Стоп! Снято!

In crystal snow my palace guard My cosmonaut from Leningrad Come shoot me with your laserbeam My army of lovers «My Army Of Lovers», Army Of Lovers

– «Макларен 650С», – сказал Рю. – Недурно. И цвет приятный. Аппетитный. Никита больше не жалел, что пару лет назад променял неброскую «Ауди ТТ» на это, но тогда получилось смешно: вот они с Джонни цинично ржали над новостью, что один небезызвестный крутой чёрный парень отвалил за тачку без малого шесть миллионов, а вот уже заливали слюнями салон новенького спорткара цвета спелой тыквы. «Всего-то» триста тысяч, но… Оранжевый. Оранжевый! Никита Ершов из Твери и Никита Ершов из Петербурга такое даже вообразить не могли. – Привет! Руслан выпрыгнул из-под второй двери, держа в одной руке бумажный пакет, а в другой – большое блюдо, накрытое кухонным полотенцем. В желудке заурчало. Никита вздохнул. Если бы позавчера кое-кто не сожрал столько кимчи… – Это лучше сразу в холодильник. – А что там? – Еда для чемпионов: овощная бурда, курица с брокколи на пару, запеканка из обезжиренного творога. С каждым словом Никите становилось всё хуже. Сочувствующий взгляд Рю тоже не помог. – А это – всем. Эчпочмаки. Наша татарская выпечка. Вроде пирожков. – И сразу можно взять? Руслан кивнул. Приподняв полотенце с одного края, Рю вытащил эчпочмак, надкусил и тут же сладострастно замычал. Никита нажал кнопку на брелоке – двери опустились. До утра можно было не думать о завтрашнем безумном дне, грозившим переплюнуть даже сегодняшний. – Обалдеть! – Рю слизнул крошку с верхней губы. – Так вкусно! Сам делал? – Ага. – И даже теперь скажешь, что Никита ни разу замуж не звал? – У нас были планы вместе состариться, – Руслан гоготнул. – Говорят, Калифорния для этого отличное место. – Отличное место для всего. Идёмте в дом. Стоило закрыть дверь, как из гостиной донесся знакомый саундтрек. Руслан поднял брови. – Я пытался их остановить, – сказал Рю, – но до женских выступлений ещё часа четыре, если не больше, а танцы на льду мы решили не смотреть. Там среди участников бывшая жена Макса со своим новым мужем. Никита усмехнулся. Максим располагал к себе внешностью, но все полчаса встречи не покидало чувство, что он слушает только себя. Музыка стала тише, и голос, в котором чувствовалась мудрость прожитых лет, произнёс: – Тысячи лет назад, когда мир был совсем иным… Руслан всучил блюдо Никите. – Простите, это сильнее меня. Сто лет не пересматривал «Путь девяти». Детство зовёт! Он метнулся в гостиную. Рю сощурился, но сказал только: – Тебя детство тоже зовёт? – Я по дороге в Рим пересмотрел, так что открыт предложениям. – Отлично! Ужин на террасе! На кухне, поставив эчпочмаки на стол, Никита прислонился к стене возле входа. Смотрел на Рю, вполуха слушая эпическую историю борьбы Добра и Зла. Снова вспоминал тёмное февральское утро с метелью, длинную очередь в старый кинотеатр, хохот девчонок из ансамбля, затащивших на первый сеанс, и восторг – от размаха истории, от спецэффектов, от героев. Двенадцать. Ему было двенадцать лет. И все вокруг только и делали, что гадали, каким станет это новое наступившее тысячелетие. Никита тоже гадал. Впервые в жизни так ясно слышал мысли в голове, плавал в мире фантазий уже иначе, по-взрослому, и думал о себе как об отдельном человеке, которого впереди ждёт жизнь. Своя собственная жизнь. Почему в памяти осталась неприязнь к «Лилит», а не это прекрасное чувство?.. – Ник? – А? – он очнулся. – Прости, что? – Что из твоей еды сейчас погреть? – Давай брокколи с курицей. Суп лучше на ночь оставлю. Рю переложил полезный ужин в тарелку и отправил в микроволновку, остальное убрал. На круглом подносе уже стояло разогретое рагу, лежали приборы на двоих. – Кофе, наверное, нельзя? Может, чай? – Лучше простой воды. – Всё так плохо? Никита пожал плечами. Не худшее, что с ним случалось. Если бы Ильясов не взялся за дело с таким рвением, никто не заметил бы. С другой стороны, как ещё ему было развлекаться, если друг, к которому он приехал в гости, «ничего не планировал» и всё равно оказался завален делами? – Никита. Рю обошёл стол. Встал вплотную. Взял за руки. – Извини. Тяжёлый день. – Уже позади, да? Он коснулся носом места под подбородком, и Никита не удержался, обнял – крепко-крепко, как хотел с той секунды, когда они расстались. – Да. Отвратительно запищала микроволновка. Рю сделал шаг назад, улыбнулся: – Сейчас выйдем на воздух, поужинаем, посидим в тишине – станет легче. – Мне уже легче. Никита почти не соврал. Тарелка с его ужином тоже заняла место на подносе, рядом Рю поставил два стакана, блюдце, на которое сложил полтора эчпочмака, и кинул салфетки. – Возьми кувшин. Где-то недалеко хлопнула дверь. По коридору протопали две пары ног. Через секунду в ухо ударил вопль – Никита дернулся, но Алан повис на шее быстрее. Его спутник, миловидный азиат в салатовых лосинах и тёмно-зелёном пончо, охнул и пропищал, обмахиваясь так, будто переборщил с горчицей: – Это же настоящий ВИКТОР НИКИФОРОВ!!! Чёрные стрелки над хитрющими глазами словно выстрелили вверх. Никита замер. Такого удара он не ждал. – У-Ы-Ы! – отозвался Алан. Никита, наконец, отцепил его от себя, и увидел, что он одет в широкое красное платье с кружевными рукавами, подпоясанное леопардовым шарфом. На ногах, обтянутых колготками в крупную сетку, красовались ковбойские сапоги. Повернувшись в сторону гостиной, Алан крикнул: – Вы что, уже начали? На паузу поставьте! – Слишком долго собираетесь! – Эльфам можно! В гостиной заржали. – Эльфы? – спросил Никита. – А что? – Алан топнул ногой, чуть не потеряв сапог. – Не похожи?! Я – принц Тюльпан! – А я – Травиночка, – азиат в пончо закружился. – У-у-у-у-у! – Вас ещё долго ждать?! – Травиночка! – Алан потряс кулаками. – Мы готовы? Где твой лук? – Вот мой лук! – сексуально выгнувшись, Травиночка поскреб ногтями по стене. – Ар-р-р! Стражница лугов! – Отлично! Ник, ты с нами? – Вообще-то... – Давай! Нам нужен король! – Алан снова повис на шее, обхватив не только руками, но и ногами. – Наш пропавший тысячелетия назад король, ты вернулся! – Отец! – закричал Травиночка, упав на колени. – Отец! Как я сразу тебя не признал! – П-погодите-ка! Я вовсе не... – Папочка! – Папуля!!! Никиту разбирал нервный смех. На него давили сразу два наглых, красивых парня с волшебными раскосыми глазами. Смотрели так, будто знали, что больше азиатских лиц он любит только вечеринки с безумным дресс-кодом. В гостиной прибавили звук: сквозь грохот великой битвы голос молил остановиться, но в ответ доносился только инфернальный хохот. Рю взял поднос, едва сдерживая смех. Обозначил губами слово «кувшин». Никита словно очнулся. – Я не ваш отец! – крикнул он. – Вы обознались! – Да-а? – пропел Рю. Травиночка метнулся к нему, вцепился в ногу и взвыл: – Мамочка! Скажи, что это он! – М-м-м, – Рю подслеповато сощурился, – сложно. Может, он, деточки, а может, нет. Не знаю, было так темно. Алан сполз на пол и тоже завыл. Никита протиснулся мимо него к столу за кувшином, а оттуда – в коридор. Из любопытства всё же заглянул в гостиную. Диван сдвинули, чтобы все сидящие одинаково хорошо видели большой экран. Над спинкой торчали шесть затылков. Ильясов втиснулся посередине и уже разжился огромной короной. Остальные были не хуже: митра, светящиеся рога, длинный серебристый парик, треуголка и чёрная мантилья. Пролог закончился. Женщина в парике поставила фильм на паузу и повернулась: – У вас десять секунд! Ра-а-аз! Два-а-а! Три-и-и! Услышав русский акцент, Никита улыбнулся. – Четы-ы-ыре! Алан и Травиночка кое-как поднялись. – Вперёд! – крикнул первый. – Эльфийский отряд особого назначения! Они бросились в гостиную. Рю вышел из кухни следом за ними. – Уходим. Громкое эльфийское «уху-ху-ху-ху» за спиной сменилось нечленораздельными воплями. Открыв одну из дверей в конце коридора, Рю шепнул: – Видно, кто-то принял смерть от лука. За дверью оказался гараж. В тусклом свете блеснули круглые фары джипа – как открытые глаза спящего монстра. На долю секунды семь тёмных провалов на решётке радиатора стали жуткой пастью. Никита застыл. – Идёшь? – А? Да, да. На террасе было свежо. Дул прохладный ветер. Сгущались сумерки. Тень от дома добралась до бассейна, но белый павильон за ним ещё подсвечивало заходящее солнце. Никита думал, увидит обычную садовую беседку, однако строение тянуло на маленький античный храм: тяжёлая плоская крыша лежала на шести колоннах. Выглядело просто и вместе с тем величественно. Градус пафоса немного снижали устроенная в центре ниша для барбекю и вещи, напоминавшие о простой жизни: кресла-мешки из гостиной, парочка деревянных складных столиков, плоские подушки для сидения, две плотно набитые тканевые сумки, стопка журналов и пледы. Очень много пледов. – Сразу в беседку? – спросил Рю. – Есть варианты? – Можем за нормальным столом поужинать, если так удобнее. Он кивнул в другую сторону. Никита повернулся и увидел столик с тремя плетёными креслами. Выбор предстоял непростой. – М-м-м, а ты где больше любишь? Томно склонив голову к плечу, Рю ответил, едва сдерживая смех: – Я много где люблю. Никита гоготнул. Всё верно. К чему строить из себя нормального. – В беседку, – сказал он. – С самого утра мечтаю лечь! Упав на кресло-мешок и вытянув ноги, Никита едва не застонал. Как же он заебался! Всё пошло наперекосяк с самого утра – вместо десяти пришлось подскочить в восемь пятнадцать. Из-за звонка. Гендлерман звонил в дверь. Оказывается, на девять была назначена примерка в ателье Дэна Барнса, хотя Никита мог поклясться, что после «Граната» чётко дал понять: больше никакого сотрудничества со «старыми приятелями» старого чёрта. Ругались всю дорогу – и всё же пришлось влезть в смокинг. Смотрелось даже сносно. Может, не бушуй внутри такая ярость, он согласился бы сразу, но… – Расскажешь, как день прошёл? Рю устроился рядом, на подушке, накинул на плечи плед. – Был на примерке, потом – у парикмахера, потом – на фотосессии, потом приехал домой и узнал, что никаких мне эчпочмаков. Ешь брокколи, Ершов. – Понимаю. Брокколи кого угодно доведут. Никита удержал вздох. Умом понял шутку, а всё равно задело. Не в еде было дело, не в еде! В бесцеремонных людях, с которыми приходилось общаться. Рю передал тарелку с полезным ужином, взял свою, поковырял рагу. – Покажешь смокинг? – Я не делал фото. – Да? Жаль. Снова Коллинз? – Дэн Барнс. Рю покивал. Ни осуждения, ни одобрения. Никита вспомнил, как естественно он выглядел в костюме, как легко двигался, и вдруг понял, что почувствовал утром, стоя в примерочной перед зеркалом. Это не было плохо. Это было просто не то. Спорткар, даже вызывавший поначалу много противоречивых чувств, был тем. А смокинг от Дэна Барнса – не был. – Я ещё не согласился. И немало выслушал об этом от Гендлермана. К счастью, уже по телефону. – Не понравилось? – Сел нормально. – Но чего-то другого хочется, да? – Рю придвинулся вплотную к креслу. – Повеселее, вроде того? Если отлучение от эчпочмаков стало последней каплей, то этот ласковый, участливый тон, наверное, стоило назвать гвоздём в гробу? Никита уставился в тарелку. Что за день, почему сегодня каждый человек считал своим долгом вывести Ника Ершова на эмоции? Сраный Гендлерман! Сраный Тим Джо! Рю тоже не помогал, когда вытягивал изнутри всё, что клокотало там с самого утра. – Думаю, ещё не поздно что-то придумать. – За неделю до «Артура»? – За неделю и два дня. Никита не ответил. От мысли, что придётся срочно с кем-то договариваться, замутило. Рю погладил по плечу. – Спасибо, – сказал Никита, подцепив вилкой кусок курицы. – Давай, тоже ешь, пока не остыло. Ужинали молча. Только поставив тарелку на поднос к миске с остатками рагу, он заметил, что тень укрыла уже весь склон холма. Солнце осталось лишь на верхушках кипарисов. На небе всё ярче проступала убывающая луна. Стало по-настоящему зябко. Никита потянулся за пледом и вздрогнул – точно над головой раздался надрывный скрип и быстро-быстро захлопали крылья. – Б… блин! Летучие мыши промелькнули над бассейном, почти у самой воды, метнулись к кипарисам, а там – нырнули за ограду. – Напугали? – Это было внезапно! – Прилетели опять. Саманта говорит, давно их не было. Никита ещё раз глянул на дом, на беседку, на кипарисы и сказал: – Как здесь всё-таки странно. – Это первое, что я подумал, когда только смотрел, – Рю улыбнулся. – Сейчас уже не замечаю, а тогда казалось, что в другой мир заглянул: всё, вроде, такое же и как будто не такое. – Поэтому взять решил? – Нет. Кипарисы понравились и то, что без соседей, считай. К мистике-то я равнодушен. Но за дурную славу, кстати, цену скинули прилично. – Ого, дом с призраком? – Ходила такая байка. Никита подобрался. Рю бросил на него один внимательный взгляд и продолжил уже тише, обманчиво спокойным тоном рассказчика жуткой истории: – Вместе с женой и единомышленниками предыдущий хозяин, Милош Мун, искал здесь доказательства истинной смерти. Они считали, смерть – вовсе не то событие, которое люди называют этим словом. Не гибель тела. Истинная смерть – это полная трансформация души. Никита что-то такое слышал. Вероятно, от Шарлотты, когда на заре знакомства она вкратце пересказала, чем модно засорять умы в Голливуде. – Единственный настоящий путь в новое рождение. Принявший истинную смерть обретает вечное счастье, истину и блаженство, какие человек не в силах вообразить. Он больше не зависит от своего тела, проникает всюду и всюду может явить себя, будь это другой человек, зверь или предмет. Отрешённое лицо Рю идеально подходило к истории. – Говорят, Милош почти разгадал секрет, подошёл к истинной смерти вплотную, но жена его опередила. Возвысившись, она пожелала, чтобы муж больше её не касался, пока не станет ей равным, однако он нарушил запрет. Тогда Ия ушла от него, а своё тело бросила в воду. – Ия? – Ия Фо. – Обалдеть. Вспомнился чувственный образ чернокожей певицы и её низкий голос, завораживавший даже в ранних поп-хитах и полностью раскрывшийся в последнем альбоме. Критики сочли его провальным, сложным, путаным, далёким от простого слушателя, безумным и даже «неприятно дьявольским», но Никита обожал «Знаки во тьме» с тех пор, как услышал в тринадцать. – Ты продолжай, продолжай. – Вскоре после этого Милош заказал куклу, её точную копию. Пока обедал с ней, разговаривал, гулял