Темнота

этот город пронзён ноябрём до крыш, все дороги ведут в белоснежный сон: в нём ты снова со мной до утра не спишь, в нём судьбы не вращается колесо; мы идём по дворам, нам на плечи — снег, а в наушниках звуки «my valentine»… в нём мы не расстаёмся в моей весне, в нём меж нами нет ни границ, ни тайн. всё так просто — в моей есть твоя рука, ты смеёшься, а я на тебя смотрю. мне с тобой вся печаль моя так легка, и с тобой я скучаю по декабрю: жду его, как и ты, чтобы был уют и зима проводилась уже не «без»; я иду домой — ведь меня там ждут, я иду домой… я иду к тебе. и твои объятия — терпкий мёд, мягкий ворс и ромашковый тёплый чай. я с тобой поверю, что всё пройдёт, я найду пристанище у плеча… (с)Декабрь

      Его руки безумно-изящные, тонкие, аккуратные. Они прячутся под теплыми свитерами, кутаются в плед, обнимают вот так со спины, что звезды из глаз, что воздух искрит напряжением и вдохи теряются между выдохами.       Фэш все это чувствует, ощущает. Он долго щупает косточки на запястьях, острые локти, красивые длинные пальцы, вдыхая чуточку ядовитый сизый дым.       — Косяк?       — Подарок одного хоро-о-ошего друга, — тянет Маркус, улыбаясь. Фэш чувствует эту его улыбку — такой он обычно одаривал Драгоция в моменты неудач, так, что зубы скрипят и кулаки невольно сжимаются. Но сейчас — сейчас наоборот все. Он сходит с ума от этой улыбки.       Ведь этот вечно правильный Ляхтич сейчас сидит в его палате, целует его губы и делится с ним травкой, и прознай об этом Астрагор, им обоим оторвут голову.       Ему сейчас рвет голову.       И сейчас на все так блестяще плевать, что Фэш лишь счастливо жмурится, думая о том, что временная медсестричка вернется лишь через два дня, потому что сама выпросила у него выходные, попросив не распространяться перед начальством. У него ц е л ы х д в а д н я, чтобы побыть с Маркусом, чтобы узнать его, чтобы наконец рисковать, пока есть возможность.       Жалеть и убиваться он будет потом.       Знает наверняка — потом будут утешительные объятия Захарры, сочувствующая Василиса со своим «я же предупреждала» и Маар, у которого всегда припасены ехидный кошачий взгляд и не распакованная пачка какао, которое непременно следует заварить и опробовать с мягкими яблочно-коричными булочками из буфета на первом этаже.       Знает, потому что с такими, как Маркус, иначе быть не может. Просто потому что он рациональный, умный, расчетливый, ему не нужны маленькие влюбленные мальчики, и вообще, это просто н е з а к о н н о. И бессмысленно.       А еще попросту тяжело. Фэш ведь не просто маленький влюбленный мальчик, он слепой и больной на голову влюбленный мальчишка, у которого мысли о суициде перемежаются с теми, в которых размышления о том, что надеть завтра утром.       Ляхтич обжигает горячим дыханием его обветренные, все в ранках от собственных зубов — чертов селфхарм — губы. Сцеловывает с них стон, зарывается в кудряшки чернильных волос своими потрясающими пальцами. Они — просто произведение искусства.       Сам Маркус Ляхтич — чертово произведение искусства.       Фэш слепо нашаривает его шею, что находится в открытом доступе, потому что Ляхтич уже давно отбросил свой немного растерзанный руками Драгоция свитер. Он припадает к ней губами, слизывает с пульсирующей венки кристаллики соли.       Ляхтич — настоящий наркотик. Хуже этой дрянной травки.       И Фэш слишком долго страдал от дикой ломки, чтобы хоть на миг оторваться.       Облизывая, кусая и целуя следом, он оставляет на шее Маркуса следы, метя его своими зубами и влагой слюны, в раздававшихся откуда-то сверху благодарственных стонах находя для себя награду за смелость, через показавшиеся секундой минуты решаясь двинуться дальше.       Грудь Ляхтича буквально вибрирует, встречая поцелуи Драгоция на своей влажной коже, отражающимися на губах ударами сердца дрожавшего под ними парня, признаваясь Фэшу в его желаниях и чувствах.       Сжимая твердые ребра Маркуса пальцами и царапая его бока ногтями, Фэш считает торопливые удары, кончиком языка обводя соски по кругу и рисуя между ними слюной тонкий мостик.       Блестевшей прозрачной влагой ниточкой спускаясь к пупку.       