чуть заметным ароматом ментоловых сигарет — отвратительная привычка Майи, когда та нервничает или злится, чтобы поумерить пыл.       — Через несколько минут придет мадам Майя, — почему-то шепчет она, и Фэш чувствует, как кровать прогибается под ее весом где-то посередине. Он чувствует бедром ее торчащие кости и думает — совсем не кормят, что ли? И как только на работу медсестрой приняли?       Она чуть отклоняет спину, и Фэш шипит, накрывая ладонями ноющее колено, чувствуя, как меж пальцев стекает вязкая теплая кровь.       — Я видела, что ты травмировался, когда упал с лестницы, — Василиса осторожно накрывает его руки своими. — Просто позволь мне посмотреть.       — За тридцать баксов можешь даже фотку сделать и поставить себе в рамку на прикроватную тумбочку, — язвит Фэш, но, тем не менее, от предложенной помощи не отказывается.       С Василисой он пересаживается на деревянный стул у подоконника — поближе к свету — и, морщась, выпрямляет ногу. Её ловкие пальцы закатывают штанину, легкими, мягкими прикосновениями ощупывают припухшую горячую кожу вокруг.       — Слава богу, не вывих — просто сильный ушиб. Не возражаешь, если я перебинтую?       У Фэша на языке — сотня гадостных колкостей. У Фэша в глубине души — странное, теплое чувство благодарности, медом разливающееся изнутри.       — Не возражаю, — тихо отвечает он и откидывается на подушки.       Василиса протирает кровь и края раны смоченной антисептиком ваткой — Фэш кусает губы, но терпит, — перевязывает колено слоями плотных бинтов и расправляет закатанную штанину. Он чувствует ее осторожное дыхание на своей коже, сосредоточенный взгляд — хоть и не в и д и т. И ее мягкую улыбку. Та, против обыкновения, не раздражает.       И Фэш готов даже улыбнуться в ответ, но уютную тишину разбавляет легкий стук Майиных костяшек о старую скрипучую дверь.       — Драгоций, у вас посетители.       — Пусть заходят, — устало шипит он, потому что — блять, достали.       Думает, что это Рок с очередной проверкой, посланный Астрагором, как всегда.       Фэш расправляет спешно наброшенный на колени тонкий шерстяной плед и выжидающе складывает ладони на коленях.       — Если Майя опять нажаловалась на меня, — занимает он оборонную позицию: вновь щетинится, скалит зубы, пряча неуверенность, липкий клубящийся страх и острое чувство стыда изнутри за агрессией и бранью. — То повторю ещё раз: я не собираюсь мочиться в утки только потому, что на процедурах меня не выпускают из кабинета. Я в состоянии сам о себе позаботиться! Я неплохо ориентируюсь в пространстве больницы!       — О, я в этом нисколько не сомневаюсь, братец, — слышит едкое и успокоенно выдыхает: наконец-то!       Подрывается с места, откидывая плед, бредет наощупь, едва не врезаясь в кровать — слышит за спиной торопливые шаги Василисы и ее обеспокоенно-предупредительный вскрик, и наконец зарывается лицом в мягкие шелковистые волосы, что пахнут шоколадом и имбирем — острое, пряное сочетание.       Очень в стиле Захарры.       — Будь уверен, мы здесь не за этим, — добавляет младшая Драгоций почти ему в ухо. Она за полгода вымахала — уже почти до него достает, хотя раньше была мелкой и верткой, за что он прозвал ее шилом в заднице. Она им и была, воистину.       — «Мы»? — выдыхает настороженно.       — Один твой друг из академии изъявил желание навестить тебя, — тихо говорит она и звонко, но также тихо смеется. Фэш замирает.       Легкие затапливает колотым льдом, и дыхание отчаянно сбивается. «Друг» все также пахнет чернилами, дождем, книгами и зеленым чаем. Фэш чувствует кожей этот его взгляд, который теперь неотличим от того, что он видит повсеместно. Это та самая чернота, что затягивает своими щупальцами и давит-давит-давит.       Маркус Ляхтич чуть неловко усмехается и, наверное, лохматит свои длинные волосы картинным жестом — Фэш представляет это так отчетливо, что забывает обо всем.       И его губы. Эти самые, багряные, прикушенные, зацелованные, чуть припухшие.       И растрепанные волосы — чистое жидкое серебро, что на свету переливается так нереально, так красиво, до сумасшествия.       Фэш ненавидит вот это вот все.       И — неожиданно — чувствует, что не он один.       — Добрый день, Ляхтич, — в голосе всегда милой и доброй Василисы неприкрыто сквозят яд и напряжение.       Они знакомы?..       — И тебе, малышка Огнева.       И как же это он сразу не догадался, не связал — хочется отчаянно злиться на самого себя и выть от досады.       — Мило, — голос хрипит, выдавая его с головой. — Огнева, да, рыжая? Очень даже мило. Знаете, идите-ка вы все к черту.       Он проходит мимо, задевая ногой прикроватную тумбочку и острым плечом — сильное Ляхтича. Чувствует приглушенный мятной жвачкой запах сигаретного дыма, морщится и скрипит резиновыми тапочками по полу. Громко хлопает дверью и идет куда-то наугад, даже не пытаясь определить направление и по привычке считать шаги — слишком зол для этого, слишком глуп.       Чувствует себя еще совсем глупым подростком, что вообще ничего не смыслит в жизни, в других людях.       Вспоминает мягкий успокаивающий голос Василисы и останавливается. Шипит сквозь зубы проклятия и с силой бьет по стенке кулаком. Чувствует — останется вмятина.       И ему так чертовски плевать на это.       Еще и костяшки пульсируют болью, окропляют чистый стерильный пол горячей соленой кровью.       Фэш скалится куда-то в пустоту.       — Придурок ты, Драгоций, — слышит откуда-то справа. Наугад показывает средний палец и сползает по стенке.       Слезы не катятся из глаз только потому, что стыдно рыдать, как девчонка, в присутствии Ляхтича. Лучше потом, когда не увидит никто, за закрытыми дверьми, ночью, в одиночестве.       Фэш глотает горький комок молча, буквально ощущая усмешку Маркуса. Ему кажется, тот совсем не изменился. И от этого становится жутко, на самом деле.       — Отсоси, Ляхтич. И свали уже нахер.       И ведь не было его эти два года — так хорошо было. А теперь чего он? Зачем появился, зачем вновь все портит?       У Фэша перед глазами чернота, серебро чужих волос и синева летнего неба, окаймленного сахарной ватой облаков. Он горько усмехается и зарывается лицом в свои острые коленки, одна из которых кажется шариком из-за заботливо наложенных Василисой бинтов.       — А я думал, ты повзрослел за эти годы, Драгоций. Видимо, ошибся. Что ж, до свидания.       — Нахер, Ляхтич, нахер, — его голос приглушенный, но все равно звонко-злой. И немножко жалкий, но Фэш надеется, что этого не слышно.       Он прикрывает глаза, чувствует, как намокает мягкая ткань старых штанов от горьких горячих слез, и захлебывается всхлипом.       Блять.       Ляхтич уходит.

* * *

      Василиса лежит на его кровати. Это так по-блядски нагло, но у него даже нет сил возмутиться. Мурашки лениво ползут по замерзшей коже и заставляют ежиться.       — Твоя сестра оставила шоколадку — она в холодильнике в общей столовой, — какую-то тетрадь — лежит на тумбочке — и передала, дословно: «если этот поганец вновь надумает впадать в истерику, звоните мне», — ее голос звучит устало. Фэш чувствует: ей тоже все это надоело, вся эта идиотская жизнь, что то и дело подводит к отчаянию, к самому краю.       И хочется орать истошно. Но — сил нет и на это.       Он слепо идет на голос, забывая привычно отсчитать три с половиной шага, и падает на кровать рядом с Василисой. Та располагается удобнее и принимается ворошить, лохматить и творить прочие непотребства с его волосами — совершенно материнский, заботливый жест, но его все равно отчего-то бросает в дрожь.       Он млеет под ее аккуратными пальцами, распутывающими колтуны во вьющихся смольных волосах с каштановым отливом. По крайней мере, такими они были, когда он в и д е л.       — И, естественно, не оставила номер, по которому звонить.       — Конечно же.       Василиса пахнет липовым медом, соленой карамелью и все той же опостылевшей цитрусовой жвачкой, которую жует так тихо, что Фэш и не слышит. А слух у него чуткий.       — Слушай, Фэш, я не знаю, что тебя связывает с Марком — да и знать не хочу, — но не смей убиваться так из-за этого придурка. Ты, конечно, еще глупенький сентиментальный мальчишка, но такой охуенный. Он просто не достоин тебя, запомни.       Василиса улыбается мягко, — он представляет это. И как прикасается губами к его затылку, а потом к щеке, к губам, к шее.       Он даже не задумывается над смыслом произнесенных ею слов — задумается завтра. Русские — люди загадочные, и язык их — потемки. Ногу сломаешь. А то и обе.       — В общем, спокойной ночи.       Фэш зарывается лицом в подушку, краснея. Где сейчас были его мысли?..       — Спокойной, — хрипит он, и когда Василиса уходит, предварительно потушив свет щелчком выключателя — хотя ему, вообще-то, плевать на этот горящий свет, воет совершенно безумно, вгрызаясь зубами в ткань наволочки.       Будто бы ему одного Ляхтича мало было.