здесь по саду – всё хорошо было, а только взял с собой в постель, как она открыла глаза и сказала: «Ничему жизнь тебя не учит». И хотя Никита тоже, в общем-то, считал мистику следствием богатой фантазии людей, но чёрный немигающий взгляд Рю, когда он произнёс фразу Ии, заставил яйца поджаться. – Она убила его? – Нет. Но умом он тронулся после этого, много лет никого сюда не впускал. Одни говорят, пытался достичь истинной смерти, чтобы соединиться с Ией. Другие рассказывают, Ия осталась и каждый день наказывала его. – Она так и жила в кукле? – Увидишь – спроси. Тут Никита не выдержал, затянул Рю на кресло. Тот расхохотался: – Так вот что тебя возбуждает! – А ты думал? Кирпичей отложу? Ну-ка, где мой десерт? – А-а-а! Вампир! – Р-р-р! Ням! Никита облизнул его шею. Правое ухо оглушило смехом. Рю сделал вид, что хочет вырваться. В шутку поборолись, но быстро замерли. Прижавшись друг к другу, укрылись одним пледом. Никита слушал два дыхания и наслаждался. Отпускало. – Можно кое-что личное спросить? «Блядь». – Мы тут байки вчера травили после трансляций. Начали тоже со страшных, потом на истории повеселее перешли. Знаешь, была какая-то неловкость между нами и все хотели от неё скорее избавиться… Правда, что ты Джерри Уайта отшил? Никита открыл рот. – Да если бы! – воскликнул он раньше, чем подумал. – Боже мой, кто такое выдумал? – Алан сказал, на рождественской вечеринке Джерри выпил семь коктейлей, чтобы подкатить к тебе, но ты, как истинный паладин, остался верен «Ленивому флирту». Ударив ладонью по лицу, Никита закричал. Прошла минута, другая, а Рю всё посмеивался. Никите самому было смешно. Больше в шутку он сказал: – Да хватит уже. – Я давно оставил надежду, что Джерри когда-нибудь бросит своего вечного парня. – Он и не бросил. – Но пытался! Последний раз, когда мы виделись, он клялся, что никогда такого не сделает. – Джонни говорил, вы дружили? – Да. Рю замолчал – так, что Никита решил не лезть дальше. Джерри тоже не любил, когда кто-то вспоминал историю про тот уикенд. Вроде как, тогда папарацци добыли весьма горячие кадры. Но даже если предположить фантастическую ситуацию, в которой Рю, в самом деле, уговорил Джерри на дружеский секс, что это меняло? – Как ещё вчера развлекались, кроме баек? – Устроили танцевальную битву. Ребята как раз искали идеи для этого эпизода, и мы подумали, что может вдохновить лучше, чем настоящее соревнование? – Кто победил? – Пхакпхум. Травиночка. – Ого! Распахнув плед, Рю сел и сделал несколько резких, рваных движений, напевая мотив, который преследовал Никиту весь промо-тур «Битвы во льдах». В ту же секунду чудовищная корейская песня заиграла в голове с новой силой. – Блядь, не-е-ет! – Да, так мы все и закричали, – Рю дотянулся до подноса, выпил воды, – а он всё чётко сделал. – Я теперь неделю это буду петь. – Будем петь вместе. Склонившись к его лицу, Рю зашептал: – Оу-на-на, ночь чем-то там я запью... Оу-на-на, что-то там где-то стою… Никита зажмурился и почти сразу ощутил губами тепло дыхания. – Оу-на-на? Шёпот, тихий смех, поцелуи – Никита тонул и всё никак не мог достигнуть дна. Наступила ночь, усилился ветер, от земли, от каменного пола поднимался холод, но всё было очень, очень далеко. Точно не там, где его обнимал Рю. Никита хотел продлить эти минуты. Хотел никогда не размыкать объятий. Позавчера ещё чувствовал неловкость, прикасаясь к Рю на самом деле, а потом узнал другое чувство: как ужасна каждая секунда, когда не мог его обнять. Звякнула посуда на подносе. Никита отодвинул ногу, и только тогда понял, как она затекла. – Чёрт… – Сделаем перерыв? – Давай. Рю подвинул вплотную ещё одно кресло и растянулся на нём. – Мы не пропустим выступления? – Нет. Пхакпхум позвонит, если что. – Видел, Софи вторая после короткой программы. – Да, Кимура её обошла. Переживаем за обеих. Сегодня всё решится. Никита подвинулся к нему. В ноге, по ощущениям, ещё взрывались иглы. – Рю, – он сглотнул, – мы можем продолжить тот разговор? – Разговор? Какой? Конечно, стоило уточнить сразу или написать, не откладывать, но Никита всё не находил слов. Стирал сообщение раз двадцать, а сколько раз просто собирался начать – даже не считал. Его тянуло к Рю. Теперь, когда страх прошёл, Никита уже плохо представлял, почему в понедельник не набросился на него, едва закрылась входная дверь, но всё отчётливее слышал голос, будто бы без эмоций рассказывающий о трёх годах одиночества. Мне тоже не помешают свидания без секса. Не таким голосом предлагают компанию для провальной авантюры. Но если это была просьба, то о чём он на самом деле просил? О дистанции? О сближении? О чём-то, что по умолчанию знали все, кто хотя бы раз встречался по любви? – О свиданиях, – Никита помолчал, собираясь с духом. – Дослушай только, идёт? – Хорошо. – Я вот что понял, когда задумался: в моём представлении любое свидание – просто прелюдия к сексу. Но когда я вспоминаю наш разговор, то чувствую, что ошибаюсь, что моё представление – слишком примитивно. Рю молчал. Смотрел в потолок, даже не моргая. Секунду, две, десять… Застывшее лицо в лунном свете. Никите снова стало зябко. Наконец, Рю сел и сказал: – Говоришь, давно ни с кем не встречался? – Формально – только с той своей девушкой. – А неформально? – Не было такого. – Никита. У Никиты имелось не меньше дюжины оправданий на этот счёт, ни одно из которых не было ни правдой, ни ложью. И все они давно сидели в печёнках. – Я не видел в этом смысла. Зачем с кем-то встречаться, если не можешь встречаться с тем, кто нравится? Рю подвинул ближайшую тканевую сумку, достал оттуда легкий шар размером с кулак. Хлоп! Шар загорелся изнутри тёплым оранжевым светом. Рю кинул его в Никиту. Достал и зажёг следующий. И снова кинул. Достал ещё. Оранжевый, красный, зелёный, снова зелёный, синий, розовый, фиолетовый – шары падали с кресел, раскатывались по беседке… Становилось всё светлее. – Что ты делаешь? – Догадайся. – Создаёшь романтическую обстановку? – Ещё идеи? Никита тоже сел, пытаясь разглядеть на его лице насмешку. – Озаряешь светом тьму моего невежества? – Я? – удивился Рю. Никита осмотрелся. Это было красиво. Цветной свет отражался от белых колонн, и даже казалось, что в беседке от этого теплее. Но там, снаружи, тьма только сгустилась. Все ночные звуки стали чётче. Никита вдруг подумал: ещё несколько секунд назад темнота была здесь, окутывала с головы до ног, а теперь словно отступила. Он видел Рю так ясно, как днём. И всё-таки видел иначе – и его красоту, и его жадный, пытливый взгляд. Как будто он тоже искал ответ, искал даже с большим азартом. «Этим он отличается от тебя». Никита снова посмотрел на шары. Не стал слушать голос. Едва ли Рю сделал это из зла или желания блеснуть мудростью. И разве он смеялся? Никита взял в руку розовый шар. Кто в здравом уме сказал бы, что любит розовый цвет? Тот, кому попался такой светильник или, может, художник, пишущий рассветы? Никита смотрел перед собой, но мыслями уходил всё дальше. Не стоило вспоминать. Будь на месте Рю тот художник, не дал бы ни одной попытки, сказал бы: я делаю искусство. Слышали про такое в Твери? Олег всегда говорил только о себе, а если задавал вопросы, то риторические. Никита мотнул головой. Рю был первым за много лет, кто искренне интересовался тем, что скрыто за привлекательным телом, но разве там что-то осталось?.. Розовый шар отскочил от пола, докатился до самого края и выпал из беседки в траву. – Не скажешь? – Похоже на сказочное испытание: зловещая ночь, красивые огни, разгадывать что-то нужно… Фыркнув, Рю перебрался к Никите. Толкнул плечом – и тут же прижался. – А мне приходит мысль об островке. Можно там спрятаться, отдохнуть. Не только телом. Утешение найти. – Похоже на встречи с друзьями. – Да, только интимнее. Никита кивнул. Безопасное общение. Мог бы догадаться. – Хорошо сидим, правда? – Рю обнял снова. – Да. Спасибо, что растормошил. Пока ехал сюда, думал, вымру. – Лучше эволюционируй. Никита хрюкнул от смеха. – Что такое? – Мем вспомнил. – Найдёшь? Долго искать не пришлось. Мем был из любимых. Одна древняя рыба кричала с берега: «Коля, мать твою, сколько можно, эволюционируй!», – а вторая, высунув из моря только печальную лупоглазую голову, отвечала ей: «Пожалуйста, брось меня здесь». Рю хохотал на всю округу. Потом попросил скинуть и, написав в сообщении перевод, отправил Тони. Никита снова залип на шары. Они отлично смотрелись бы на крыше в Санта-Монике: и создавали бы уютную атмосферу, и решали бы вопрос освещения. От прежней хозяйки остались фонари на солнечных батареях, но визуально они не нравились Никите, и за три года он пользовался ими от силы раз пять. Убрав смартфон, Рю вернулся в объятия. – Красиво всё-таки. – Да, крутые штуки. Где брал? – Мария их раздобыла. Наверняка, на какой-нибудь распродаже безумного барахла. Я спрошу. – Безумное барахло, – Никита усмехнулся. – Вспомнил, что нас ждёт в гостиной. Это они для просмотра? Или на весь вечер? – Всё-таки передумал? Будешь нашим королём? – Если Ильясов корону отдаст. – Это слив? – Вовсе нет. – Да как же нет? – Вот так. Вдалеке что-то стукнуло. Никита прислушался – ветер донёс приглушённые голоса. – Ребята на террасу вышли, – Рю отодвинулся. Когда Никита оглянулся, из-за угла дома появились четыре фигуры, подсвеченные луной. На одной из голов светились рога. – Я же говорила! – фигура в треуголке и камзоле воскликнула женским голосом. – Они здесь! Следом лихо засвистели. – Ого! – мантилья, напротив, отозвалась мужским. – Сколько лет знакомы, а первый раз слышу, как ты круто свистишь. – Да, дед научил, – снова тот русский акцент. – В детстве всегда Соловьём-разбойником была, ни один мальчишка не мог меня пересвистеть! – Соло… кто? – Персонаж из фольклора, – ответили рога. Никита узнал голос Максима. – Фольклор? Это я люблю! Мужчина в мантилье первый подошёл к беседке так близко, что его стало хорошо видно. Берти Гарсия. На встрече Макс упомянул имя, и до посадки в самолёт Никита успел посмотреть парочку самых известных программ. На льду юный Берти был серьёзен, сосредоточен и горяч, как положено мексиканцу. Тем приятнее оказалась его непринуждённая улыбка. И стоило признать – ему чертовски шла мантилья. Спадая с высокого гребня, чёрное кружево обрамляло выразительное лицо и струилось по плечам. – Рю! Ты знаешь, кто это? – в камзоле и треуголке щеголяла Мария Чеккарелли. – Соло… Как ты сказала, Оля? – Со-ло-вей-раз-бой-ник. – Злодей, наверное, – ответил Рю. – Судя по имени. – Вроде того. Ольга Гордеева стянула серебристый парик. Ярко-рыжие волосы, выбритый висок. С просторной белой рубашкой, бриджами и ботфортами она выглядела настоящей пираткой. Никита улыбнулся, поняв, что Оля и Мария поделили один костюм на двоих. Выбравшись из кресла-мешка, он поздоровался со всеми и познакомился с теми, кого ещё лично не знал. – Неужели закончили уже? – спросил Рю. – Сделали перерыв, – ответила Оля. – Ещё час где-то, как раз успеем досмотреть. Присоединяйтесь тоже. – Это бесполезно, – Мария махнула рукой. – Не припомню ни одного раза, чтобы Рю смотрел с нами «Путь девяти». – У нас тут свои интересные дела. Рассмеявшись, ребята загалдели: – Воу-воу! – Может, нам остаться? – Пробуждаешь океан? – Ник, держись! – Вы так мило сидите тут в пледиках! – Аввв! – Они ещё не начали играть, а я уже горю! Шутки. Просто безобидная болтовня. Царапнуло, но Никита улыбался. – Хватит его смущать! – тоже в шутку воскликнул Рю, взмахнув руками. – Кыш, кыш! – Ого! – Это приватный тренинг? – Устроишь такой же Максу? – Ему прямо очень нужно! – Да идите вы к ебене матери! – вспыхнул тот. – Макс, – Берти нежно коснулся его плеча и проникновенно сказал, – ты не пожалеешь. Вчера Рю уделил мне буквально пять минут… – Пять? Вы там все сорок проторчали! – Малыш, не нужно ревновать. – Отодвинься от меня! – Тебе сразу станет лучше, – Берти уже едва сдерживал смех, – ты почувствуешь, как пробуждаются все скрытые ресурсы, как божественная энергия из космоса… Мария и Оля согнулись пополам. Следом за ними захохотали уже все. Один Макс стоял со сложным лицом. Встретившись взглядом с Никитой, он взбодрился и сказал с иронией: – С тобой-то всё ясно, от природы талант. Пусть Ник продемонстрирует, чему научился на этом тренинге, тогда поговорим. – Фу-у-у! – Ма-а-акс! – Да кто так стрелки переводит? – Вы давите. Это тоже нехорошо. Мария и Оля дружно вздохнули. На их лицах читалось: опять он всё испортил. Положение спас Берти. – Извини, Ник, – сказал он, – наверное, нужно пояснить. У нас есть небольшое творческое разногласие, ничего личного, но мы хотели бы немного понять, как ты будешь выглядеть в роли Виктора, на что нам рассчитывать, ох, Дева Мария, неужели я это вслух говорю, на какой градус, – он сделал несколько беспомощных жестов руками, – гейства. Никита не сразу поверил ушам. А когда смысл слов, наконец, дошёл, что-то взыграло внутри – быстрее, чем получилось обдумать. Он повернулся к Рю. Тот изобразил лицом бессилие перед человеческой глупостью – и тут же сменил выражение на игривое: взмахнул ресницами, пошевелил губами, чуть отвернулся. Покажи. Никита мог поклясться, что услышал это. Он приблизился к Рю, всем телом чувствуя напряжение зрителей, и как в Петербурге – в театре – их напряжение стало силой, обладая которой, Никита мог всё: очаровывать, предавать, любить, пугать – мог измениться до неузнаваемости, стать кем угодно в череде бесконечного разнообразия воплощений человеческой мысли… Он даже не коснулся Рю. Провёл носом в миллиметре от подбородка. Следуя движению, склонился ещё и легонько дунул в шею, но Рю выдохнул так, что кожа покрылась мурашками, будто это был настоящий поцелуй. Мгновение царила та особенная тишина, а потом их оглушило: завопили разом Мария и Оля, захохотал, аплодируя, Берти, закричал Макс, с притворным ужасом выбегая из беседки. Даже заиграла мелодия звонка! Оля ответила. – Алло? Да, идём, идём! – она убрала смартфон в сапог. – Народ, возвращаемся. – А-а-а-а, – Мария утёрла слёзы, – тушите меня! – Это было супер, – Берти обмахивался руками. – Теперь-то я с него не слезу! Спасибо, ребята! Вы круты! Оля поторопила их, и, смеясь, они ушли тем же путём. Стало тихо. Пусто. Никита удивился: впервые за несколько недель он опечалился от того, что люди ушли. – А ты силён. Рю сказал