Он сходит с ума, кажется, намного больше, чем тот самый Ляхтич, потому что чертовски, чертовски не верит в происходящее. Они оба сумасшедшие. Нелепые. Глупые.       — Стой, — задыхаясь, на полу-выдохе произносит Маркус. Фэш продолжает целовать-целовать-целовать его напрягшийся плоский живот, пока Ляхтич не зарывается пальцами в его волосы снова и не оттягивает с силой его от полоски мягкой кожи, которую он не видит, но мечтает ощущать.       Фэш думает: вот оно, все, да, пришло? Конец, да? Сердце, ты там еще не разбилось на осколки в очередной раз? А пора бы.       — Стой, — вновь повторяет Ляхтич. — Только не сейчас, не так.       Фэш чувствует, как на глазах выступают горячие слезы, ощущает их губами, они остро-соленые, пряные и чертовски горькие. Рядом с ним Ляхтича не удерживает даже косяк.       А чего он хотел? Слепой несчастный мальчишка, который даже не может знать, насколько отвратительно он выглядит. Насколько худые эти руки-тонкие-птичьи-косточки, насколько огромны тени под блеклыми глазами и насколько сильно впали щеки. Насколько ужасно выглядят тонкие ноги с болтами-коленками и широкими спадающими штанами, что когда-то были его размера, а теперь перешли в разряд домашних.       У него теперь все домашнее. Забавно, ведь у него даже чертового дома не существует.       А Ляхтич вдруг крепко сжимает его узловатые запястья и сцеловывает слезы с ресниц. Все он видит.       Играет с его чувствами, чертов мудак.       Фэш некстати вспоминает, что у Маркуса девушка в Шотландии. Или в Германии. Захарра описывала ее, когда та бывала в поместье Драгоциев — изящная лань с чернильно-черными ресницами, хрупкими птичьими ключицами, что виднеются сквозь кружево платья, и смольными волосами, собранными в изящный пучок, из которого выбиваются вьющиеся пряди.       И глаза — изумрудно-зеленые, каких никто никогда не встречал.       А еще она совершенно здоровая, не дефектная и и д е а л ь н а я. С ней не будет осуждения от общества, с ней не будет проблем от Астрагора, одно лишь одобрение.       Так что же ты забыл здесь, в дождливом сыром Лондоне, Ляхтич?       Что ты забыл в компании дефектного мальчишки, от которого одни лишь проблемы?       Маркус отвечает через секунду — опаляет горячим влажным дыханием ткань его спортивных штанов, сминает ее возле швов по бокам и стремительно стягивает.       Фэш боится дышать. В солнечном сплетении у него вновь раскрываются-распускаются бабочки цвета берлинской лазури.       Они разлетаются, яркими синими вспышками размывая плещущуюся океаном темноту вокруг него.       Сердце пульсирующими толчками бьётся у самого горла — Драгоций прячет смятённое лицо за отросшими волосами, украдкой смахивает соленые слезы, вновь выступившие на глазах. В этот раз скорее от неверия.       Внезапно хочет сдохнуть — ведь он жалкий неумеха, глупый, несчастный подросток. Ляхтич, наверняка, не такой.       Наверняка.       — Послушай, Фэшиар, — отвлекается Ляхтич от нижней части его тела и смотрит, кажется, на лицо — Фэш чувствует его взгляд и… о боже.       Маркус Ляхтич никогда в жизни не называл его по имени.       Обычно он отчаянно бесится, если кто-то зазывает его полным именем.       Сейчас он хочет разложить этот хриплый шепот по нотам, составить из него чертову музыку, потому что — Ф э ш и а р. Вот так, на выдохе, обнимая ладонями его талию и опаляя горячим тяжелым дыханием впалый живот.       — Или… Фэш. Но это произносить еще непривычнее.       — Возможно, когда-нибудь ты привыкнешь, — с отчаянной горечью хрипит Фэш.       — Обязательно привыкну, Драгоций. И. Ты стесняешься того, что тебя привлекают мужчины?       Черт возьми, то, что его привлекают мужчины — лишь легкая неприятность.       То, что он безумно влюблен в Маркуса Ляхтича — ебаная катастрофа.       — Что, блять? Совсем с ума сошел?       — Общество малышки Огневой слишком дурно на тебя влияет. Так не из-за этого, да?.. Я думал, всё из-за того, что ты стыдишься своего якобы неправильного влечения.       Что, блядь, все? О чем вообще этот ебаный мудак в такой важный для него момент твердит?       — Тогда почему ты так зажимаешься, Фэшиар? Это всё из-за… — Ляхтич замолкает, будто бы подыскивая пресные, правильные слова, и подтягивается на кровати ближе к его лицу. — Из-за того, что произошло два года назад за гаражами? Из-за… того человека?       Фэш цепенеет, чувствуя, как в груди разверзается пронзительная, звенящая пустота.       На что именно Ляхтич намекает?!       По официальной сухой версии он подвергся ограблению местной банды. По официальной версии его избили и обобрали до нитки, сорвав с шеи даже серебряный кулон с портретом матери. По официальной версии не было никаких конкретных людей и не было никаких гаражей — только тупик за аркой бывшего доходного дома.       Неофициальную версию, настоящую, страшную, мерзкую, — про того насильника с пронзительными голубыми глазами и затянутыми в кожаные перчатки ледяными ладонями, — знал только весьма строгий ограниченный круг доверенных лиц: Астрагор, Хронимара, возможно Майя и Питер — и сам Фэш, естественно, помнящий весь последний ноябрьский вечер, стылый, тёмный, с мутным светом фонарей, до каждого болезненного вздоха меж переломанных рёбер.       Ни Захарра, ни Маар, ни Розмари Хезер, числившаяся на тот момент его девушкой, ни, тем более, Ник Лазарев или Василиса Огнева… больше никто.       Или… всё-таки…       Живот скручивает, лихорадит волнением, и Фэш давит в себе желание беспомощно согнуться пополам.       — О чём ты, блядь? — хрипло-хрипло шепчет он, обнимая себя за плечи, раскачиваясь вперёд-назад. — Какие гаражи? Какого, блядь, человека? Что ты несёшь вообще?       — Про того, который тебя… — Маркус внезапно осекается, садится на пятки перед ним. — Постой-ка, Фэшиар. Ты что, в самом деле не помнишь тот день?       Неужели этот блядский Ляхтич не понимает, что именно сейчас все разбивает на осколки, которые уже не склеить?       — Я помню, как ты меня тогда заебал, мудак, — нарочно хочет уколоть он, в целях самозащиты. И без того чувствует себя слишком уязвимым, слишком открытым, слишком отчаянным.       — В каком смысле, «заебал»? — удивляется Ляхтич — и, кажется, довольно искренне. — Я помню, что мы, как обычно поцапались, а потом ты меня снова не послушался и сбежал поздним вечером…       — Просто забей уже.       — Фэшиар…       — Я сказал, просто забей, чего непонятного?! Отъебись от меня наконец!       Ему хочется зарыться лицом в подушку и проплакать, как девчонка, всю ночь. Но Ляхтич все еще рядом, все еще лежит рядом с ним, а теперь…       А теперь снова склоняется над его животом, давя на старый проседающий матрас острыми коленями.       — Успокойся уже, — будто бы устало вздыхает Ляхтич. — Сейчас станет полегче.       — Чёрт, пожалуйста… Не трогай!..       — Да что может…       Фэш напряжённо молчит, натягивая на колени футболку.       — Фэшиар, — судя по голосу, Ляхтич как-то странно улыбается, — я не собираюсь порицать твой недостаток сексуальной жизни. Эрекция в восемнадцать лет — это совершенно нормально. Тем более после стольких поцелуев.       — Какой, нахрен, недостаток?! Я дрочу, каждый вечер дрочу, стирая в мозоли кулаки, блядь! — шипит Фэшиар сквозь обжигающий горячий румянец, накрывает лицо руками. Ну что за унижение, чёрт побери… — И что-то нихера не помогает!       — Мастурбация и не поможет. Только полноценный физический контакт.       — По опыту судишь, блядь? — зло язвит Фэш, но Ляхтич будто бы и не обижается.       — По опыту, Драгоций, исключительно по опыту.       Руки, обнажённые, теплые, перетекают с поясницы всё ниже, ниже, и Фэш — против воли! — выгибается под горячими ладонями, невольно разводя колени.       — Если неприятно, представь на моём месте кого-нибудь другого, — хрипло говорит Ляхтич и стягивает с него тренировочные штаны до самых колен.       Фэш только всхлипывает, закусывает костяшки пальцев и широко распахивает глаза на его слова. Что значит, кого-нибудь другого? Как? Как? После такого, после такого…       Или и сам Маркус представляет сейчас свою блядскую девушку? Ее смазливое личико? Чуточку полом ошибся, блять.       Прохладный вязкий воздух обнимает уже обнажённые бёдра и пульсирующий, возбуждённый, сочащийся смазкой член.       Чужие чуть обветренные губы смыкаются под головкой, горячий гибкий язык накрывает щель, и Марк медленно — мучительно медленно — спускается вниз по стволу. Фэш стонет гортанно, с изумлением, на выдохе протягивает руки, беспомощно давит Ляхтичу на затылок.       