* * *

      Напарник Майи, Питер, остается абсолютно таким же, каким Фэш запоминает его полгода назад, — необъятно широким, мягким, добродушным, колким от щетины и пахнущим сладкими пышными суфганиет, политыми топлёным шоколадом и посыпанными мелкой сахарной пудрой.       — Привет, Фэшиар, — он приветственно его обнимает, колет своей бородой ему щёки и шею. — Есть жалобы?       — Есть, — скалится Фэш, ногой ищет стул. — Я нихрена не вижу, вы представляете?       Рядом едко усмехается Майя, привычно радуясь возможности понаблюдать за тем, как юный Драгоций изводит не только ее одну. Питер только кашляет в кулак, снимая с переносицы свои знаменитые круглые очки с помятыми дужками, а Фэшу на плечо с размаху опускается тяжелая рука. Снова будет синяк, — отстранённо отмечает тот и поворачивает голову.       В нос бьёт удушающая смесь аромата сладких гранатовых духов, притуплённых морозным воздухом, свежих кислых зелёных яблок и сладкого чёрного чая с лимоном — щедрой, доброй щепоти заварки на полчашки кипятка.       — О Боги, ну что за дерзкий мальчишка, — с раздражением отмечает Хронимара и сурово треплет Фэша по макушке. — С другой стороны, это не может не радовать: огрызается — значит, идет на поправку.       — Он уже третий год идет на поправку, но что-то никак не дойдет до финишной черты, — доносится сбоку ворчливый прокуренный голос Астрагора. Он, как всегда, холодный и ослепительно-острый, хриплый, скрипучий, пугающий.       Фэш знает, что в углу кабинета примостился Ляхтич — чувствует аромат американо и мятной жвачки, что исходит от него. Так всегда пахло в библиотеке академии во внеурочное время.       — Процесс реабилитации иногда занимает долгие годы, — вздыхает Майя, плотно закрывая за собой дверь.       — Вы, кстати, присаживайтесь, Драгоций, — под колени мягко упирается деревянный табурет, и Фэш опускается на жесткое узкое сидение, широко распахивая невидящие глаза.       Майя аккуратно обнимает ладонью его лицо, большим пальцем прижимает челюсть, — под дрожащие веки льются капли, чуть разъедающие слизистую, катятся вдоль скул, будто слёзы.       — Подбородок — на металлическую выемку, как обычно.       Фэш подчиняется, занимая привычное положение возле аппарата, и чувствует, как неприятно стягивает солью глаза.       Спустя томительный (мучительный) долгий осмотр офтальмолог выводит результаты с компьютера на печать и невольно хмыкает, шелестя хрустящими бумажными листами.       — Драгоций, сделайте одолжение, выйдите в соседний кабинет к той девушке, Василисе. Питер, проводите его, пожалуйста, — внезапно серьезным, строгим тоном говорит Майя, и Фэш напрягается, каменеет безотчетным ужасом внутри — неужели все настолько плохо?..       — Я что, не имею права знать свои результаты анализов? — яростно возмущается он.       Питер помогает встать из-за прибора, мягко берет Фэша под руку, несмотря на отчаянное сопротивление, и в несколько широких шагов силой выводит за дверь, чуть толкая в спину меж острых сведённых лопаток.       Аккурат в мягкие объятия Василисы, что тут же усаживает его на жесткую лавку с потрескавшимся кожаным сидением, которое он колупает ногтем, нещадно портя больничное имущество.       Дверь захлопывается — и в воздухе повисает тревожно звенящая тишина.       Фэш чувствует, как колотится, взволнованно бьется собственное сердце, аритмичным пульсом отдает в висках, и отрывисто приказывает Василисе:       — Купи мне попить внизу.       — Что, прости? — она, вероятно, глубоко погруженная в свои мысли, не сразу расслышала дерзкую полупросьбу.       — Принеси мне из автомата возле регистратуры газировки, блять! Ты мне помощник или надзиратель, твою мать?! Или мне самому сходить?       Василиса удивленно молчит — Фэш на себе чувствует ее удивленный расстроенный взгляд. Колкое, неловкое извинение уже вертится у него на языке, когда она вдруг легко поднимается и невесомо кладет ему ладонь на плечо — прямо поверх синяка.       — Я уже спускаюсь. Тебе вишневую или виноградную?       