это с удивлением. – Когда не нужно. Порой дурь помогала свернуть горы, но гораздо чаще порождала неловкие ситуации. – Сейчас очень к месту было. – Надеюсь. Взгляд упал на забытый серебристый парик. Случайность? Или намёк? Или, может, шанс явить безуминку раньше, чем кто-то ещё решит спросить, так ли скучен Никита Ершов, как это кажется со стороны? Рю не спешил продолжать разговор. Задумался о чём-то. – Ещё тут посидим? – Не хочу в гостиную, извини. – Настолько не любишь «Путь девяти»? – Не в любви дело. Фильм хороший. Но смотреть тяжело. Неприятные воспоминания: о съемках, о времени в Японии. Семь месяцев там провёл. Тогда казалось, почти вечность. – Ого. – Да, такое вот. Никита смотрел и не видел ни одного намёка на лукавство. Рю действительно говорил о поездке, которая привела бы в экстаз не только юного, но и любого взрослого актёра, как о чём-то плохом. – Что-то сильно не понравилось? – Всё. – Серьёзно? – Мне так казалось, – он подобрал оранжевый шар, сжал в ладонях. – Это странно, учитывая, сколько дерьма успело случиться со мной до того, но почему-то только в Японии я почувствовал, как одинок человек, если хоть чем-то отличается от других, – Рю усмехнулся. – Я, знаешь, до того был уверен, что неебаться какой японец, а там чётко понял: американец. И это – очень глубоко. Моя внешность… Он замолчал, но потерянное лицо сказало достаточно. Никита обнял, и Рю мотнул головой, улыбнулся через силу: – Да что теперь об этом? Культурный шок сильный был – вот и всё. – А теперь как? Когда поедем, не повторится? – К счастью, на этот раз я уже не школьник. Когда они вошли в гостиную, на экране заканчивалась, пожалуй, самая грустная и красивая сцена фильма. В Риме, борясь с сентиментальностью, Никита пересмотрел не меньше дюжины известных пародий на неё и запредельное количество мемов по мотивам, но только глянул на оригинал – как снова пропал. Была какая-то сраная магия в безутешном красивом лице Рю, которое навеки застыло, едва дрожащие губы произнесли: «Мой брат…». Падал снег. Акияма-старший, невозмутимый все сто девяносто восемь ёбаных минут, прижимал малолетнего идиота к груди и плакал. Плакали зрители в кинозале в том далёком феврале. Никак не мог проморгаться, уставившись в окно скоростного поезда, подъезжавшего к древней столице, Никита Ершов. Даже теперь в темноте гостиной кто-то отчётливо шмыгнул носом. Рю выдохнул, словно усмехнулся. Он стоял на полшага позади. Никита глянул на него, но не нашёл ни злорадства, ни сожаления. Не нашёл даже следа того озлобленного, вздорного подростка, каким Рю Каваками чаще всего представал перед зрителями в те годы. Это было спокойное, сосредоточенное лицо. Строгое ровно настолько, чтобы поплыть в сторону эротических фантазий в условно японском антураже. Наконец, заиграл саундтрек, до боли знакомый каждому, кто застал начало нулевых. Оля подскочила и крикнула: – Перерыв! Оборвалась музыка, застыли титры. Их сменил вид огромного стадиона, в центре которого на льду кружилась пара. – А-а-а! – крикнула Мария. – Нет-нет-нет, Макс, отвернись! Она выхватила пульт у Оли, нашла музыкальный канал. Рю включил свет. В ответ с дивана донеслось ворчание. – Воу! – воскликнул Пхакпхум, повернувшись к вошедшим. – Нужно это заснять! Он сидел на столе, ближе к плазменной панели. Всё пространство за его спиной занимала еда. Десятка два распахнутых коробок и контейнеров. Пиццы и бургеры, буррито и куски острой курицы, россыпи картофеля фри и айдахо, роллы и суши, креветки в карамельном кляре и уже оплаканные эчпочмаки. В самом конце стоял таз – язык не поворачивался назвать это обычным ведром – с попкорном, уже почти пустой. Никита сглотнул. Увлечённый финалом фильма, он проигнорировал даже запахи, и тем сильнее оказался удар. – Улыбочку! Пхакпхум сделал несколько фото на смартфон. – Ого! – Алан оказался рядом в один прыжок, поддел длинную серебристую прядь. – Сегодня ты морская дева? – Морская дева? – Мария засмеялась. – Неплохо! У меня где-то здесь как раз есть подходящая вещичка! Подожди минутку! Она метнулась из гостиной. – О нет. Никита узнал голос и только тогда понял, что парень в митре – Лино Чеккарелли. – Беги, Морская дева, – сказал он. – Ибо грядут дары из недр ада. – Что ж. Вот Никита был нормальным человеком, а вот уже надевал… наверное, всё-таки пальто, целиком обшитое блестящими перламутровыми пластинами размером с ноготь. На кухне не было зеркала, чтобы оценить вид, но по ощущениям село как родное. – Отпад! – Мария хихикнула. – Присядь-ка, завершим образ. Никита моргнуть не успел, как она выгребла из карманов горсть украшений под жемчуг и достала из-за пазухи несколько искусственных синих роз. Жизнь не готовила его к цветам в волосах, но Лино как-то обмолвился, что лучше не вставать между его сестрой и теми идеями, что приходят ей в голову. Мария поправила парик, причесала и принялась за работу, время от времени делая полшага назад, чтобы оценить результат. Чем безумнее становился её взгляд, тем спокойнее делалось Никите. Такое он много раз видел у гримёров и костюмеров, когда их полностью увлекал процесс. – Ты просто сказка, – пробормотала Мария, пришпилив очередную розу. – Вроде того. – Нет, правда, обожаю людей с такими лицами. Что ни сотвори, кажется, сам Господь так задумал. Настоящие хамелеоны! Когда она закончила, Никита включил фронтальную камеру. С экрана смотрело бледное надменное лицо с острым носом и диковатым взглядом. От соседства с огромными синими цветами в радужке ярче вспыхнул голубой цвет. Мерцал искусственный жемчуг в серебристых синтетических волосах. Плечи, руки, грудь – при малейшем движении на всём холодно переливалась чешуя. – Вот это крипота! – Аввв! – Мария подпрыгнула, прижав ладони к груди. – Хороший мальчик! Ты мне нравишься! После криков, проклятий, хохота и бессчётного количества селфи все гости сошлись на мысли, что пришла пора перейти к настоящему искусству. Макс и Лино принесли из подвала экран и лампы. Пока ребята занимались установкой, Мария помогла всем желающим закончить образы. Пхакпхум вынес огромную косметичку в виде жёлтого монстра, и к нему тут же выстроилась очередь за гримом. Как всё это напоминало суету в студии Тима Джо – и как сильно отличалось! Никто не ругался, не кричал, все поддерживали друг друга советами и делом, и даже остроумные замечания ни разу не вышли за пределы приятельских шуток. Рю отказался от переодевания, но Пхакпхум уговорил его на «лёгкий вечерний макияж эльфийской мамочки», и теперь отрывался. Берти, уже накрашенный, репетировал роковой взгляд. Оля оценивала. Алан рвался к ним, но Мария пока не отпускала. Руслан что-то спросил у Рю, получил кивок в ответ, ненадолго исчез, а вернулся уже с огромной ритуальной чашей, которую заполнил едой со стола. Никита старался лишний раз туда не смотреть. Он хотел всё. Даже чёртову картошку, которую никогда особо не любил! Наконец, всё было готово. Фотографировались сначала каждый в своём образе, потом – воплощая все безумные идеи, что родились в процессе. Снимал, в основном, Лино. Иногда его подменял Пхакпхум. Рю вышел к экрану один раз. Не хотел, и это было видно, но «детки» разжалобили. Обвили с двух сторон, только тогда он более-менее улыбнулся. Оставив в покое «мамочку», они вытянули к себе «папочку» и тут уже пошли в разнос. Никита не был против. Наоборот. Отрывался тоже. За испорченное утро. За скучный смокинг. За нотации Гендлермана. За тупые подкаты Тима и натуральную истерику, когда дошло до прямого посыла на хуй. Оторвался даже за эчпочмаки, застыв в ослепляющем свете с Чашей Греха. Отдал всё. – Лино, – крикнул Пхакпхум, – скинешь лучшие фото в общий чат? – У нас есть общий чат? – удивилась Оля. – Сейчас будет! Ближе к двум вспомнили, зачем собрались. Включили трансляцию. Пхакпхум вернулся на стол. Ребята втиснулись на диван. Рю выдвинул из угла огромное кресло и, развернув к экрану, отвесил Никите шутливый поклон: – Прошу! Может, показалось, но для непринуждённого веселья иронии было многовато. – Только после вас. – Лучшее место для волшебного гостя. Прозвучало уже теплее. Никита склонился к уху Рю, чтобы услышал только он: – Самое лучшее место – возле тебя. Снова этот выдох, похожий на усмешку. Что он значил? – Я на полу посижу, правда. – Как хочешь, – ответил Рю. Лино принёс подушки – вроде тех, что лежали в беседке. Тоже перебрался на пол. На диване идею встретили с одобрением. Алан сполз следом. Рю снова лёг поперёк кресла, и Никита сел перед ним. Произвольную программу заканчивала предпоследняя участница из первой группы. Китаянка, чьё имя тут же вылетело из головы. Ребята поглядывали на экран, но пока происходящее увлекало их не настолько, чтобы оторваться от смартфонов и прервать обсуждение фотографий из чата «Вертеп, милый вертеп». – Пс-с, – шепнул Лино, – зацени. На этом фото он пафосно раскинул руки, митра опасно накренилась, а Никита неудачно моргнул, но выглядел так, будто рыдает на его груди, впав в религиозный экстаз. – Б-блядь, как так вышло-то? – Сейчас сдохну от смеха. Никита сам только чудом не заржал на весь дом. – Можно в сториз? – Валяй. Наложив парочку тленных фильтров, Лино добавил отметку @nick_ershov и хештег #guiltypleasure. – Сука, – Никита всхлипнул, – нельзя, но я репостну. – Вангую, Тим увидит и обуглится от жара своей горящей жопы. – Туда ему и дорога. – Он давно на тебя дрочит. – Я заметил! Полтора часа из шести Никита рычал на фотографа, норовящего снять с него мокрую рубашку. Ещё два часа Тим орал, что не может работать в таких условиях. Расстались врагами. И завтра предстояла вторая часть съёмки. – Лино! – вдруг страшным голосом воскликнула Мария. – Ты что, снова продинамил Эшли?! – М-м-м, нет? Он мне сам больше не писал. – Балда! Сказал же: заезжай в любое время! Опять хочешь оставить на последний день? – Твоё обещание горит, не моё, – проворчал Лино. – Мне есть, в чём пойти. – Р-р-р! – Мария сжала кулаки. – Ты был в этом костюме на премьере «Битвы» и на «Гранате»! Скажешь, и на «Артур» наденешь?! – Хороший костюм. Я к нему уже привык. К тому же, лично мой. Не нужно переживать, что испорчу. – Хуже папы! – Римского? Она всё-таки треснула по митре. Лино поймал убор в полёте. – Это вопрос ещё, кто хуже, – проворчал он. – Папа-то не бегает как ужаленный, когда с три короба наобещает. – Вы просто не помните те времена, – Рю ностальгически вздохнул. – В чём тебе поверил бедолага Эшли, Мария Чеккарелли? Попыхтев, она призналась: – Обещала порадовать. Подогнать интересного человека. – Мне казалось, у Эшли нет с этим проблем, – удивился Рю. – Раньше не было, теперь есть. Говорит, красным дорожкам нужна свежая кровь. – В жизни не поверю, что его никто не вдохновляет. – Кто его вдохновит? Ты же из дома не выходишь! Рю фыркнул. Несколько долгих секунд висела тишина – только шуршали коньки ещё одной молоденькой китаянки, – а потом он сказал: – Предложи Никиту. – Ник? – Мария округлила глаза. – Ты ещё не знаешь, в чём пойдёшь на церемонию?! – Всё не та… – начал он, и тут же ощутил неслабый тычок в плечо. – То есть, всё под вопро… Следующий пришёлся между лопаток. Рю ударил ногтем, и даже сквозь пальто, покрытое чешуёй, было больно. До ушей донеслось шипение: – Эш-ш-шли, мать твою, Эванс-с-с! Никита повернулся так резко, что жемчужная нить отвалилась от парика и хлопнула по лицу. – Эшли Эванс? Вы ебанулись? Я лучше умру, чем к нему подойду! Он же… он же, Боже мой, он же создаёт одежду дольше, чем я на свете живу! Переглянувшись, Рю и Мария одновременно сказали: – Звони. – Звоню. – Нет! – Кхе-кхем, – громко сказал Лино, будто бы ни к кому не обращаясь, – взгляните на эти прекрасные окна, что мы за ними видим? – Что там увидишь в такую темень? – удивилась Мария. – Именно. Сейчас ночь! – Он был в сети сорок минут назад! Ладно-ладно, запишу голосовое. – Вы слышали, что я сказал? – Никита был близок к тому, чтобы разозлиться. – Просто предложу твою кандидатуру. Смотреть на Каваками он даже не стал – повернулся к другим, но и там не нашёл сочувствия. Первый раз за вечер на него пялились как на чумного. Отлипнув от груди Ольги Гордеевой, Руслан обозначил губами два слова: «Соглашайся, пидор». Никита упал лицом в кресло. Вовсе не этого он хотел, когда проболтался Рю про Барнса! – Эшли? Привет, – зашептала Мария почти над головой. – Извини, пожалуйста, извини, Лино так погрузился в работу, что всё на свете позабыл, сам знаешь, как бывает… Но обещание в силе! Я посоветовалась кое с кем, и сам человек, которого хочу предложить, тоже не против, и… Р-р-р! Короче, дурачилисьсегодняурю иииииипомнишьтотужасныйплааащ твойбоббиизображалвнёмсексидискошааааар егонаделникершовонохуенныйохуенныйохуенный божебожетыдолженвидетьсейчасскинуфото ыыыыыыы!!! – Секси-диско-что? – Никита приподнял лицо. – Не важно, – ласково улыбаясь, Рю приладил жемчужную нить обратно к парику. – Просто шли Барнса на хуй. Едва началась вторая разминка, расслабленная атмосфера исчезла без следа. Оля первая убрала смартфон. Даже отпихнула Ильясова – без всякого сожаления. От неё серьёзное настроение передалось другим. В гостиной перестали болтать. Смотрели только на экран, где по льду снова скользили шесть девушек. Одна из них должна была сегодня победить. Никита едва узнал Софи Миллер. Она совсем не походила на ту роковую девицу с селфи – с лукавым взглядом, в оранжевом пальто. Хотя голубое платье плотно облегало тело, а лёгкая полупрозрачная юбка едва прикрывала бёдра, от Софи веяло холодом. Казалось, этот образ лишён всего земного. Рю завозился в кресле. Когда Никита обернулся, он уже сидел по-турецки. – Не мешаю? – Нет-нет. Даже не глянул. Никита снова уставился на экран. Он не был фанатом фигурного катания, до предложения роли никогда прицельно не смотрел и тем более не разбирался в тонкостях, а пока путешествовал с Нельсонами по Италии, больше сосредоточился на мужских выступлениях: совершал набеги на Ютуб, прочёл несколько биографий выдающихся спортсменов, подписался на инстаграмы действующих звёзд. На женщин даже не смотрел. На льду осталась американка Рокси Браун. И даже когда она – шестая по итогам предыдущего дня – начала свою произвольную программу, Никита понял, что зря поверил на слово знатокам. Женское фигурное катание едва ли уступало мужскому. Страсть, сила, решительность, стремление