Казалось бы — как это легко, вообразить другого человека. Но только не в случае с Маркусом. Ляхтич и прикасается знакомо, томно, и травит лёгкие своим запахом, и щекочет волосами обнажённые бёдра.       У Маркуса свой почерк — чуть вальяжный, невероятно чувственный. Такой, что не перепутать с другим, даже при всём отчаянном желании.       Фэша трясёт, почти ломает судорогой, когда Ляхтич набирает темп, помогает себе рукой, оттягивая крайнюю плоть, целует мимоходом уздечку. Драгоций неловко разбрасывает ноги; Драгоций кричит уже в голос; Драгоций чувствует себя течной сукой, когда собственное тело вконец предаёт и отзывается на каждое Маркусово движение — пальцев или языка. Это куда лучше, чем танец, лучше даже, чем эйфория от тихой мелодии на фортепиано под аккомпанемент бархатного голоса Ляхтича. Фэш прогибается в пояснице, без конца смаргивает влагу с ресниц.       — Чёрт побери… я же сейчас… а-а-ах… — он пытается отодвинуть Маркуса от себя, но тот, изгибая в улыбке губы, только опускается ниже, почти полностью принимая Фэша в свой рот.       Драгоций подбрасывает бёдра, упирается лопатками в матрас и долго-долго кончает на выдохе. Перед глазами в чёрной непроницаемой густоте — серебристые вспышки, мелкие, отчётливые.       — Ты после такого… — севшим голосом шепчет он. — Жениться на мне обязан, вот что. Или хотя бы звать не по полному имени, Ляхтич.       — Обязательно, — непонятно на что из сказанного отвечает Ляхтич, ложится рядом с ним и — неожиданно — обнимает своими изящными руками.       Фэш совершенно точно сходит с ума.       — А…       — Спи, Драгоций. Приятных снов.       В такой компании они другими быть и не могут. После такого яркого пожелания, что теперь росчерком в памяти и мятыми простынями на больничной кровати, уж точно.       — Спокойной ночи, Ляхтич.

* * *

      Утро приходит хрипящее, с кашлем и головной болью. А еще — пустой холодной кроватью, тихим шорохом тяжелых занавесок на окне и слепой темнотой в глазах. В голове играет какая-то сумасшедшая музыка, когда Фэш наугад тыкается к спортивной сумке, лежащей под кроватью, вытягивает из нее свободный свитер и кутается в него.       Слишком холодно. И внутри, и снаружи.       Снежинки сковывают его тело, падают на лихорадочно горящие щеки, путают мысли. За окном тоже он, снег. Кружится, кружится, Фэш чувствует его вытянутыми из форточки ладонями.       Горько-звонко смеется, раздирая больное горло. Окропляет слезами старый обшарпанный подоконник, пытаясь не сбросить ногами случайно старый задыхающийся эухарис.       Кутается в плед, прислоняясь носом к холодной оконной поверхности. Там, за стеклом — огни. Яркие, бьющие по глазам, наверное. Еще там уличный шум живого вечернего Лондона. Там свобода, бьющая по легким отчаянным потоком, там жизнь, там такой же кайф, как от травки. Как от Маркуса Ляхтича.       Фэш проспал до шести после полудня — это выдает автоматическим неживым голосом телефон, когда он касается большим пальцем черного протертого кругляша вместо кнопки.       Захарра зачем-то на каждый праздник дарит ему новый телефон, самый лучший, самый дорогой, хотя он разбивает и теряет их с завидной частотой. Просто потому что невнимательный, чертовски забывчивый и с л е п о й.       Маркус Ляхтич снова пропал, будто и нет его вовсе. Может, и нет.       Может, это просто больной наркотический бред, и Фэш просто сходит с ума. Как всегда.       Он сидит до семи возле окна, пока в конец не примерзает к подоконнику вместе со злосчастным растением.       Потом стягивает силой себя с насиженного места, медленно встает, чувствуя, как кружится голова, и ползет знакомые три с половиной шага до двери. Тянет ручку на себя, но та не поддается. Тогда отступает, скрипя по старому полу. И дверь, открывающаяся в обе стороны, распахивается.       На пороге он. Пахнет уличным холодом, снегом, сигаретным дымом и мятной жвачкой. Так теперь пахнет сам Фэш, потому что Ляхтич проник в него, впитался, въелся. И не отпускает теперь, мудак ебаный.       — Добрый вечер, Фэшиар. Я думал, ты спишь.       