От теплой, почти сестринской улыбки в голосе у Фэша вспухает ком в горле, и он, отворачиваясь торопливо, неопределенно машет рукой — любую, мол, только побыстрее уйди.       Василиса выходит из кабинета, и Фэш тут же в несколько осторожных, тихих шагов добирается до соседней двери с консилиумом врачей и родственников и обращается в абсолютный слух, ловя каждое брошенное слово.       — …Нет, мадам Столетт, нет. С верным диагнозом я определилась еще около года назад. И для меня этот самый диагноз еще более неутешителен и сомнителен, чем какой-либо другой.       Майя шелестит плотными листами бумаги, перекладывает их один поверх другого, — Фэш знает, что таким образом доктор настраивает себя для серьезного разговора.       — Какой же, доктор Паркер?       — Истерическая слепота, мистер Драгоций. Формально глаза Фэшиара в полном порядке — зрачки допустимой ширины, глазное дно в норме, есть нужная реакция на свет. Импульсы тоже присутствуют. Нет только желания видеть.       — Хотите сказать, что мальчик симулирует?       — О, нет-нет, ни в коем разе! Это чистая психосоматика — защитная реакция организма на стресс, либо на внутренний конфликт, может быть, на обиду, не знаю.       — Даже на обиду?       — Разумеется. Катализатором могло послужить любое событие, Хронимара. Даже такое жуткое, страшное, — Майя сильно понижает голос, и Фэш едва-едва может расслышать ее сбивчивый шепот: — как то… то, что случилось в тот злополучный вечер два года с лишним тому назад.       — Но его травма головы…       — Травма тут явно не при чем, иначе многочисленные обследования показали бы хоть малейшее отклонение. А в данном случае налицо медицинский каламбур — физически пациент полностью здоров. А вот психологически — вряд ли. Лорд Драгоций, леди Столетт, вы точно уверены, что Фэшиар ничего не помнит?       — Совершенно ничего, доктор Паркер, — по крайней мере, он говорит об этом при каждой встрече, — громко вздыхает Хронимара Столетт. — На все вопросы племянник моего бывшего мужа утверждает, что его последнее воспоминание о том вечере — полупустой грязный вагон метро и группа Fall Out Boy в наушниках. И всё.       — И что теперь? Ждать, когда его излечит время? — нервно высказывает Астрагор, встает со стула, прохаживается вдоль стены, чеканя четкий шаг.       — Нет, мистер Драгоций, увы, не оно. За два года Фэшиар Драгоций имел возможность вернуть себе воспоминания — и он бы наверняка это сделал, если бы вы оба так не оберегали его от любого стресса. Теперь поможет только чудо.       — Чудо? Вы это серьёзно, Паркер? Все, что нам теперь остается — это просто верить в чудеса, как детям малым? — громко хмыкает Астрагор.       — Серьёзнее некуда, мистер Драгоций. У Фэша было полно времени — больше, чем два года, но Фэш ими не воспользовался. Никаких признаков улучшения. Со слов многих медсестер, Фэшиар часто жалуется на фантомные боли. Но ему не помогают ни обезболивающие, ни транквилизаторы, ни седативные препараты. Психосоматика — наука не до конца изученная. Я практически полностью уверена, что Фэш — быть может, осознанно, а быть может, и нет — подавляет свои проявляющиеся воспоминания, и это полностью отражается на его зрении. Анализы в полном порядке. Увы, но я повторюсь — моя помощь как офтальмолога здесь бессильна. Фэшиар должен пройти полный курс у психолога.       — Это бесполезно. Мы нанимали уже трех специалистов. Все в один голос твердили, что с Фэшиаром, несмотря на замкнутость, всё в порядке.       — Значит, не тех нанимали, мадам Столетт! — Фэш слышит глухой стук кулака по столу — звенит тоненькая ложечка в кофейной чашке. — Да с первого полувзгляда понятно, что Фэш полностью погружен в себя и свои проблемы. Подростковый мир совершенно иной, не такой, как у взрослых. Максималисты, активисты, любители делить все пополам на строгое черное и строгое белое, не приемлющие никаких полутонов и нюансов… Любая сталь, пусть закаленная испытаниями и болью, может треснуть и рассыпаться в мельчайшую пыль.       