выйти за пределы возможностей – всё тоже было здесь. – Ох, сейчас… – пробормотал Берти. – Никак ей не давался этот тройной тулуп после тройного лутца. – Зря она его оставила, – заметил Макс. – С двойным идеально прыгала. – Да что вы за паникёры! – Оля цокнула. – Прыгнет как ми… О-о-о! – она сжала кулаки. – Да! Да-а! Умница! К своему стыду, Никита перевёл взгляд на экран уже в тот момент, когда Рокси закончила каскад. Американский комментатор, не скрывая гордости, сообщил, что она превзошла сама себя. После неё выступали другие фигуристки: Хелен Уорд, Пак Мин А, Нисида Юи – в гостиной их обсуждали как старых знакомых, знали их стиль, особенности, сильные и слабые стороны. Никита слушал и наблюдал. Запоминал чувства зрителей, тон, движения. Всё это было важно. Всё это Виктору ещё предстояло для себя открыть. Наконец, пришло время Софи. Едва она вышла на лёд, Оля воскликнула: – Вот это лицо! – Лучше, чем после разминки, – согласился Макс. Рю рассмеялся. – Да, – сказал он. – Идёт убивать. – Так и нужно, – Оля подалась вперёд. – Столько болтовни, как японки возьмут золото и серебро. А про неё говорят: хорошо, если в тройку войдёт. Унизительно. Руслан поправил корону, стрельнул взглядом вокруг и задал вопрос с подвохом: – Разве? Мне казалось, люди просто прикидывают, у кого какие шансы на победу. Никита знал и это выражение лица, и этот голос. Ильясов тоже охотился. Оля фыркнула. – Прикидывают, – передразнила она. – Делают ставки. Решают за спортсмена, как он откатает. Нервишки свои успокаивают. Никто не может знать, как распределятся места. Что угодно может произойти. Наступила тишина. И в этой тишине Алан отчётливо произнёс: – Если бы так очко не сжалось, прямо здесь бы тебе дал. Сквозь хохот, захлестнувший гостиную, Никита услышал голос Рю: – Тихо, ну! Потом поржёте! Где-то в Корее, за много тысяч километров отсюда, стадион заполнила музыка – «Ледяная роза» Йоханны. Не так уж много людей в мире знали эту исландскую композиторшу. Никиту просветила Ануш. Может, года четыре назад или чуть больше. Он точно уже жил в Лос-Анджелесе и точно ещё сох по Джерри. Гонял эту мелодию по кругу, пока целиком не заключил в неё очередное лишнее чувство. С тех пор не включал ни разу, и тем страннее было услышать её сейчас, после расспросов Рю, и увидеть, как шестнадцатилетняя девчонка движется под неё так, словно чувствует эту боль как свою, так же глубоко, и так же сильно желает освободиться, подняться выше, до края небес, где нет места никакой неразделённой любви. Мысли тянулись дальше – к позорному свиданию в «Сказочной паэлье», к дню рождению Джонни, на котором Джерри напился и рыдал у Никиты на груди, к съемкам «Истоков», где встречались едва ли не каждый день… Он опомнился, только услышав родную речь. – Охуенно, – сказала Оля. На экране Софи уже махала зрителям из центра катка, свободной рукой вытирая слёзы. – Берти, ты реально плачешь? – удивился Алан. – Я тоже плачу! – шмыгнув носом, Мария высморкалась в бумажный платок. – Иисус! Невероятная девочка! – Мне нужно выпить, – прошептал Берти. Никита оглянулся. Лицо Рю выражало глубокую задумчивость. Вздохнув, он начал быстро набирать сообщение на смартфоне. – Не завидую Кимуре, – сказал Макс. – Да, – отозвался со стола Пхакпхум, – тяжело выходить, когда ожидания так резко возросли. Оля покачала головой. – Опять не нравится, что мы говорим? – поддел Макс. – Молчу же. – У тебя на лице написано. – По-русски, надеюсь? А-то было бы неловко. Показали уголок слёз и поцелуев. Софи сидела между почтенной женщиной и худым носатым мужчиной. Тискала мягкую игрушку – большого белька. Объявили результаты. – Да-а-а!!! – закричала Мария. Отрыв от лидировавшей до того Нисиды Юи составил почти четырнадцать баллов. Софи подпрыгнула, зажав рот руками. Белёк улетел на пол. Она метнулась за ним – одновременно с носатым мужчиной. Они столкнулись лбами. Тут же обнялись, смеясь. Рю засмеялся тоже. – Принцесса... Никита здорово напрягся, прежде чем понял, что вздох за спиной адресован не ему. – Принцесса? – он оглянулся. – Мы её так называем. – И она вас ещё не убила? Рю удивился. Повисла пауза. От полного провала Никиту спас только выход Кимуры. Все снова сосредоточились на трансляции. Сколько сопереживания было на лицах! Когда ей не дался прыжок, в гостиной охнули так, словно каждый упал вместе с ней. И лишь после выступления, когда всплывшая таблица отразила её имя на второй строчке, Никиту оглушил рёв. Кричали со всех сторон: – Софи!!! – Да-а-а!!! – Она смогла!!! Началось невесть что. Лино едва не затоптал Никиту, когда вместе с Марией кинулся обнимать Рю. Берти тряс Макса. Растянувшись на полу, Алан дул в свистелку. Вторя ему, снова лихо свистела Оля. Ильясов прыгал на диване, развернув канадский флаг. Пхакпхум пританцовывал на столе, снимая вакханалию на смартфон. «Ладно», – сказал себе Никита. Воздев руки, он закричал: – Ур-р-ра-а-а-а-а!!! После трансляции и речи не было о том, чтобы разойтись спать. Вспомнили о еде. Обступив стол, жевали, не прекращая делиться впечатлениями. Берти фонтанировал творческими идеями в Рю. Рю внимательно слушал, похлопывая по губам огромной креветкой на шпажке. Блестела карамель. Блестели от неподдельного интереса глаза. А вот запал Никиты иссяк окончательно. Не хотелось говорить. Сильнее ощущалась тяжесть пальто. Противнее колол парик. В желудке снова неприятно сосало. «Поешь, дубина!» Никита шмыгнул на кухню. Погрел в огромной кружке суп и вышел на террасу. Дошёл до столика, но садиться не стал. Было уже по-утреннему свежо. Светало. Он закрыл глаза. Безумная ночь. Качало как на качелях. Никита глотнул из кружки. Стало легче. Многовато всего случилось за сутки – вот и всё. Распахнулась дверь. К счастью, на террасу вышел Рю, а не возжелавшая подышать воздухом толпа. – О, – удивился он, не донеся сигарету до рта. – Думал, ты наверх ушёл, спать. – Нет. Тоже решил перекусить. Полезной едой. Рю кивнул. Встал рядом, подвинув пепельницу к краю столика. Закурил. – Как креветки, кстати? – Не очень. – Да? – Может, горячие вкуснее были, – он выпустил дым. – Карамель отстойная. На сигарете не осталось следа от ярко-красной матовой помады. Никита понял, что ему сначала не понравилось в макияже Рю. Несоответствие образа и настроения. Теперь всё было как нужно: лёгкость в голосе, намёк на флирт во взгляде. Пришла запоздалая мысль, а почему, собственно, Рю увильнул от съёмки? Он ведь любил фотографироваться. – Всё в порядке? – спросил Никита. – Смотря о чём спрашиваешь. – Показалось, ты немного приуныл на нашей безумной фотосессии. – Не бери в голову, – он улыбнулся. – Я что-то занервничал. Уже отпустило. – О… – Во сколько уезжаешь? – Часов в девять. – Вряд ли восстану. Постою сейчас с тобой подольше тогда, ты не против? – А должен быть? – Ушёл же сюда зачем-то. Это не преследование, – Рю рассмеялся. – Сам вышел постоять в одиночестве, проветрить голову от лишних мыслей. – Лишних? – Лишних. Я, знаешь, только сегодня понял, что Софи выросла. Даже когда виделись в Монреале – всё равно девчонку в ней искал. А она – взрослая уже. Здесь, – он хлопнул рукой напротив сердца. – Цельная личность. – Хорошо ведь. – Да, – он крепко затянулся. – Хорошо. Непривычно. Но хорошо. Вечер удивительных открытий. – Да? Кто-то ещё удивил? – Ты. – Я?! Рю встал вплотную, поправил спутавшиеся пряди парика, коснулся украшений и цветов, погладил блёстки. Наконец, дотронулся до шеи, большой палец замер под подбородком. – И не раз. Нос Рю остановился в миллиметре от губ. Хотя Никита был выше ростом и шире в плечах, всем собой он чувствовал неприятное давление чего-то большего, чем размеры тела. Словно бы его накрыла невидимая тень от такой же невидимой скалы. – Как будто другой человек. «В кого ты вляпался! Мокрого места от тебя не останется, Ершов!» Рю шагнул назад. Затянулся последний раз. Потушил сигарету в пепельнице. – А у тебя? Никита моргнул. – Тебя что сюда выгнало? Он не хотел говорить, но вот Рю вернулся, обнял, привалившись к плечу, и часть правды вырвалась сама собой: – Поверить не могу, что всерьёз нравился Джерри. – Ой-ёй! Так это взаимно было? Никита приготовился к худшему, но Рю расхохотался. – Извини, извини, – он зажал рот. – Нехорошо, что я так… ха-ха-хах!.. – Всё в порядке, – Никита тоже обнял его. – Это, правда, смешно. Тупо. И смешно. Мы даже на свидании были. Не теперь, тогда ещё, в начале знакомства. – О-о-о, – Рю зажмурился. – Да ты меня убить решил? Отсмеявшись, простились до субботы. Рю ушёл спать. Во рту горчило, но Никита не спешил запивать табачный привкус. Постоял ещё. Тёмно-синий мир становился по-утреннему серым. Пришло сообщение. Рю: забыл спросить Рю: нашёл где спать Рю: ? Ник (L.A.): найду ) Рю: в комнате где пхапкхум диван раскладывается Рю: лино знает как Ник (L.A.): хорошо )) Рю: огромный диван Ник (L.A.): я понял, рю Рю: понял он Рю: не вздумай на улице спать Ник (L.A.): дикая природа беспокоит? ))) Рю: никита Рю: у берри живёт тигр Рю: поклянись что не обделаешься Рю: если он сиганёт через забор Рю: и тогда да Рю: можешь лечь в беседке Подняв взгляд от экрана, Никита оценил заборчик, отделявший участок Рю от соседского. Сложно было представить, для кого он мог стать серьёзной преградой. Ник (L.A.): разве за тигром никто не следит? Рю: да он ручной Рю: и обычно у себя в вольере сидит Рю: но иногда бегает Рю: по утрам особенно по холодку Рю: старик ему не запрещает Рю: я привык уже Рю: забываю предупреждать Рю: а гости иногда пугаются Рю: если к ним бежит Рю: ЁБАНЫЙ ОГРОМНЫЙ ТИГР Рю: такое вот Ник (L.A.): лааадно Ник (L.A.): что ещё я должен знать? Рю: скамейка под кипарисами Рю: в солнечную погоду там змеи Рю: на улице еду и мелкие вещи не оставлять Рю: еноты, птицы Рю: окна лучше закрывать Рю: летучие мыши Рю: ванная на первом этаже Рю: туда приходит паук Ник (L.A.): один и тот же? Рю: не спрашивал Рю: в случае сильного землетрясения выбегай из дома Рю: вроде всё Рю: приятных снов )) Покачав головой, Никита пожелал хорошей ночи в ответ и допил суп. Стало ещё светлее. Он окинул взглядом дом. Если все три гостевые комнаты были на втором этаже, что же скрывалось за двумя тёмными арочными окнами, выходящими на эту сторону? Никита припомнил: длинный коридор заканчивался не дверью, значит, не возбранялось заглянуть? Створка ближайшего окна поддалась легко. За ней оказалась большая комната – в две трети гостиной. На стенах блеснули стёкла. Большие рамки. Никита подошёл ближе. Включил фонарик. Афиши фильмов! «Отрок», «Дар зверю», «Замри!», «Х60 – Х84», «Смертельный квикстеп», «Путь девяти», «Закрытый клуб», «Под маской», «Быстрее, малыш!», «Лилит», «Его фетиш», «Меня возбуждают только девушки», «Шафер», «Плохой парень», «Мотель L&L», «Чума в Вест-Сайде», «Милая, открой!», «Случай на Сансет-стрип», «Ублюдки», «Истерика», «Добро пожаловать в Цитадель Зла», «Учитель танцев»… На каждой – это лицо и это имя. Луч света скользнул по полкам – статуэтки вспыхнули золотом. Никита подошёл ближе. Они стояли на уровне человеческого роста, не защищённые даже стеклом: рыцари с мечами, надорванные гранаты, другие награды... Наконец, он увидел распахнутый футляр, и в нём – золотую ветвь оливы размером с палец, лежащую на прозрачном кристалле. Никита протянул руку, но так и не коснулся. Одни ценители кино считали «Его фетиш» гениальным фильмом, другие – худшим экспериментом Тони Чеккарелли, но и те, и другие соглашались, что Рю Каваками показал «истинное лицо чувства вины». Они все повторяли эту фразу, и ни один не объяснил, что она значит. Никита всё откладывал просмотр. Он ненавидел чувство вины. И боялся оказаться среди тех, кто ничего не понял. Выключив фонарик, Никита подождал, пока глаза привыкнут к утренней мути и вернулся в гостиную. Там было тихо, темно и пусто. Всю еду убрали со стола. Он мотнул головой – на секунду показалось, что окно привело его в альтернативную реальность. Туда, где никого нет. Или есть кто-то, с кем лучше не встречаться. Может, кукла с душой Ии Фо. А может, неведомая хуйня пострашнее – вроде Фосфоресцирующего Упыря. Ох уж эти дома на холмах!.. Никита глубоко вдохнул и выдохнул, стараясь лишний раз не моргать. Он любил своё богатое воображение, но порой искренне ненавидел. Со второго этажа, разбив оцепенение, донёсся смех. Никита поднялся наверх. Длинный коридор, расходящийся в обе стороны, был пуст. Иначе, чем гостиная. Эту пустоту заполняли чёткие звуки: шум воды в ванной, голоса за дверьми. Никита подошёл к первой комнате – там травил байку Алан. Даже если отбросить личное, заснуть под его голосок едва ли представлялось возможным. За второй дверью заняли уже всё, включая надувной матрас. За третьей – жарко трахались. Один голос точно был женский. Никита вернулся к лестнице. На этаже осталось ещё две двери. Наверняка, окна спальни Рю выходили во двор. Никита не стал туда ломиться, заглянул в комнату напротив – и снова чуть не обосрался, когда зеркала отразили длинноволосое нечто, поблескивающее в утренних сумерках. Ближе к входу стояли тренажёры, а за ними начинался танцевальный зал. Никита вернулся в гостиную. Стащив парик и пальто, растянулся на диване. Проверил сообщения, поставил будильник и уже приготовился проспать эти прекрасные два с половиной часа, как выцепил взглядом оранжевое пятно. Мак на картине. «Мой портрет». Может, стоило рискнуть и войти в последнюю дверь? Придумать, что Никита Ершов до смерти боится тигров, пауков или призраков мёртвых женщин? Или сказать: «Знаешь, дальше по коридору за дверью так задорно ебались, давай тоже перепихнёмся разок»? Оставив пустые сожаления, Никита завернулся в диванную накидку, состоящую, в основном, из дыр. Закрыл глаза. Представил спящего Рю и себя рядом с ним. Тепло тела, мягкость простыни – воображение справилось без проблем. Улыбнувшись, Никита пообещал себе, что в субботу всё сделает правильно. Сквозь сон он услышал грохот, словно кто-то навернулся с лестницы. – Боже мой, Берти! – крикнула Мария. – Ты жив?! – Всё в порядке! Я в порядке! Отлично прокатился! – Говорил я, не доведёт твоя мантилья до добра, – хохотнул Макс. – Ребёнка хоть не потерял? – Да вот же он сидит! – Он?! – Он, он, – проворчала Оля. – Все знают, что у Гордеевой астральный хер. – То есть, за стенкой всё-таки была содомия? – Не знаю, как