Ты, верно, блять, много что думал. Многое перерешал, переделал, сейчас пришел сообщить об ошибке? Давай вываливай, только побыстрее.       Не заставляй страдать еще сильнее от чертова ожидания.       — Чего тебе? — грубо бросает Фэш, отворачиваясь и наугад шагая в сторону кровати. Садится, потому что трясущиеся коленки не держат.       — Ох… эм-м, — он впервые слышит, как запинается Ляхтич. Хочет усмехнуться, но сил нет даже на это. Есть просто горячий воздух его больничной палаты, хотя буквально минуту назад он закрыл окно, есть его мысли и догадки, столь горькие и отчаянные, что хочется сдохнуть.       Или засосать Ляхтича так, чтоб звезды из невидящих глаз.       — Я принес тебе чай с малиной, свежие булочки и таблетки от простуды. Когда я уходил, у тебя была температура.       — Необязательно было, — бурчит Фэш и отворачивается еще сильнее. Он все еще ждет, когда Ляхтич наконец отвергнет его, жестко, больно, в кровь и блядские слезы. Потому что иначе и быть не может.       Потому что Фэш маленький, глупый, наивный. Н е с ч а с т н ы й.       — Обязательно, — он слышит, что Ляхтич злится — в такие моменты его голос становится глубже, чуть громче и чертовски таким, что коленки дрожат и подгибаются. Подневольно. — Обязательно, Драгоций. Почему ты не можешь хоть раз спокойно принять мою заботу о тебе? Хоть раз не воспринимать все в штыки?       — Пиздец, — хрипит Фэш. Ему не хватает воздуха. Он задыхается.       От шока.       Фэш чувствует, как дрожит. И как все внутри дрожит, сотрясается от этого неверия, от слабого упрямства — Ляхтичу верить нельзя, вот сейчас он все склеит, а потом с хрустом, со звоном сломает по-новому. Так, что уже не срастется.       После него никогда не срастается.       — Заботу, Ляхтич? И в какой же это раз была забота? Когда ты сдавал меня дяде? Или когда сам мешал хоть раз отдохнуть от вас?       Маркус усмехается — Фэш чувствует эту усмешку, она острая и горькая. А ладони у Ляхтича чуть шершавые, мягкие и горячие, когда тот касается ими его шеи. Проходится губами за ухом, согревая и щекоча кожу дыханием, подносит горячий малиновый чай к губам и шепчет:       — Давай поспорим в другой раз, ладно? А сейчас — пей.       И Фэш пьет. Медленно, неторопливо, аккуратными глотками, боясь обжечься, сжимая своими ладонями руки Маркуса.       Потом пьет таблетки, съедает булочку и меряет температуру с недовольством.       — Какой же ты еще ребенок, — вновь усмехается Ляхтич, а Фэш дуется еще сильнее, кутаясь в одеяло.       — А ты — т-темнота, — чуть запинаясь на последнем слове, говорит Фэш. Собственный голос подводит. Слишком больно и обидно.       А еще — страшно. Произносить это слово, какое раньше он раздаривал каждому встречному за его глупость.       — Почему это? — интересуется Маркус, садясь рядом.       — Потому что по Корану незнающий — тот, чьи слова расходятся с действиями. А еще незнающий — это темный, непросвещенный. Темнота-а-а, — протягивает Фэш, закатывая глаза.       — Ну и где это мои слова расходятся с действиями?       — Везде и всюду, — обрубает Фэш, отворачиваясь, как ему кажется, к окну.       Там, наверное, сейчас снегопад. Снежинки сверкают ярко в лучах заходящего солнца, плавно опускаются на заледенелые тротуары, скрипят жалобно под ногами прохожих. Снежинки навевают воспоминания о детстве, когда были мама и папа, была счастливая Захарра и целые снежковые баталии по воскресеньям, после занятий в музыкальной школе. А потом — горячий чай с пирожными и вечерние разговоры обо в с е м.       Ляхтич усмехается. Фэш снова это чувствует.       А еще он вдруг обнимает его, прижимая к себе и согревая дыханием макушку, в которую упирается острый подбородок.       — Спи уже, горе, — шепчет Маркус. Звенит ложка о стенку стеклянного граненного стакана, когда он ставит его на тумбочку у кровати, — Фэш слышит. И закрывает глаза, хотя в этом нет ровно никакого смысла.       — Спокойной ночи, Ляхтич.       — И тебе, Фэшиар.       В очередной раз за эти сутки. Слова врезаются в память, как раньше лезвия в запястья. Эти слова яркими искристыми кометами в памяти, маленьким калейдоскопами из звезд.       И не забудутся. Н и к о г д а.       Такие, как Ляхтич, не забываются.

