ELYSIUM

«Так сложно, будто я только сегодня узнал об этом» Чон досадно улыбается, запуская пальцы в волосы. — За что ты так? — устремляя взгляд в небо, шепчет парень. Внутри снова что-то рушится, нещадно оставляя глубокие шрамы. — Скажи, я смогу тебя забыть? Смогу не вспоминать эти моменты? Чего ты молчишь? — смех. Он не обычный, не тот смех, который издается при радости, не тот смех, который издают сумасшедшие, этот смех доставляет боль, смех с привкусом слез. — Дядя, почему ты разговариваешь сам с собой? — детские блестящие глазки уставились на измученного Хо. — Я тебя напугал? Прости, просто дяде не очень хорошо, — на осунувшемся лице появилось подобие улыбки. — Ты заболел? — мальчик подошел поближе, цепляясь за пуговицу пальто. — Нет, просто давно не видел своего друга, — задумчивый взгляд куда-то сквозь ребенка. Вновь эта холодная улыбка и слеза. Одинокая, печальная, убивающая слеза. — Тогда поскорее встреться с ним, я уверен, ты сразу станешь веселым, — лучезарная улыбка, подобная весеннему солнцу, — Дядя, я болен, и еще ни разу не плакал, потому что он помогал мне, — мальчик протягивает рыжего потрепанного медвежонка, — Возьми, не плачь больше! — глаза превращаются в полулунные щелочки, мальчик машет ручкой и убегает куда-то в сторону фонтана. — Обязательно встречусь, немного подожду и встречусь, — парень прикрывает глаза и прижимает медвежонка к груди. «А дети, в чем они виноваты?»

***

      Чон медлит, волнительно заходить в кабинет врача. Глубокий вдох. Щелчок. — Здравствуйте. — Господин Чон? Присаживайтесь, — доктор указывает на кожаный стул рядом с его столом. — Спасибо, — Хо послушно присаживается, — скажите, как состояние Чимина? — Проявилась светобоязнь, а также ухудшилось общее состояние, пациент стал более вялым. — Это значит, что опухоль становится больше? — Чон немного приподнимается, пытаясь заглянуть врачу прямо в глаза. — Думаю, у нас не получится провести операцию, слишком большой риск, — доктор отводит взгляд. — То есть, вы хотите сказать, что Чимин будет медленно умирать? — Хо подрывается с кресла, упираясь руками в стол. — Мы будем проводить лечение, чтобы снизить боль, вам стоит успокоиться, я продолжу делать все возможное, однако, будьте готовы к худшему, — врач немного отстраняется. — Сколько? — Хосок отходит к окну, нервно теребя рукав. — Год, возможно меньше, но отпустить домой мы его не можем, вы ведь понимаете? — Можно сегодня вывести его в парк? — голос немного подрагивает. — Только на час, пациенту важен свежий воздух, но есть риск заболеть, поэтому будьте осторожны, хорошо? — врач беспокойно осматривает Хо. — Спасибо. Дверь громко захлопывается. — Бедный парень, — шепчет врач, снимая очки и потирая переносицу, — почему иногда люди умирают в столь юном возрасте? Ведь всего месяц прошел, а он угасает на глазах, что же делать? — тяжелый вздох. — Чимин-а? — Чон беспокойно оглядывает палату, не замечая в ней парня. Шум воды. — Чимин-а, ты в ванной? — парень быстро подходит к двери, внимательно прислушиваясь. Больно, перед глазами плывет, давление ощутимо бьет по вискам. Тело медленно оседает на пол. Чимин вцепляется в волосы. Утробный стон. «Молчи», все, что сейчас волнует парня, это молчание, нельзя кричать, нельзя чтобы хен волновался больше. Острая боль пронзает тело насквозь. Парня ломает, он извивается на холодной плитке, «вставай, Пак Чимин, нужно открыть дверь, вставай», но попытки встать проваливаются. Руки трясутся и отказываются поднимать тело. Мин переворачивается, устремляя взгляд в потолок, свет от лампочки неприятно давит на глаза, все плывет и раздваивается, боль лишь нарастает. Попытка перевести взгляд на раковину и сфокусироваться на ней, проваливается. — Чимин-а, у тебя приступ? — Чон дергает ручку. «Наберись сил, слышишь, Пак Чимин», попытка сделать глубокий вдох. — Все хорошо, я сейчас выйду, — на выдохе вырывается из Чимина. Парень зажмуривает глаза. Вновь попытка сфокусироваться на раковине, выходит. Тело дрожит. Пак дотягивается рукой, хватается за край «ну же, поднимайся, слабак». Глубокий вдох, титанические усилия. Банки летят на пол. — Ненавижу тебя, — шипит Пак, размазывая отражение в зеркале. Громкий хлопок. Хлипкая дверь разлетается в щепки. — Я же сказал, говори мне, если больно! — злость накрывает волной, Чон подхватывает еле стоящего парня, — придурок! — Тебе уже лучше? — утробно выговаривает Хосок. — Да, хен, — Чимин с натяжкой улыбается, — хен, прости, Хосок-хен, я не хотел молчать. — Ты мне обещал, Чимин. — Хосок-хен, посмотри на меня, пожалуйста! — парень пытается приподняться, но безуспешно, приступ все еще оставляет свой след. — Хосок- хен, я больше не буду молчать, я правда буду говорить если мне станет плохо, прошу, посмотри на меня. — Прости, Чимин, но мне нужно уйти, отдыхай, — Хо уходит. Он совершенно холоден. Обида, страх, «Если бы я не выломал дверь, то что? Он бы умер?», от этой мысли становится больно, она словно бьет под дых. — Х-хен, я ведь не хотел, — Мин переворачивается на бок. Росинка смачивает сухую ткань. Вновь противный звон, «Если я нажму на кнопку, то что? Хен все равно ушел, я ему не нужен».       Медсестра торопливо пробегает мимо Хосока, она невнятно трещит по телефону, все, что удаётся разобрать это «повторный приступ». Чон останавливается, зрачки расширяются, сердце пропускает удар. Противный до тошноты — страх смерти.