вы, ребята, – сказал Алан, – а я в его голосе слышу только зависть. На кухне рассмеялись, почти заглушив ответное: «Да что вы за гиены!..». Никита потянул одеяло на голову, но пальцы проваливались в огромные дырки. Он завертелся в попытке найти положение, в котором шум исчезнет. Ему почти удалось. – Всё в порядке? – спросил Рю. – Слышал, как будто на лестнице кто-то упал. Ему начали наперебой рассказывать историю «первого полёта человека-мантильи». Еле приоткрыв правый глаз, Никита выглянул из-за дивана. Рю стоял у входа в кухню. Как же хотелось спать! Никита рухнул обратно, накрыл голову декоративной подушкой. Сон ускользал. Часы на смартфоне показали, что до будильника ещё сорок минут. В гостиную донесло запахи кофе и тостов. Никита чуть не завыл. – Мамочка! – воскликнул Алан. – Сделай мне сэндвич в школу! – И мне! – подхватил Пхакпхум. – Мамочка? – возмутилась Мария. – Рю наш дядюшка! – Горячий дядюшка! – поправила Оля. На кухне снова громко засмеялись. – Мамочка! Что за дела?! – Так бывает, деточки, если неудачно шутишь в телешоу. Сквозь общий хохот Пхакпхум назвал для заинтересованных нужный эпизод «Бомондомойки». – И всё же, – заметил Макс, – нельзя быть мамочкой и дядюшкой одновременно. – Только в бинарной гендерной системе, – возразил Берти. – Ребята, – простонала Оля, – восьмой час утра! Давайте отложим гендерный вопрос хотя бы до ланча! – Ну, нет, Берти! Даже если допустить, что «мужское» и «женское» поведение – исключительно социальная фишка, мать – это человек, который тебя родил. При всём уважении, Рю не может быть ничьей мамочкой. – Говоришь, жена тебя бросила? – спросил Алан. Повисла тишина. Секунда. Другая. – Выходит, – уточнил Лино, – приёмную мать тоже нельзя назвать матерью? По твоей логике, Макс. – Э-э-э... – Сел в лужу, гетеросексуал. – Перестань произносить это как ругательство. – Гетеросексуал! – теперь Алан сказал, как выплюнул. – Почувствуй себя в меньшинстве! – Что-то ты разбушевался, сыночек, – заметил Рю. – Он первый начал! Мамочка, не давай ему сэндвич в школу! – Чтобы он остался не только в меньшинстве, но и без сэндвича? Не бывать такому в моём доме. Подвиньте-ка это всё, я поставлю блюдо. Зашуршали коробки от пиццы и пластиковые контейнеры. Потом тихо стукнуло. – О-о-о! – воскликнула Мария. – Обалдеть! Налетаем! Никита проснулся окончательно. Гостиную заполнял мягкий утренний свет. Из приоткрытого окна тянуло свежестью. На кухне, весело переговариваясь, завтракали гости. Он резко сел, поймав это волшебное чувство – ощущение большого дома. Как в Твери, когда к родителям приезжали друзья из Москвы. Как в Питере, когда наутро после вечеринки Аллочка и Руслан мыли посуду и готовили омлет с тостами на всех, кто выжил. Как давно это было! И как, оказывается, этого не хватало. Когда «Лига Севера» почти в полном составе бросала кости в Санта-Монике, Никита тоже собирал всех за утренним столом, но встретиться удавалось, в лучшем случае, раз в год. А чтобы выйти на кухню на всё готовенькое... – Доброе утро. – Доброе утро! – отозвались все. Только теперь, когда гости сидели за одним столом, Никита до конца понял, какая большая и разношёрстная собралась компания. – А цыганёнка где забыли? – Это он про Руслана, – сказал Рю. – Руслан спит, – ответил Пхакпхум. – Сразу видно, кто хорошо ночь провёл, – Макс подпёр щёку кулаком. Снова смех. Никита ещё раз осмотрелся. Все восемь стульев были заняты. Ребята допивали кофе. Алан дремал, положив голову на скрещенные руки. Рядом с ним стоял бумажный пакет с завтраком. От вчерашней еды осталось всего ничего. На большом зеленом блюде – только крошки, следы от соуса и листик салата. – Садись, – Рю встал. – Сейчас погрею твою запеканку. – Была запеканка? – встрепенулся Алан. – Только для вашего папочки, – фыркнул Никита, пробираясь к освободившемуся месту. Мешали не только спинки стульев. Рю, выходя навстречу, вильнул задом так, что он натурально застрял. – Попался. Кажется, под мягкими домашними штанами не было даже белья. Хохотнув, Никита протиснулся дальше. За столом разве что не засвистели. Он плюхнулся на стул. Оценил горящие взгляды на помятых лицах. – Завидуйте молча. Когда Рю поставил на стол тарелку с запеканкой и собрался уйти, Никита его удержал. Стрельнула в голову дурная мысль. – Что такое? – Садись, – он подвинулся вместе со стулом. Рю приподнял брови, но приглашать два раза не пришлось. Никита еле удержал счастливый стон, когда снова почувствовал этот зад. В паху стало во всех смыслах тяжело. – Такое утро уже тянет на доброе, – Рю поёрзал, усаживаясь. – И много там добра? – спросила Оля. – Думаю, дюймов семь. Алан захохотал громче всех. Тоже смеясь, Никита побился лбом в плечо Рю. – Что? Не угадал? – Без комментариев. Никита взялся за запеканку. – Ладно тебе, – сказал Макс, – все свои. – Точно, Ник, не стесняйся, – Оля прищурилась, – ведь мужчины только и мечтают, чтобы утро началось с обсуждения их хера. – Если это главный критерий, не очень-то я хочу быть мужчиной в ваших глазах. – А ты не промах, – Мария подмигнула. – Я с самого начала говорил, – заметил Лино. Сестра отвесила ему шуточный подзатыльник. Потом с явным сожалением встала. – Ладно, ребята. Нам пора. До вечера! Кстати, Ник. Эшли ответил. Заезжай в любое время на неделе. Я скинула тебе телефон и адрес. – Спасибо. Близнецы ушли. Зашумели ворота, выехала машина, и снаружи снова всё стихло. Оля поставила чашку на стол – стукнула громко, от чего сама поморщилась. – И нам бы уже двигать. Готовы? Макс и Берти вяло закивали. – А вас сегодня ждать? – Я смогу после обеда, – сказал Пхакпхум. – Я пас, – зевнул Алан. – Дела. Оля кивнула. Встала, задвинув стул, а вместе с ней и парни. – Пока-пока! – До вечера! Они тоже ушли. Так же уехали на машине. На кухне стало как-то пусто. Никита жевал запеканку. Рю сидел, привалившись к его плечу. От нечего делать Пхапхум переложил остатки пицц в одну коробку, убрал посуду со стола. – Ты, выходит, без своего приятеля сейчас поедешь? – спросил Алан. – Подбросишь, если по пути? – А тебе куда? – В «Яйца». – Ладно, – Никита подавил зевок. Тим ждал его не раньше полудня, и не было никакого желания приезжать даже на минуту раньше. Рю тоже зевнул. – Ложись спать, – Никита подвигал ногой. – Да, надо бы… – В ванной наверху остались полотенца, не знаешь? – Посмотрю сейчас. Никита удержал его раньше, чем подумал, что это выходит за рамки шутки. И подумал ещё: какая разница? Кого здесь было обманывать? Повернувшись боком, Рю обнял и, дунув в чёлку, взъерошил волосы. Никита увернулся. Уткнулся носом в его плечо. – Не двигайтесь! – предупредил Пхакпхум. – Надеюсь, это тоже в общий чат? – фыркнул Алан. – Увы! Это только для нашей мамочки. Рю рассмеялся. – Ладно, – он встал, расцепив руки Никиты, – пойду наверх. Хорошего дня, ребята! Большое белое полотенце лежало на стиральной машине. Упало сообщение. Рю: закончишь жду в зале Ник (L.A.): воу Ник (L.A.): я мигом Рю: не торопись Рю: дрочи с удовольствием Ник (L.A.): XD Когда Никита заглянул в танцевальный зал, Рю в дальнем конце снова и снова повторял одно движение: поворачивался, обвивая себя руками, и бросал отражению призывный взгляд. Заметив зрителя, он остановился. – Что это? – Так, обдумываю, – Рю подошёл. – Выглядит горячо. Никита попытался похоже взмахнуть руками, но зеркала отразили скорее попытку продраться сквозь развешанное бельё, и он смутился. – Приятно слышать, – Рю улыбнулся. Никита не понял, как это снова произошло – вот ещё смотрел, а вот уже сосался с ним, прижимаясь каждым сантиметром тела. Никакая дрочка не могла утолить это желание. Ничто в целом мире, никакая фантазия не могла быть лучше настоящего Рю. Рю. Никита хотел трахнуть его прямо здесь. Прямо сейчас. Он отстранился, чтобы остановиться, но увидел прекрасное лицо с прикрытыми глазами… Чтобы он остался не только в меньшинстве, но и без сэндвича? Не бывать такому в моём доме! …и обнял снова. Прижался носом к горячей коже на шее. Такая доброта была в голосе Рю, когда он говорил эти слова. В полусне Никита вспомнил родительский дом, а теперь был в шаге от того, чтобы безобразно прослезиться от избытка чувств. – Всё хорошо? – Вполне. – Не стоило про дюймы шутить, да? Грубовато вышло? – После вчерашнего уже про что угодно можно шутить, – теперь Никита улыбнулся искренне. – Всё в порядке, правда. Отпускать тебя не хочу, вот и всё. – Только до субботы, – Рю взъерошил волосы. – Да, – Никита сделал усилие и собрался. – Извини, утренняя… слабость. – Звучит ужасно. Может, всё-таки нежность? – Да. Да, конечно. Кашлянув, Никита сделал полшага назад. Уставился под ноги. Рю не отпустил, взял за руки. – Посмотри на меня. – Извини. Чушь говорю. – Никита, – пальцы сдавили сильнее, Рю прижался носом к щеке, – не чушь. Мне нравится. Они стояли, обнявшись, пока в кармане не заиграла ненавистная мелодия. Первый будильник сработал ещё в душе, а второй намекал, что пора выезжать. Кое-как Никита нашёл силы оставить Рю. Алан уже притоптывал возле спорткара. Едва выехали, он ядовито спросил: – Решил вылить на себя всю пресную воду Калифорнии или так горячо прощались? – Что это? Ревность? Алан фыркнул. – Рю тебе понравился, разве нет? – Рю – понравился, – тёмные глаза вспыхнули. – А вот что ты – ушлый хер, это новость интересная! – Неужели в «Яйцах» не наслушался? – Наслушался, – проворчал Алан, залезая в пакет. – Но Гленну с Миком верить на слово – себя не уважать. Я пожру? Крошить не буду, честно! Никита удивился, первый раз услышав в его голосе искреннюю просьбу. В желудке Алана заурчало. – Ешь, конечно. А ждал чего? – Зашквар это – школьный завтрак до выхода из дома жрать. – Мама не разрешала? Алан усмехнулся, вгрызаясь в сэндвич: – Я младшим не разрешал. Мать в пять утра вставала на работу. Возвращалась к полуночи. Я сам себе в школу пожрать собирал – и охламонам тоже, куда деваться, – он отвернулся к окну, вздохнул. – Чужая доброта – как пинок под зад. Зря я папочке Сэму не верил, когда тот про Инкуба говорил. – А что говорил? – Сам у него спроси, если так интересно. Высадив Алана недалеко от клуба, он долго смотрел на адрес, указанный в сообщении Марии. Всего лишь пять минут езды отделяло Никиту Ершова от возможности выйти на красную дорожку в наряде от легендарного Эшли Эванса. Пять минут езды – и ужас перед такой удачей. Если Эшли был открыт для встречи в любое время, имело смысл пригласить его на короткий завтрак прямо сейчас, до основных дел, а вечером послать Гендлермана с его старым приятелем. Никита побарабанил пальцами по рулю, пытаясь найти минусы такого плана, но внутри уже предвкушал и свою радость от победы, и раздражение от неизбежной ссоры с агентом. Пришло сообщение. Рю: [фото] Фотография Пхакпхума. Они сидели как настоящая сладкая парочка. В двадцать Никита бесился, если видел такое, потом пришло равнодушие: что взять с влюблённых людей. Теперь он чувствовал… да, пожалуй, ту же нежность, которую считал слабостью. Не так сильно, как в танцевальном зале. В рамках того, с чем мог справиться усилием воли. Улыбнувшись, Никита тронул полупогасший экран, и цвета вспыхнули снова. На фото Рю гладил его волосы, и он почти ощущал это прикосновение сейчас. Рю: получше наших селфи скажи Ник (L.A.): всё лучше наших селфи Ник (L.A.): но на парочку я вздрочнул Рю: бро Ник (L.A.): так это броманс Рю: бля Рю: аж смазкой подавился Ник (L.A.): ЗАЧЕМ ТЫ ЕЁ ЕШЬ Рю: так получилось Рю: заказывал обычную Рю: а с ней положили по акции солёную карамель Рю: я попробовал Рю: теперь уже не знаю чего хочу больше ебаться или сраный пончик Рю: зачем так жестко поступать с людьми ( Ник (L.A.): хотел предложить компромисс Ник (L.A.): но в голову пришло что-то не то Рю: лол Ник (L.A.): я не норм Рю: ладно тебе Рю: ещё скажи в пончик никогда хуем не тыкал Ник (L.A.): … Рю: спойлер хорошего не вышло Ник (L.A.): пончик разорвало? Рю: а мой партнёр так ржал что подавился Рю: другим пончиком Рю: застряло вроде неглубоко Рю: но ничего не помогало Рю: посинел весь Рю: хорошо один парень не растерялся Рю: вставил ему трубку в горло Рю: потом уже скорая приехала Рю: спасли Рю: охуенные уикенды Рю: или что может пойти не так если собрались задорно потрахаться Рю: :facepalm: Ник (L.A.): XD XD XD Ник (L.A.): прости Ник (L.A.): ору Рю: да мы тоже орали потом Рю: это весёлая история Рю: никто ведь не умер Ник (L.A.): XD Ник (L.A.): и раз не спишь Ник (L.A.): Эшли лучше позвонить или написать? Рю: позвонить Рю: но знай он болтун Ник (L.A.): спасибо Рю: было бы за что Рю: просто помог вам найти друг друга Ник (L.A.): сама скромность Рю: уел Рю: ладно Рю: у Тёти Ло лучшие пончики Ник (L.A.): намёк понял )) Заказав доставку пончиков с солёной карамелью, Никита собрался с духом и набрал номер Эшли Эванса. В субботу, решая, какую еду заказать на вечер, вспомнили о кацудоне. Мария позвонила Хине и обе сошлись на том, что праздничному вечеру нужен особый ужин. Кохаку приехал без двадцати десять. Позвонил с улицы. – Господин Каваками, – сказал он смущенным голосом, – не могли бы вы, гм, открыть ворота? Несколько секунд Рю молчал, прикидывая, вложил Кохаку в эту фразу максимум вежливости или мог ещё? Услышав сопение, он поспешно ответил: – Да. Да, без проблем. Сейчас. Машина была другая: старый «Форд», не оставивший сомнений, что его хозяин – школьник. – Сегодня я не работаю. Отец свою тачку только на развозку даёт. – Эта даже лучше. Рю заглянул в салон. Всё заднее сидение было уставлено пакетами. – Ты же не хочешь сказать... – Это вы ещё не видели багажник! Когда на кухню занесли последнее, Рю ещё раз окинул взглядом это безумие. Мария и Пхакпхум начали распаковку. – Во сколько обошлось? – Коммерческая тайна, – хихикнула Мария. – Я должен знать, сколько оставить парню на чай. – Сколько не жалко, – она махнула рукой. Рю посмотрел на Кохаку. Щёки у того покрылись румянцем. – Это… не обязательно! – выпалил он и, поймав удивлённые взгляды, нехотя пояснил. – Отец не разрешает у своих на чай выпрашивать. Невежливо, говорит. – Пф-ф-ф! Мария и Пхакпхум фыркнули одновременно и вместе же рассмеялись. Рю вернулся к комоду, взял сотню. Подумав, спрятал в двадцатку. Он искренне понадеялся, что заведение супругов Сато не настолько дорогое, чтобы Мария не уложилась в полтысячи. Задумавшись, Рю едва не подпрыгнул, когда