* * *

      Фэш хотел бы расспросить Маркуса обо всем. Сейчас он внезапно понимает, что хочет знать его историю — откуда он взялся здесь, этот вредный, несчастный паренек с вечно надменным взглядом? Что он забыл под крылышком у Астрагора?       — Спой мне что-нибудь, — внезапно шепчет Ляхтич, видимо, заметив его пробуждение.       Фэш удивленно замирает. Он не пел и не играл ни разу с тех пор, как… С тех самых пор…       Он чувствует под своими губами чужие, мягкие, пряные. Под ладонями — горячая гладкая кожа, вздымающая в сумасшедшем ритме грудь, тонкие ключицы — Фэш осторожно ощупывает их и даже пугается в какой-то момент, что может просто переломить кости. Спеша уйти от них, он скользит раскрытыми ладонями вверх по шее — не узкая и не слишком широкая, с выпирающим кадыком, Фэш не мог представить себе, как она выглядит сейчас на самом деле. Наверное, просто… нормальная. Хотя нет, идеальная. У Маркуса Ляхтича все идеальное. Поднявшись ещё выше, он ощупывает скулы, лоб, проводит вниз по узкому носу, обводит контур тонких губ — Ляхтич вздрагивает и, кажется, невольно выдыхает, обдавая пальцы тёплым дыханием.       Это сумасшествие в чистом виде. Яркое, ничем не замутненное. Это Маркус Ляхтич.       Живой, настоящий. С ним.       В нем.       — Но я не умею петь, — шепчет Фэш и лениво целует Маркуса в мягкие тонкие губы.       — Умеешь, — легко возражает Ляхтич. — Я тоже состоял в воскресном хоре, помнишь? Почему ты больше не поешь и не играешь? У тебя прекрасный голос, Фэшиар.       — Ничего подобного, — смущается и тушуется Фэш, опускает голову, пряча ее в сгибе локтя. — Сколько времени, кстати?       — Не переводи тему, Драгоций, — Ляхтич вновь усмехается и сам коротко целует его в губы. — Но сейчас половина шестого утра.       — Через полчаса вернется Василиса, — недовольно бурчит Фэш.       — Да? — Ляхтич звучит… разочарованно? — Думаю, она не обрадуется, увидев меня здесь.       — Ну, у тебя будет еще минут пять, чтобы скрыться с глаз долой. Она по утрам пьет свежий кофе из буфета на первом этаже.       — Полезные сведенья.       Фэш сам не осознает, как начинает смеяться.