Фэш слышит, как скрипит по ламинату кресло, отъезжающее от стола, и торопливо шарахается, отскакивает от двери.       Нога цепляет какой-то провод, предательски растянутый вдоль пола, и Фэш, балансирующий на ребре стопы, все-таки неуклюже падает, бьётся об острый угол стола, вновь приземляясь на многострадальное ушибленное колено.       — Боже мой, Драгоций, неужели вы даже десяти минут не можете усидеть на месте? — Майя, появившаяся из-за распахнувшейся двери, тянет Фэша на себя, подставляет собственное плечо как опору.       Оскорбить ее Фэш не смеет — подчиняется, осторожно поднимается, невольно подволакивая больную ногу.       — Как Василиса вообще это допустила? Кстати, а где Василиса, Драгоций? Почему она не в кабинете? Сейчас же впаяю ей выговор!       Майя злится, неприятным, колючим взглядом ощупывает Фэша.       — Василиса вышла по моей просьбе, — сознается он нехотя, высвобождается из чужих обжигающих рук. — Я сказал, что хочу пить, и послал ее вниз за газировкой.       — И зачем?       — Потому что я, блять, хочу колы, вот зачем! Ну что за допрос! — вспыхивает Фэш. Чертово колено уже не пульсирует — откровенно печет, жалит болью, и он чувствует, как вниз по голени скользит горячая кровь, пропитывая штаны. — Можете мне выговор впаять, если не терпится — одним больше, одним меньше, какая, к черту, разница…       — А вот и я! — радостно объявляет Василиса.       Фэш протягивает руку в ее сторону: в ладонь толкается ледяная запотевшая банка. Он с остервенением сдирает тугое жестяное кольцо, до мяса обламывая ноготь, и в несколько долгих глотков осушает омерзительно сладкую вишневую газировку.       — Что там со мной? — уже спокойнее интересуется Фэш, сжимая опустевшую банку в мелко подрагивающих пальцах. Солжет ему Майя или скажет, наконец, правду?..       В воздухе ощутимо разливается чужое напряжение, и Фэш с досадой, с обидой понимает — не скажет. Снова его берегут, кутают в гиперопеку и формальную, обманчивую заботу, как малое наивное дитя. Защищают от внешнего мира и любых новостей.       — Ничего особенного, Драгоций, по крайней мере, из того, что вы не знаете. Ваше состояние достаточно стабильно, но не хватает полного тщательного медицинского обследования, чтобы подтвердить результаты.       — Да вы что? Снова подтвердить? В который — в четвертый, в пятый раз? — фыркает Фэш насмешливо. — А я искренне думал, что вы херни не скажете — хоть на этот раз.       — Драгоций, да как вы смеете!       — Но она же и правда не сказала, — удивляется чуть поодаль Василиса, и Фэш поворачивает голову влево, даже смотрит на нее с небольшим интересом.       …Ему кажется, что он с м о т р и т.       На самом же деле, Василиса находится по его правую руку.

* * *

      Маркус нагоняет их с Василисой уже почти у самой палаты, колет взглядом — Фэш чувствует это так отчетливо, что мурашки по телу бегут. Буквально впечатывает его в гладкую окрашенную стенку глазами.       — Василиса, будь добра, закрой дверь с обратной стороны и прогуляйся до буфета, — говорит Ляхтич, входя в палату следом за ними. Фэш безразлично падает на кровать, отворачивается к окну… или пытается делать вид, что безразлично.       Василиса же хмыкает, ворчит что-то неразборчиво и тихо прикрывает за собой дверь.       Ляхтич садится рядом, и Фэш сходит с ума, но старается не подавать вида. И сердце стучит так… будто пытается наверстать, догнать, будто сорвалось с предохранителя и тарабанит в груди оглушительно, со всей дури.       — Я ведь почему приходил вчера, Драгоций. Давай будем честны: твои шансы на восстановление зрения откровенно малы, да и ты не стремишься за них хвататься.       Фэш слушает его голос, хриплый, чуть бархатный, такой приятный слуху… он совершенно точно сходит с ума.       Вновь и вновь.       И вот ощущает это самое — сладкая горячая ненависть вскипает в венах и артериях, бурлит и отчаянно плещется, поступая в самое сердце.       — И я хочу тебе помочь, Драгоций. Помочь научиться жить.