услышал: – Я поехал тогда? – Если хочешь, можешь с нами посидеть. Кохаку вздохнул, глядя в сторону. Рю протянул чаевые. Парень убрал их в карман не глядя. Помялся ещё. Потом, наконец, пробормотал: – Извините за тот раз. – Обиды не держу. – Это вы господина Чеккарелли попросили? – Попросил о чём? Кохаку снова вздохнул. Точно он был не в духе. Рю нахмурился: – Что надумал Тони? – Пожалуйста, не так громко! – Кохаку вжал голову в плечи. – Мы можем где-нибудь поговорить? Они сели на ступенях, спускающихся от террасы к бассейну. Кохаку начал с главного: – Госпожа Сато сказала, он хочет, чтобы я на кастинг пришёл. – Только и всего? – удивился Рю. – Ты артистичный парень, почему нет? – Не нужно меня за дурака держать. Ясно же: кто-то его попросил. – Ты, видно, не знаешь, что за человек Тони Чеккарелли. Проси его, не проси – только по-своему делает. Если заметил тебя, значит, ты его чем-то зацепил. – Чем-то, – пробормотал Кохаку. Замолчали. Рю осмотрелся. Ни облачка на небе, ни звука от деревьев – тихая, тёплая начиналась ночь. – Она, правда, покончила с собой? – Да. – Отец всегда говорил, при родах умерла. Я случайно всё узнал. Подслушал один разговор. Что, оказывается, нас двое было. Что сестра не выжила. Той далёкой осенью, узнав о замужестве, Рю дал себе обещание больше не видеться с Момо и честно держался до марта. Дел хватало: заканчивались съёмки «Закрытого клуба», в прокат выходили три фильма, поездка в Петербург из безумной мечты перешла в разряд достижимой цели, и он взялся за учёбу, чтобы уже точно распрощаться со школой. Сама Момо не писала и не звонила, но Рю подумал, что испытывает – как всегда. Она объявилась весной, в начале апреля. Пришла в танцевальную студию. Не просила прощения, не упрекала. Молча ждала, сунув руки в карманы широкой куртки. Поехали на побережье. По дороге он заготовил прощальную речь и на месте даже успел открыть рот, но… «Миура из дома одну не выпускал, пока точно не забеременею, – сказала Момо. – Я хочу умереть». Она никогда не плакала. Говорила, Масаши ей не разрешал. Заплакал Рю. От обиды, от злости, что Момо могла начать новую жизнь, а вместо этого снова стала чьей-то вещью. – Представляю иногда, как мы росли бы вдвоём. Рю вздрогнул. Кохаку сидел, обняв колени. – Почему мама сделала это? Почему Момо сделала это? Много раз Рю задавал себе такой вопрос и находил тысячи жутких ответов. Не стоило подростку знать. Может, и взрослому человеку знать не стоило. – Ей было тяжело. Всю недолгую жизнь. О детстве Момо не вспоминала. Рю только знал, что к Масаши она попала в тринадцать. Мать отдала её, не задумываясь. Сказала: пусть лучше один, чем все подряд. Она об этом знала немало. Работала проституткой. Масаши погиб, когда Момо было шестнадцать. Оставил неплохое приданое, но деньги сыграли против неё. Она стала завидным куском. До девятнадцати, пока училась в школе, не трогали, а потом начался ад. Рю умолял её уехать – куда угодно, в любой штат, в любой город, где можно поступить в колледж или найти спокойную работу и порвать с прошлым, но вместо этого Момо поверила Миуре. Посчитала приличным человеком на фоне прочих. Денег он, в самом деле, не хотел. Хотел красивую, послушную куклу. – Из-за нас? – голос Кохаку дрогнул. – Нет, – Рю погладил парня по спине. – Точно нет. – Откуда знаешь? – Она отправила открытку. – Открытку?! – Да. Что-то вроде предсмертной записки. Хотела, чтобы вы родились у той матери, которую сможете любить. Кохаку съежился, задрожал. Он молчал, но Рю чувствовал его боль и не представлял, как, какими словами объяснить ему: будь счастлив, что никогда не знал её любви. – Я любил бы её! Любил бы! Он прижался, и Рю обнял его, подумав, как много бы отдал за то, чтобы у детей действительно был этот выбор: самому решить, любить или не любить свою ужасную мать. Кохаку шмыгнул носом, дёрнул плечом. – Извините, – он отодвинулся. – Всё в порядке. – Эта открытка уже давно потерялась, наверное? – Нет. Хочешь забрать? Прежде чем ответить, Кохаку долго молчал. – Отец избавился от её вещей. Даже фотографии – только со свадьбы остались. Бабушка не разрешила вынуть из семейного альбома, – он сделал глубокий вдох. – Господин Каваками, если отдадите эту открытку, я буду очень вам благодарен. Кохаку не стал заходить в дом, подождал около машины. Рю протянул ему белый конверт без надписей. – Успеешь до дома доехать? – Ещё целых полчаса до одиннадцати, – он задрал нос. – Два раза успею. – Отлично. – Нужно чаще заезжать к вам в Беверли-Хиллз. Чаевые тут просто бешеные. Рю развёл руками: не он это придумал. Кохаку убрал конверт во внутренний карман куртки, сел в «Форд» и дал по газам. Уже стих рёв мотора, а Рю всё стоял, слушал ночь. Со стороны улицы было тихо. От дома, из гостиной, доносились голоса и смех. Приехал ли Никита? Руслан сказал, сегодня он выбрал сомнительное удовольствие перемещаться по Лос-Анджелесу на такси. Рю попытался улыбнуться – всё лицо напряглось, сопротивляясь этому. Скверно. Чем только думал, когда снова решил вспомнить Момо? Он вернулся в дом через гараж, никем незамеченный взбежал по лестнице на второй этаж и юркнул в спальню. Рю пролежал десять минут, двадцать, тридцать… Легче не стало. Мысли снова и снова возвращали его то к разговору на пляже, то к попыткам развеселить Момо поездками по магазинам, то к той июльской прогулке в парке, когда ей вдруг стало плохо. Почему не муж был рядом с ней? Почему Рю вёз её в больницу в тот день, а не Ивао Миура, так мечтавший о наследниках? Юмико, когда узнала, устроила сцену. Поругались тогда знатно. Он терпел, пока она просто ворчала о приличиях. Повторял как автоответчик: ребёнок от Миуры, а это всё – дружеская поддержка. Но когда дошло до жертв ради детей какой-то шлюхи, его порвало. «Если жалеешь, что взяла меня сюда, так и скажи! – вот что он орал на весь дом в Малибу, кидая вещи в сумку. – Уйду сейчас же!» В январе они договорились, что Рю переедет в своё жильё после возвращения из России. Пришлось нарушить обещание. Даже когда помирились через пару дней, он не вернулся. Юмико оправдывалась, что в глазах окружающих иное поведение неприемлемо, но Рю не мог согласиться. Насилие, жестокость – вот что было плохо, но что ужасного несли в себе дети? Нина родила вне брака всех троих, и если кого-то это задевало, этот кто-то быстро оказывался за бортом её жизни. Варвара любила внуков. Мигель любил сыновей – и Аню тоже любил, как если бы она была ему родной. Они и Рю любили как своего. Он всего лишь хотел отдать Момо и её детям немного этого тепла. Часы на экране показали одиннадцать двадцать три. Никита: ты ещё занят? МДРНМР22: извини МДРНМР22: спущусь как смогу Никита: ладно )) Никита: мы тут уже начали Рю повернулся на другой бок. Скользнул взглядом по полкам, подумав, что с осени не перебирал вещи на них. Миссис Рамирес бесстрастно сметала пыль со всего, может, даже лишний раз не вглядываясь, но для него всё здесь что-то значило. Так он развлекался после центра – обкладывал себя вещами, раз уж не мог окружить людьми. Рю проверил сообщения. Никита больше не писал. Голозадый принц: привет Голозадый принц: уже лечу к тебе, сенсей :crazysmile: Голозадый принц: надеюсь, ты не забыл? Рю хлопнул смартфоном по лбу. Перечитал чат. МДРНМР22: привет МДРНМР22: разве не завтра? Голозадый принц: ну ты зануда Голозадый принц: ладно Голозадый принц: лечу к тебе ИЗ НЬЮ-ЙОРКА ЧЕРЕЗ ДВА ЧАСА Голозадый принц: буду утром МДРНМР22: давай часов в двенадцать Голозадый принц: :facepalm: МДРНМР22: ладно в час Голозадый принц: неудивительно что муж мечтал тебя убить Голозадый принц: звякну завтра в полдень Голозадый принц: скажешь куда ехать Рю уставился на приоткрытую дверь в ванную. В самом деле, Каваками, с чего ты решил, что можно безнаказанно дарить кому-то любовь и тепло? Разве раз за разом жизнь не убеждала тебя, что лучшее, что можно получить в ответ, это боль и насмешки? Он спустился без десяти два. Не дойдя до гостиной три шага, услышал, как открыли шампанское. – О нет… – простонал Берти. – Это какая по счёту? – спросил Лино. – Не-важ-но! – профессионально закричал Пхакпхум. – Ничего не имею против, – сказал Макс, – но, может, на что-то другое перейдём? – А я давно говорю! Кому ещё водочки в бокал плеснуть? – Оляля! – закричали несколько голосов. – Зря вы так, – хохотнул Никита, – отличный новогодний коктейль! – Е-е-е-е-е! – Не хочу вас расстраивать, – заметил Руслан, – но уже девятнадцатое февраля. – У нас китайский Новый год, – не сдалась Оля. – Был три недели назад, – заржал Алан. – Да что вы за люди! – Оставь их, Оля, у нас будет китайский старый Новый год. – Во-о-от! Слушайте, черти, что Капитан Арктика говорит! Захохотали. – Обожаю русских! – воскликнула Мария. – Да-да, мне тоже с лимоном! Звякнули бокалы. Гости наперебой закричали поздравления – и с утверждённым праздником, и с золотой медалью Софи, и с последней ночью этого марафона. Рю слушал, привалившись к стене. Только почувствовав, что улыбка на губах настоящая, он вошёл. Ему тут же вручили бокал с шампанским. К счастью, без водки. Первый и последний раз Рю пил коктейль «Северное сияние», когда встречал Новый год в Петербурге. Повторять не тянуло даже шестнадцать лет спустя. Никита сидел в углу, в большом кресле. Рядом на подушках расположились Мария и Оля. Последняя разлила по бокалам отличный брют от шампанского дома Айяла и добавила водку – тоже из личных запасов Рю. Мария выжала каждому по две дольки лимона. – Что ж, – Никита взял свой коктейль и перемешал содержимое трубочкой. – Чин-чин? – Чин-чин! – отозвались подруги. – Я начинаю переживать, – шепнул Берти. – Это у них уже пятый круг. – Думают, Ник начнёт спойлерить «Лигу Севера», – Лино склонился к другому уху. – Наивные. Рю сел на край дивана. Не прекращая разговоров, остальные тоже заняли места. Мария и Оля сдвинули подушки так, что оказались точно напротив экрана. – Упаду рядом? – спросил Макс. – Да-да, без проблем. Рю ещё подвинулся, чтобы он смог втиснуться между ним и Русланом – и еле успел убрать руку, когда с другой стороны в диван врезалось кресло. – Упс! Не задел? Услышав над ухом пьяный смешок, Рю дёрнулся так, что из бокала плеснуло – точно Никите на джинсы. Извинения застряли в горле. Он медленно вдохнул, ища хоть немного спокойствия, но находил только бешенство. Зря спустился. Посмотрел бы выступление Софи из спальни, со смартфона. – Рю? Никита почти схватил его за руку. Почти. Внутри Рю сжался до точки, и только потом понял – ладонь замерла над запястьем. – Фига себе. Ладно. Он плюхнулся в кресло. Оперся на другой подлокотник. Рю не мог заставить себя посмотреть Никите в лицо. Увидеть там неприятное удивление или усмешку. «Посмотрите-ка! Разонравилось?» Неоткуда здесь было взяться голосу Тибо, но Рю пробрал холод. Как сквозь вату он услышал: – Выключить свет? – Да! Да! – закричали вокруг. – Подсветку только оставь! Рю не мог сосредоточиться на выступлениях. Чувствовал, что нужно объясниться, но не представлял, как. Не знал, способен ли Никита в таком состоянии что-то воспринимать. С тем же пьяным Тибо говорить было бесполезно. С другой стороны, не схватил ведь за руку – понял, что нельзя. Значит, отдавал себе отчёт? Смутные воспоминания о посиделках в «Фудзи» тоже подсказывали, что Никита не способен напиться до скотского состояния. Рю стал думать об этом – о том, как они сидели за высокой стойкой и тщетно пытались не ржать на весь уже пустой зал. Стало легче. Набрав спокойствия, он повернулся. Никита, откинувшись на спинку, с бесстрастным видом потягивал чудовищный коктейль, но взгляд заметил сразу – вопросительно склонил голову к плечу. Всё шло хорошо, если не считать, что настала очередь слов, а рот никак не открывался. Как Рю устал извиняться перед Тибо! И как было тошно, что теперь не мог из-за этого извиниться перед тем, кто действительно не сделал ничего плохого. Он опустил руку в кресло, легонько поскреб мизинцем по джинсам. Никита взял коктейль в левую и положил ладонь поверх замершей ладони Рю. Пальцы переплелись крепко, до боли. Рю зажмурился. Дурак! Дурак ты, Каваками! – Что-то не так? – Не смертельно. – Расскажешь потом? Рю кивнул. Никита снова откинулся на спинку, но руку не отпустил. Софи выступала во второй половине показательных выступлений. В последнем аудиосообщении она крайне возбужденным голосом сказала, что придумала «очень крутую штуку, ух!», «ты должен увидеть» и «Кику одобрила». На фотографии, присланной следом, подруга-японка рисовала ей смоки айс. Объявили её номер, и следом показали саму Софи, замершую посреди катка в чёрном лакированном плаще. Та же поза, тот же макияж, но прическа была другая: вместо туго затянутых волос – небрежный пучок, с выбившимся локоном диких кудрей. – Вау! – пискнула Мария. – Да, – согласился Макс. – Удивительно! – он тут же поправился. – В хорошем смысле. Она в юниорах стабильно шла, без чудес. Думал, и во взрослой группе так будет. – Софи всё правильно поняла, – Оля кивнула сама себе. – Нельзя без чудес. Никто тебя не вспомнит, если не будешь удивлять. Начался трек, и разговор оборвался. Рю сосредоточился на танце, но если и мог придраться, то по мелочам, к тому, что хореограф должен раз за разом отмечать в зале, на тренировках. Настроение, драйв – это было на уровне. Она двигалась лучше, чем в Чикаго. И Рю узнал не только хореографию из «Лилит». Мария выдала фонтан. Оля и Алан захохотали. – Божья Матерь! – воскликнул Берти. – Это же... – ОБОЖАЮ! – Пхакпхум застучал ладонями по столу. – ОБОЖАЮ «НАВАЖДЕНИЕ»!!! Хитрющее, азартное личико Софи тоже кричало о полной солидарности с инкубом-охотником. На мгновение Рю стало плохо, но он напомнил себе: если это пропустил Ютуб, то и ему нечего переживать. После трансляции разговор вернулся к номерам Инкуба. – Одного никак в толк не возьму, – сказал Рю, – как она поняла, что это один и тот же танец? – Тут моя вина, – призналась Оля, повиснув на плече и потягивая очередное «Сияние». – Мы болтали на банкете в Чикаго, и когда речь зашла о её показательной, чёрт меня дернул за язык вспомнить этот номер, а дальше они уже сами... Да, Ютуб помнит всё. Ох, видел бы ты их лица! – И не стыдно тебе? – усмехнулся Макс. – Стыдно? – изумилась Оля. – Да я – ик! – горда собой! Софи ещё охуенней номер сделала! Хоть одна живая женщина