* * *

      Фэш лежит и просто нелепо улыбается. Сам ощущает себя полнейшим придурком, но… прекратить не может.       Его руки гуляли по торсу Ляхтича — оглаживали грудь, сжимали бёдра, щупали плечи и локти. Он брал в свои ладони его ладонь, перебирая пальцы, ощупывая каждую костяшку и примеривая их длину к своим, поражаясь, что они оказались чуть длиннее и чуть тоньше. Фэш сжимал талию сдавленно выдыхающего Маркуса, проводил ладонями по втягивающемуся плоскому животу, поглаживал небольшую дорожку волос, скрывающуюся под поясом брюк, а потом скользил по его груди вверх. Вновь возвращаясь, он продолжал ощупывать чужую шею, иногда оставляя на ней руку и, кажется, почти дурея от поразительного доверия, чувствуя пульс под пальцами, и как тяжело, но покорно дышит Ляхтич.       А потом Фэш не выдержал и спустился ниже, осторожно обводя большими пальцами напрягшиеся горошинки сосков. Но когда Маркус сдавленно всхлипнул, он сорвался окончательно, резко наклонившись и прихватив левый сосок зубами.       — Драгоций! — хрипло вскрикнул тогда Ляхтич, вздрагивая и вскидывая руки, одной зарываясь в непослушные лохматые волосы, а второй сжимая плечо. — Ты что…       — Чш-ш-ш, — сам уже не узнавая, не понимая своего голоса, так же хрипло отозвался Фэш, обвел пострадавший сосок языком и скользнул ко второму.       Теперь Ляхтич не лежал спокойно. Он вздрагивал, выгибался, извивался, всхлипывал и постанывал, обеими руками зарываясь в волосы Фэша, то перебирая их, когда тот вылизывал его грудь и шею, то сжимая в кулаках, когда прикусывал.       А Фэш и впрямь делал всё это. Не понимал зачем, почему, для чего, но, попробовав, просто не мог остановиться. Он не смог представить, как выглядит сейчас Ляхтич, не увидел его лучше, но теперь знал, как он стонет, если вылизывать самые вершинки его сосков, как хрипло дышит, если делать это широкими кошачьими движениями, и как вскрикивает, если кусать. Что когда кусаешь его шею, он тихо чертыхается сквозь зубы, а когда ставишь засосы — откидывает голову.       А ещё Фэш узнал, что один только торс — это слишком мало, но только положив руку на пояс брюк понял, что не готов их снять. Но Ляхтич, оказывается, умел справляться и без него.       А теперь он просто лежит и нелепо расплывается в широкой улыбке, понимая, что Маркус стонал от его губ и прикосновений, что он сходил с ума эти остававшиеся им полчаса именно от н е г о.       — Чего ты так улыбаешься? — Василиса хмыкает, жуя арбузную жвачку. Надувает пузырь, а потом оглушительно его лопает.       — Это же антисанитария, разве нет? — Василиса вновь хмыкает и ничего не отвечает.       Фэш хмыкает в ответ и втыкает наушники, в которых визгливо читают рэп Die Antwoord, в уши. Ему это все чертовски нравится.       Просто это в с е.       — Сегодня вечером к тебе на огонек заглянет Майя. А потом мистер Драгоций.       — Какое счастье, — едко отзывается Фэш. — Дай лучше жвачку и не радуй больше такими приятными известиями.       — Ты, как всегда, вежлив, — Василиса усмехается.       — Конечно, блять.

* * *

      — Добрый вечер, Фэшиар, — голос у Астрагора тихий, скрипучий, будто шестеренки забыли смазать. — Нам сегодня нужно о разном поговорить.       — Да, дядя, — Фэш отворачивается от окна, прислоняется затылком х холодному стеклу и смотрит предположительно в сторону Астрагора. Там, за окном, и правда, снег. Василиса рассказала.       Описала, какой он искрящийся, красивый и холодный. Как сам Фэш, добавила неловко.       Он сделал тогда вид, что не услышал.       — Для начала, мы вместе с твоим лечащим врачом сделали вывод, что все, что можно, уже было сделано. У тебя психосоматическая слепота, и именно что-то внутри тебя самого мешает тебе восстановить зрение. Поэтому тебя переводят на домашнее лечение, ты будешь жить в особняке Драгоциев, посещать занятия в Академии, с которыми тебе будут помогать Захарра, Маркус и Василиса Огнева, что по-прежнему остается твоей медсестрой.       — Да, дядя.       — Кстати, о Василисе. Тебя устраивает ее работа, нет жалоб, недовольств?       — Н-нет, дядя.       — И последнее. Сегодня утром меня попросил о личной встрече Маркус. И рассказал кое-что…       Фэш замирает. Он может себе представить, что там наговорил Ляхтич — наверняка, что-нибудь отвратительное о нем, Фэше. Что он приставал и еще что-нибудь в таком духе. Но ничего хорошего ждать точно не стоит.       — Он сказал, что вы двое встречаетесь. Это правда?       Фэш вздрагивает.       — Д-да, дядя.       Он н е в е р и т.       Боится поверить.       Это безумие. Ничем не замутненное сумасшествие.       Он совершенно точно сходит с ума.