на этом параде духовности! – Даже завидую ей, – Берти потёр горящие щеки. – Мне смелости не хватило бы повторять за Инкубом. Сделать – и не дотянуть. – И за-аметьте, – лёгким движением рука Оли переместилась с плеча на задницу, – никакой пошлости. Всё правильно поняла: это охота, обман добычи. А я им этого не говорила! Хватка у неё была даже крепче, чем характер. – Оля, – Рю поморщился, – не так сильно. – Такая нежная попка? – И ты уже покрыла её синяками. Отступив, Оля рухнула на колени. Из бокала плеснуло – парни едва успели отскочить. Она обняла Рю за бёдра, облила уже его, и, прижавшись к левой ягодице, воскликнула: – Прости меня, Прекрасная Жопа Великой Госпожи! – И меня, меня прости! – сиганув через спинку дивана, Мария припала к Рю с другой стороны. – А тебя-то за что? – спросила Оля. – За всё! За всё, что было. И особенно – за всё, чего не было. Чин-чин? – Чин-чин! Они выпили на брудершафт и, повалившись на пол, слились в поцелуе. – Ладно, – потрясённо сказал Макс. – Сдаюсь. Берти молча похлопал его по плечу. – Скажи, великий гуру, что сделать, чтобы у меня между ног тоже сосались девчонки? – Не знаю, – Рю развёл руками. – Может, не мешай им туда забраться? Он попрощался с гостями, сказав, что вынужден лечь раньше. Почти не соврал: если хотел завтра как следует поработать, стоило хоть немного поспать. В последнюю очередь подошёл к Никите. – Проветримся? – Давай. Залпом допив коктейль, он поставил бокал мимо стола, а по дороге на террасу лбом врезался в створку арочного окна. Рю уже стоял на улице. – Никита! Морщась, тот выбрался следом. – Теперь-то за что? Я к тебе даже не лез! – Сильно больно? – Это окно меня не любит. Погладив ушибленный лоб, Рю взял Никиту за руку и повёл за собой. Свернув за угол, остановился, задумался, куда пойти: из беседки всё унесли, лестница к бассейну напоминала о разговоре с Кохаку… – Посидим в креслах? – Не хочу, – Никита выпустил руку, привалился к стене. – Извини, что накидался. – Это я слишком трезвый. Рю не допил даже один бокал шампанского. – Вижу же: неприятно. Не буду лезть. Он встал рядом с Никитой: – Не твоя вина, правда. Сегодня разговор у меня был. Очень старая история. – Тот парень-курьер? – Да. Сын моей подруги, она умерла давно. Говорили сегодня про неё, – Рю скрестил руки на груди. – Она странной женщиной была. Не плохой, но... В общем, странной. Боялся лишнего вывалить случайно, своего. Того, что ему точно знать не нужно. Никита прижался плечом. Рю зажмурился. – Она очень больно мне сделала, да. Так и не понял, кем был для неё. Несло. Снова несло. Даже сильнее, чем в начале ночи. – Пустое это всё, – Рю мотнул головой. – Не нужно заново перебирать. Прошлого не изменишь. – Любил её? – Да. Рю прикусил язык. Ну, зачем сказал? Не хватало только пьяной ссоры! – А она – нет, выходит? – Был для неё мальчиком для потрахушек. Жилеткой. Типа, дружба такая. Она когда замуж собралась, ничего мне не сказала. Уже потом узнал. – Отстой, – Никита вздохнул. – Извини, что вытягиваю. Ужасная история. Неужели не злился? Рю повернулся, но на бледном лице, подсвеченном луной, не было ничего, кроме грусти. – Это ты извини, что про бывших начал. – Забей. Ты про бурятский краш слушал. Можешь хоть тысячу бывших вспомнить. – Тысяча? Боюсь, никому не под силу тысячу раз такое пережить. Разве что каждого, с кем разок потрахался, считать бывшим, но это… странно как-то, тебе не кажется? – Наверное. Не представляю, как их называть – людей на одну ночь. Как их тактично называть, – Никита отвернулся. – Не люблю фразу «случайный партнёр». Бездушненько как-то. – Я говорил «приятель». – Приятель? Мне казалось, это всё-таки про человека, с которым поближе знаком. – Куда ближе-то? Никита рассмеялся – другим, неприятным смехом. Рю слышал его первый раз. И впервые понял, что Тибо, даже пьяный, никогда не дотягивал до настоящего презрения. Может, пропускал через обиды, может, требовал так любви, а тут… Рю примерил на Никиту десяток злодейских образов – и все они подошли. Почему, почему ты играешь добряков?! – Извини, – досмеявшись, он кашлянул. – Я, наверное, просто мудак. Когда это происходит – секс, близость – я ничего не чувствую. Никакой близости. Скорее даже, наоборот. Как будто между нами тысячи световых лет, – голос упал до шёпота. – Это ебать крипово, когда видишь, что парень-то здесь, сосёт твой хер. Рю ущипнул себя, но человек рядом с ним никуда не делся. Позавчера он списал странности на талант Марии создавать безумные образы. Сейчас мог обвинить алкоголь, но чутьё подсказывало: нет, такой и есть. Никита опустил взгляд. Как тогда, в танцевальном зале. Только съёжился сильнее. Рю, наконец, понял, что всё это время смотрел на него как сквозь мутное стекло и видел лишь едва различимый силуэт. Путал следствие и причину. Не в неуверенности в себе было дело – иначе бы он так высоко не забрался. Друзья, семья – тут тоже всё сложилось хорошо, его принимали любым. Видно, огрёб в тех злосчастных первых отношениях – сильно, до полного разочарования, а потом никто не отогрел. Да, не всем везло, хлебнув дерьма, утешиться в объятиях папочки Сэма. Рю обнял Никиту. – Думаешь, снова будет так? – Не знаю. Я никогда не… – он запнулся, и сказал, с трудом выдыхая слова. – Когда я делал это с человеком, которого… который мне нравился, было… ещё хуже. Рю обнял крепче, отчётливо услышав шум ветра в верхушках кипарисов и тишину у самой земли. Стало холодно – до мурашек. Запрокинув голову, Никита смотрел на луну. Белую, как его лицо. – Хорошая ночь, – он вдруг улыбнулся. – Почти как в Твери. Только у нас там за домом яблони вплотную к веранде. Мог до утра просидеть, если не спалось. Никита, наконец, обнял в ответ, и Рю улыбнулся тоже, проваливаясь в тепло. – О чём думал? – О всяком. – Дрочил там, что ли? – Блядь, – Никита засмеялся. – Да, дрочил! – Расскажи. – Что рассказывать? Не знаешь, как дрочат? – Историю хочу услышать. – Не-е-ет. – Ты давненько ничего мне не записывал. – Ладно. Он приходил из темноты. – Он? Ты же говорил, не думал о парнях? – Он не был парнем. Он вообще не был человеком. Был другим. – Но у него был член? – И не один, – Никита вздохнул, словно вспомнил приятное мимолётное приключение. – Ещё он умел обволакивать со всех сторон. Люди обычно пугались, думали, их едят. Но он просто облизывал, а потом отпускал. Рю попытался представить – и оказался не готов. Замер всего на долю секунды, а тепло уже улетучилось без следа. Вокруг снова была холодная ночь. – Вот такая история. Никита оттолкнулся от стены. Рю держал его крепко, но он словно вытек из объятий. – Пойду ещё повеселюсь. «Подожди!» – Спокойной ночи. Никита скользнул за угол. Исчез, словно не было. Несколько мгновений Рю просто смотрел на опустевшую террасу, не в силах поверить, что это действительно произошло. Да, он нравился не всем и не всегда, и не все люди нравились ему, но если уж выбрал и обнял… Одна часть Рю кричала: Инкуб уже не тот, – но другая, здравая, задавалась правильным вопросом: как Никита это сделал? Уже приняв душ и выкурив сигарету, он лежал в постели и всё думал. Как же Никита боялся снова кому-то довериться – и как сильно этого хотел! Рю почти схватил его настоящего! Да, воспользовался состоянием, да, по глупости спугнул, но зато теперь имел представление, с кем имеет дело. С человеком, которого возбуждает ёбаная срань! Чей это был голос? Рю – во всяком случае, тот Рю, которым он себя помнил и которого с таким трудом снова отыскал – не мог такого сказать. Ему не пришло бы в голову отстраниться от человека из-за его сексуальных фантазий. Были игры, которых Рю не понимал, но и там мысли не уходили дальше вежливого отказа. Неужели за годы в браке он потерял даже широту взгляда? Сам же усмехнулся. Разве это было удивительно рядом с человеком, который зациклился на трёх фетишах? Длинные волосы, животный секс, бохо – Рю тоже всё это любил, пока не проклял. Может, Ламберу-младшему всё же стоило пойти по стопам отца. А что, женился бы на цыганке! Вот тогда Эмму точно хватил бы удар. Он очнулся, услышав всплеск. Бассейн! Метнулся к окну. Зарычал – говорил же, не лезть туда, не включив подсветку! Гадай теперь: кому-то стало слишком жарко или человек случайно навернулся! Рю распахнул створку, готовясь страшно ругаться, но тут услышал ещё один всплеск. В бассейне мерзко заржали двое. Когда третий вынырнул, голос Оли ласково спросил: – Заебись, да? Мария ответила воплем, полным отчаяния. – Тише ты! – шикнул Никита. – Бля-бля-бля, – стуча зубами, Мария пробралась к лестнице. – Как я могла поверить! Вы, русские, все рождаетесь моржами! Иисус! Ёбаный холод! Выбравшись, она завернулась в полотенце и побежала в дом. Посмеиваясь, Оля и Никита сделали круг по бассейну. Их голые плечи блестели в лунном свете. – Ух, я даже протрезвела. – Хорошо тебе! – Вернёмся? – Я ещё поплаваю. – Один? Ну, нет. – За мной присмотрят. Никита указал на окно, и Оля, хохотнув, помахала рукой. – Разбудили? – крикнула она. – Извини! Не стали включать свет. У нас… интимный заплыв. Никита засмеялся. Оля ухватилась за лестницу. Медленно поднялась и ещё медленнее завернулась в полотенце. – Насчёт хера, кстати, – она снова задрала голову. – Бля-я-я… – донеслось из бассейна. – Хер как с картинки! Хотела сделать с ним селфи, но Ершов не разрешил. – Гордеева! Уйди с моих глаз! – Ме-е-е! – ответила она. – Как заберу твоё полотенце. А, нет, уже Мария забрала! Ха-ха-ха! Оля ушла. Тихо хлопнула дверь. Никита облокотился на бортик. – Рю-у-у? Скинь, пожалуйста, что-нибудь?.. Рю взял и полотенце, и плед. Никита выскочил из бассейна, едва он вышел на террасу. Зубами не стучал, но обтёрся с таким остервенением, что сомнений не осталось: замёрз. – Холодно ещё плескаться, – Рю накинул на него плед. – Нормально. Никита не спешил заворачиваться, тщательно вытирая ноги. Дело давалось нелегко – его качало во все стороны. Наконец, он выпрямился. – Идём, уложу спать. – Лишнего я сказал, да? – Никита… – Всё испортил. – Всё в порядке! – Тогда почему я слышу «пш-пш-пш»? – Чайник, блядь, кипит. Никита согнулся пополам. Не удержавшись, рухнул на колени. Он так смеялся! Рю не мог больше злиться. Осталось только сожаление, что настроение не позволило накидаться шампанским и провести вечер на одной волне. – Прости, я в говнище. – И что с тобой таким делать? – Рю, – перестав смеяться, Никита вскинулся, – я… мне… Ляжем вместе! Никакого пьяного секса. Честное слово! – Точно не нужно второе одеяло? – Пледа хватит. Никита стоял возле зеркала, переводя взгляд с одной части витража на другую. Левая манила его сильнее. Сам того не замечая, он обводил пальцем розы. Рю выключил верхний свет, остались только светильники между стеллажами. – Ложись. – Ага. – Никита. – Оно странное. – Есть немного, – Рю отвёл его к кровати. – Ляжешь с краю, ладно? Если будет плохо, до ванной два шага. Никита кивнул. Сел. Осмотрелся. – У тебя тут, правда, как в гнезде. Пока Рю переваривал эту новость, он продолжил: – Мэт ведь говорил, что инкубы строят гнёзда, но я подумал, это всё хуй… ху-у-удожественное преувеличение. – Мэт? Мэттью Робинсон? Он ещё работает в «Яйцах»? – Ага. Мэт клялся, что бросит бар к тридцати. Сомнения на этот счёт имелись – и серьёзные, но что он будет десяток лет спустя травить байки про подлунный народ?.. Рю усмехнулся. Скинул футболку. Взялся за штаны. – Ты раздеваешься? – Я без одежды сплю. – Всегда? – Всегда, – Рю забрался под одеяло. Никита снова окинул взглядом полки. – Выключаю свет? Он кивнул. Стало темно. Никита посидел немного, потом лёг. Подвинулся ближе. Ещё ближе. И ещё. Трясясь от смеха, Рю приподнял одеяло. Тут же Никита оказался рядом. Обнял. Закинул ногу на бёдра. Одно мимолётное касание – и у Рю встало так, словно последнюю тысячу лет он даже не дрочил. – Никита. – М-м-м? – Что за дела? – Прости, – он потерся щекой о плечо. – Столько членов. Это ведь только для красоты. Эстетика, все дела. Нельзя мне столько пить. – Тоже любишь члены? Никита неправдоподобно всхрапнул. – Скажи на ушко. Будет наш секрет. – Боже, – простонал он, пряча лицо, – хочу их все! Рю погладил его по голове, перебирая влажные волосы, и мысленно утешил себя, что от такого встало бы даже у мёртвого. – Я странный. – Странный? – Да. Стоит только дать слабину, как сразу это лезет, – Никита вздохнул. – Прости. Мне обязательно будет стыдно. – Не нужно стыдиться. – Кому такой понравится... – Мне? – Правда? – Правда. – Не уходи. – Куда я уйду? – Рю поцеловал его. – Давай спать. Никита сполз с плеча на подушку. Вскоре он задремал, дыхание стало ровным, а тело – тяжелым. Рю осторожно скинул его ногу, но объятие не разомкнул. Решил полежать с ним ещё пару минут, а после – пойти дрочить. Так и уснул. Во сне он трахал Никиту. Прямо в беседке. Прямо в тесный зад. По соседскому участку бежал белый тигр, за ним – толпа папарацци с фотокамерами, а следом за всеми – Люк Берри с ружьём, но секс был слишком хорош, чтобы остановиться. Вспышки всё сильнее били по глазам, Рю жмурился, но красное сияние под веками только нарастало. Наконец, он понял, что не спит. Свет не мерещился. Рю приоткрыл глаз. Ночью он не задёрнул шторы, и теперь утреннее солнце, отражённое от зеркала, заполнило всю спальню. Сопя во сне, Никита прижимался со спины. Его рука сжимала стоящий член Рю. Прекрасное было утро. За исключением грядущего визита Марти. Выбравшись из тёплых объятий, Рю повернулся на другой бок. Долго смотрел на лицо Никиты, а потом глянул под одеяло. Одних смутных воспоминаний из «Фудзи» не хватало. Стягивая штаны в Санта-Монике, тоже толком не рассмотрел. Но теперь мог сказать: Оля поскромничала. Никита носил в штанах не просто член с картинки – этим членом можно было затроллить всех бывших. Рю погладил его от основания до головки, обвёл пальцами каждую жилку, представляя, как… Хватит, Каваками, украденным не утешишься. Поцеловав Никиту, он прижался носом к мягким волосам, глубоко вдохнул их запах и еле заставил себя уйти в ванную. Никита проснулся в незнакомой комнате. На двуспальной кровати, застеленной тёмно-красным постельным бельём. Голый. Слева поверх одеяла лежал белый халат, большое полотенце и смартфон. Справа, на табурете для ванной, стоял поднос с кувшином, стаканом и упаковкой шипучего аспирина. Никита упал обратно на подушку. Как он здесь оказался? Последнее, что хранила память – это очередное «Северное сияние» после бездарной попытки слиться. Кажется, Никита сказал лишнего, обидел Рю. Тогда почему проснулся в его спальне? Неужели у них что-то было? Он схватился за голову. В ней гудело, но не смертельно. Желудок, если и готовил страшную месть, то пока не подавал виду. Вздохнув, Никита сел. Долго смотрел на зеркало и тёмную ванную за сдвинутой створкой. Не приснилось. Он налил в стакан воды. Выпил сначала так, потом – с аспирином. Взял смартфон. Шёл первый час. Рю: доброе утро, надеюсь ты в порядке Рю: вещи первой необходимости оставил рядом ) Рю: твоя сумка в ванной Рю: вся ванная к твоим услугам Рю: если что-то понадобится лучше звони Рю: я весь день дома но буду в зале Рю: обещал несколько занятий Рю: одежду не ищи Рю: отправил в стирку, уже сушится Рю: всё Марти приехал мы начали Последнее сообщение пришло двадцать минут назад. Никита перечитал ещё раз. Какой Марти? Рю не говорил, что даёт уроки. Танцы, наверное? В десять тридцать Руслан написал, что всё-таки отчалил с Лаврентьевыми на экскурсию в заповедник. Судя по общему чату, остальные тоже разъехались. Никита потянулся к халату с полотенцем – и вздрогнул, скользнув взглядом выше. На полупрозрачный бокс, в котором угадывались очертания разноцветных дилдо, был налеплен стикер с надписью: «НИКИТА! ЧЛЕНЫ ТОЖЕ ОТ ТЕБЯ БЕЗ УМА! :D». – Б-блядь, – он хлопнул ладонью по лицу. Никита услышал голоса уже на подходе к гостиной. – ...