* * *

      Губы у Ляхтича такие же безумные, лихорадочно-горячие, обжигающие. Его тело — сборник сонетов Шекспира, скопление звезд во Млечном пути, хитросплетение вен, сухожилий и мышц, обнимающих кости. Ладони Фэша скользят с востока на запад, захватывают воротник чужой рубашки, выглядывающей из-под зимнего пальто, и он толкает выдох прямо в чуть покрасневшее ухо.       С неба сыпет безумный снег.       Мир сужается до одной-единственной точки — это первая снежинка, упавшая на его горящие смущением щеки.       — Ну что, вы готовы? — Василиса обнимает ладонями черный термос, похожая на миниатюрное зефирное облачко. Фэш просто знает это, потому что слышит ее скрипящие по ватно-белому шаги, а еще аромат мятной жвачки, смешанный с кофе.       В левой ладони — ручка нового чемодана, в правой — холодные пальцы Ляхтича. Нереальный контраст.       — Г-готовы, — дрожа, хрипит Фэш. Ему и холодно, и жарко. Он спотыкается, когда бредет по обледеневшей дорожке, въевшейся в память настолько глубоко, что он вспоминал ее почти каждую ночь, начиная с той самой.       Роковой.       — Ты и в Академии мне нянечкой будешь? — старается усмехнуться, но — слишком страшно. Слишком безумно.       — С этой ролью прекрасно справится Ляхтич, — фыркает Василиса, следуя за ними по пятам. — Прошу прощения, профессор Ляхтич. Тем более, ты в этом году выпускаешься, поэтому я буду приезжать лишь на выходных, чтобы проверить, как вы тут.       Фэш снова фыркает.       А потом настороженно замирает. Знакомый смех пробивает заслон из уютного волшебства, подаренного Маркусом и его мягкими губами, насквозь. Разбивает его в дребезги.       Фэш чувствует, как замирает Ляхтич. Как напрягается и крепче сжимает его дрожащую ладонь. Только Василиса продолжает свою бездумную болтовню обо всем и ни о чем одновременно.       — …Я, как обещала, привезу тебе ватрушки. Попробовать, по маминому рецепту. Обещаю, они не оставят тебя равнодушными.       — Привет, Ник, — голосок тонкий, как у кисейной барышни. Фэш тут же хмурится в чернильную пустоту и шепчет едва слышно, но только чтоб Ляхтич услышал: «В какой он стороне?»       Чужие широкие ладони с холодными длинными пальцами мягко его поворачивают немного влево.       — Эм-м, доброе утро. Профессор Ляхтич и… Фэш?..       Голос его звучит полувопросительно, будто не уверен, забыл. Фэш забыть не мог. И поверить, что Лазарев забыл тоже.       Ник был мягкий, теплый, приятный и уютный. Пах ромашковым чаем и медом, песочным печеньем и овсянкой с вареньем. В таких людей хочется укутаться, как в плед. Хочется укутаться до тех пор, пока не понимаешь, что мягкая ткань утыкана иглами. Не острыми, нет. Тупыми и ржавыми, но это еще больней.       — Ага, типа того, — Фэш широко улыбается.       — Ты вернулся… учиться?       — Ну не с тобой же хуи пинать.       — Фэш, — шипит Василиса, пихая острым локтем его в бок.       — Драгоций, — вторит ей Ляхтич, — Фэш уверен, — закатывая глаза и довольно улыбаясь.       — Ой, я хотел сказать гулять.       Фэш чувствует растерянность Ника. Она густая и терпкая, но ее можно черпать ложками. В ней можно утопиться.       — А это твоя девушка? — наверное, он об Огневой. Фэшу уже становится неинтересно. Лазарев надоедает, потому что теперь он не нужен, чтобы отвлечься. Отвлекаться не от чего. И не от кого.       — К счастью, у меня уже есть парень.       А потом Ляхтич просто ловит его губы своими в очередной раз и тянет за собой в сторону Академии, оставляя изумленного Лазарева позади.       Василиса, закатывая глаза, идет за ними.       — А какой милый мальчик-то! Сразу видно — нормальный, понимает, кто кому судьбой на самом деле предназначен, — бурчит она на русском, но Фэш уже не слушает.       Ему плевать.       Ему так потрясающе плевать на все вокруг, когда       эти губы       целуют       т а к.