жно быть что-то сногсшибательно крутое! Что-то, что возьмёт за душу даже такого прожженного пидора, как Дженкинс! – Зная, что о нём говорят, – ответил Рю, – достаточно повернуться голой жопой. – Я не хочу с ним ебаться! Он ни во что не ставит тех, кого пялит. Сто процентов – нет. – Допустим. Но при чём здесь то, что я предложил? – Потому что «Наваждение» – приглашение к ебле! – Кто тебе такое сказал? – За дурака держишь? Чего хочет Инкуб, если не ебаться?! – Да, но кто тебе сказал, что он приглашает? Инкубы – хищники. Они очаровывают жертву, а после – забирают, что нужно. Разве не так ты хочешь поступить? – Всё равно не вижу, что на этой записи ты кого-то собрался выебать. – Сейчас не важно, как я тут выгляжу. Важно, как далеко ты готов зайти. Никита заглянул в гостиную. Рю стоял, привалившись к краю обеденного стола. Просторная майка, танцевальные трико, потёртые туфли – всё чёрное. На плазменной панели застыло изображение: человек перекатывался по полу. Полупрозрачный костюм облепил его как вторая кожа. – Да так далеко, чтобы дальше некуда! – закричал рыжий парень, подскочив с дивана. – Это вопрос жизни и смерти, и... Это ещё что?! Ты сказал, все свалили! Рю гаденько улыбнулся, как злодей из «Мотеля L&L». – Почему он подслушивает наш разговор?! – Иди разминаться, там договорим. Рю оттолкнулся от стола. Все несколько шагов, что он шёл к Никите, Марти смотрел так, будто умел испепелять взглядом. – Доброе утречко, – обняв, Рю ласково глянул снизу вверх. – Как спалось, милый? И это «милый», сказанное комедийным тоном, всё перевернуло. Никита не смог устоять. Он обнял Рю в ответ. Под задницу. Сказал голосом крутого парня: – Волшебно. Что за хер? – Марти. Дам ему... несколько уроков. – Если только уроков. – Мо-о-о, – Рю потерся о плечо. – Как скажешь, Капитан. Щека Марти дёрнулась. – Меня от вас тошнит, – сказал он. – Ты ещё здесь? – Рю оглянулся. – Зал наверху. Направо от лестницы. Начинай разминку. Я приготовлю Нику завтрак и поднимусь. Стремительно алея, Марти подхватил с пола спортивную сумку. Никита понимал его чувства. Покерфейс уже трещал – и чуть не лопнул, когда Рю пустил в ход томный голосок. – Что ты хочешь, милый? Тосты или, может, омле-е-етик? Марти сиганул мимо на космической скорости. – Омлетик! – закричал он уже на лестнице. – Сука! Никита зажал рот свободной рукой. Рю уткнулся ему в плечо – он беззвучно ржал. – Омлетик, – простонал Никита. – Прости, – всхлипнул Рю. – Прости, увидел тебя с таким лицом в этом халате и-и-и... – С каким ещё лицом? – Подходящим! Он утёр выступившие слёзы. Пару раз глубоко вдохнул и выдохнул. Потом воровато глянул в коридор, дал отмашку и шмыгнул на кухню. Никита прошёл за ним. Возле стола Рю развернулся так резко, что они едва не столкнулись. – Ты как после вчерашнего? Никита боялся недовольства или того, что придётся объясняться за странное поведение, и такая искренняя забота во взгляде его просто размазала. – Н-нормально. Рю взял за руки, сжал ладони. – Спасибо, что подыграл, – взгляд стал хитрющим. – Не представляешь, как это кстати. Не знал уже, чем его выбить из колеи. Без обид, да? – На что? – Снова втянул тебя в плохую шутку, не спросив. – Эта хорошая была, – Никита рассмеялся, больше от накрывшего облегчения. – Хорошая плохая шутка. – Ты – космос, – Рю понизил голос. – Я даже всерьёз готов сделать завтрак, если в тебя влезет. – От глазуньи не откажусь. Рю сделал шаг, но Никита вернул. Коснулся губами губ, и на них расцвела улыбка, от которой подкосились ноги. – Мы вчера... – Нет. – Тогда почему… – Ты не хотел спать один. Никита отпустил его, сел за стол. – Просто глазунью? Или как-то особо? – Приготовь, как любишь. – Уверен? Я недожаренную люблю: чтобы желток растекался и белок такой кляк-кляк-кляк, – Рю изобразил желе. – Хлеб люблю макать. Никита улыбнулся: – Давай. Рю смерил испытывающим взглядом. Убедившись, что согласие настоящее, открыл холодильник. Все полки были доверху заставлены контейнерами и боксами из японского ресторанчика, который обеспечил им вчера настоящий пир. – Ого! – Да, – проворчал Рю. – И это я ещё каждого заставил взять с собой обед. Захлопнув дверцу, он положил три яйца возле плиты, достал из шкафчика сковороду. – Может, лучше тогда что-то доесть? – Может, и лучше, – Рю не подумал остановиться, – но я хочу приготовить завтрак своему парню, раз начал. Столько лет живу, а не знаю, каково это, какие ощущения, – над конфоркой вспыхнуло голубое пламя. – Чем отличается от завтраков для друзей. Сковорода тихо стукнула об решётку. Рю вылил немного масла. Повернулся. Наверное, ждал какой-то реплики в ответ, но Никита мог только смотреть на него, запоминая каждое движение. – Я никому не готовил, даже Ламберу. – Принцип? – Пф-ф! – на секунду он закатил глаза. – Никакого принципа. В молодости не до того было. Уезжал раньше, чем время завтрака наступало. А если нет, заваливались куда-нибудь, там ели. С Ламбером – смешно вышло. Я раньше не очень готовил. Ни привычки не было, ни времени учиться, а с детства всё позабыл уже. Сэндвич, глазунья – вот и всё. Он ни того, ни другого не любит. Ёрничал, что без доставки еды я с голоду умру. Рю снова повернулся к плите. Разбил яйца ножом. На сковороде зашипело. – Сам, наверное, шеф-повар? – Есть можно было. Он добавил соли и специй, накрыл сковороду крышкой. Вымыл руки. – Кстати! Ещё не спрашивал, но, похоже, Марти бросит кости здесь. – И? – Ты нормально отнесёшься? – Это твой дом. – Ник, – Рю оперся на стол, и вырез майки опустился так низко, что стало видно соски на гладкой груди, – я могу отправить его искать ночлег. Кое-как подняв взгляд выше, Никита встретился с неожиданно холодным взглядом. – Между вами что-то было? – С чего ты взял? Никита прикрыл рот пальцами, пряча дурацкую улыбку – что ж, Рю Каваками тоже умел играть плохо. – М-м-м, у тебя тут полнедели целая толпа жила. Насчёт них ты разрешения не спрашивал. Рю открыл рот и закрыл рот. – Блядь, – сказал он потрясённо. – Вот это провал. Рю уже поставил завтрак на стол, а всё посмеивался над собой. – Тебе кофе покрепче? – Да, – Никита макнул треугольный тост в дрожащую глазунью. – М-м-м, волшебно. – Ладно тебе. – Правда, то, что нужно. Он не врал. Только попробовав, понял – хотел именно такую: едва схватившуюся, горячую, пропитавшую хлеб и тающую во рту. Зажужжала кофемашина. Никита открыл глаза. Рю стоял напротив, привалившись к столешнице. – Он не из-за каких-то чувств сюда приехал. Ему нужен танец. – Не знал, что ты танцы ставишь. – Не ставлю, – глядя в сторону, Рю пожал плечами. – Себе придумывал, иногда – детям в студии, сто лет назад ещё. В душе не ебу, почему он решил, что я какой-то невероятный хореограф. Честно говоря, вообще думал, Марти меня презирает. Как все в балете, – он опомнился. – Так что ему сказать? Никита не спешил с ответом, ел глазунью. Ситуация не нравилась – Марти чем-то напомнил Алана, а тот знал, как залезть в трусы любому. С другой стороны, Рю тоже был не лыком шит. Издевался ведь, когда устроил сцену в гостиной. Да и Алан рядом с ним вёл себя примерно. – Что за тема с презрением? Рю фыркнул, но ответил: – У меня хорошие данные были для балета. Лучше, чем для актёра. Одно время в моду вошло оплакивать, что я хуй на это положил. Потом, вроде, заткнулись, но после «Лилит» опять всплыли. Ах, – он схватился за сердце, – американский балет потерял звезду из-за всякого голливудского говна! Вот я и сказал в одном интервью, что дело не в кино, а в балете. С тех пор принято меня презирать. Чего улыбаешься? – Думал, тебе нравится балет. – Нет, мы с балетом – соперники. Рю не продолжил. Кофемашина замолчала. Он взял чашку, поставил на блюдце, подвинул через стол и только потом сел рядом. Подпёр щёку кулаком. Рю смотрел с нежностью, от которой сжимался желудок. Никите было сразу и хорошо, и дурно. Как всегда, когда впереди ждало что-то важное – что-то, что так легко спугнуть. – Я вчера странно себя вёл, да? – Странно? – Та записка… Рю расхохотался. Его смех оглушил Никиту, заполнил всю кухню и вылетел дальше, в открытое окно. – Всё в порядке, – заверил он. – Ты просто был очень… впечатлён количеством членов вокруг моей кровати. – Да-а, их там немало. В коробку Никита лезть не стал, но не упустил случая рассмотреть те, что стояли и лежали на полках. Со спуском в туалет в «Яйцах» им было не сравниться – то море елдаков просто вызывало ужас, но эти тоже будили странные чувства. Умом он понимал: ему невыносимо хотелось обложиться ими с ног до головы, – но тот же ум кричал, чем чреваты такие порывы. – Думаешь, перебор? И хотя Рю улыбался и смотрел весело, Никита снова почувствовал эту невидимую тень. Теперь, когда давления почти не было, она показалась даже интересной. – Это твоя спальня. И я не ухожу от ответа! – он хлебнул кофе, доел глазунью. – Марти надолго приехал? – До среды. Сейчас главное – определиться, мозгами поработать, а отрепетировать он сам может, не маленький. Видеосвязь есть, в конце концов. – То есть, будет лучше ему остаться здесь? – Так больше успеем. Никита обвел пальцем ободок чашки, ответил: – Не скажу, что рад, но запретить тоже не могу – даже не уверен, что хочу. Это странно: какие-то условия ставить относительно твоей работы с другим человеком. – Точно не будет обид? Рю впился взглядом так, словно собрался вытрясти всю душу. Вот теперь Никиту задело. Будут обиды, не будут – разве он мог заранее знать, что случится, как другие себя поведут? – Ты ведь не собираешься с ним трахаться? – Нет, – Рю снова улыбнулся гаденько, как в гостиной. – Выебу иначе. Узнает, как инкубов злить. – Говоришь, мои вещи в стирке? – Да, – Рю обернулся уже возле двери в танцевальный зал, – были все залиты шампанским. Недавно достал, тут в общей ванной висят, к вечеру высохнут. Никита кивнул. Не хотелось весь день расхаживать в халате, но, с другой стороны, он всё равно думал ещё подремать. – Ничего другого нет? – догадался Рю. – Я только для сна одежду брал. – Подожди минутку. Он заглянул в зал, окликнул Марти и, велев ему не отлынивать, утянул Никиту в спальню. – Вроде бы не выкинул, – сказал Рю. – Сейчас! Он прошел вдоль стены почти до окна и открыл неприметную дверь. Никита зажмурился. Сколько ещё раз удивит его это место?! Рю нырнул в открывшийся проход, и он, помедлив, заглянул следом. Гардероб тянулся вдоль всей стены. По обе стороны в два ряда плотно висели вещи. Внизу стояла обувь. Рю корячился в самом конце. – Есть! – крикнул он, вытащив большую коробку. – Подойди-ка! Никита пробрался вглубь. Сходу он не понял, по какой логике рассортированы вещи, – глаза просто разбегались. Рю уже рылся в коробке. На откинутой крышке значилась только цифра. Никита гипнотизировал её секунды три, прежде чем понял, что она обозначает размер одежды. Его размер! Рю резко повернулся и сжал обе ладони на заднице Никиты. Сунул руки прямо под халат, к голому телу! Помял бесцеремонно, словно себя пощупал. Больших усилий стоило не засветить ему в табло. – Верх точно подойдёт, а вот джинсы могут не налезть, – Рю вернулся к вещам, словно ничего не произошло. – Ещё со школы спортом занимаешься, да? Никита выровнял дыхание, пытаясь понять, на что сработала красная тревога: на неслыханную наглость или на хватку, на силу, которую он не подозревал в этих руках. – С детства. Если с хоккеем считать, то с семи. – Чувствуется. – Можно, пожалуйста, в следующий раз предупреждать? Сказать без эмоций не получилось. Рю повернулся снова. – Не любишь, когда хватают за мягкое? – Представь себе! – Извини, я просто уточнил. Он сказал это подчёркнуто спокойно. Никита сам был не рад, что так вспылил. Что даже не понял, чего испугался. – Можно? – Рю снова протянул руки к заднице. Никита кивнул. Это прикосновение было другим: тоже сильным, но куда более интимным, чем первое. Никита чуть напрягся – и тут же соскользнул в него, как в морскую глубину. Там, на дне его ждал Рю. Там их губы соприкоснулись раньше, чем в голову пришла мысль, что целоваться в таком тёмном, укромном месте – плохая идея. В пах ударили все горячие воспоминания о гримёрках. – Никита, – отлепившись, Рю облизнул губы, – мне нужно работать. – Откуда эти вещи? – Их никто не носил. – А кто должен был? – Никита поцеловал возле уха. Рю отодвинулся уже с силой, разорвал объятие. – Никто. Я для себя покупал. Для… личных нужд. Всего одна заминка, а дохнуло через неё чем-то жутким. Разом вспомнились все странные ощущения от дома и печальная история предыдущего владельца. – Плохо прозвучало, да? – Скажи лучше правду. – Я… я просто дурак. Делаю, не подумав. Он повернулся с таким несчастным лицом, что стало ясно: так всё и было. Сколько раз Никита сам оказывался в необъяснимых ситуациях, которые выглядели как пиздец и просто не могли случиться с нормальными людьми? – Забудем. В халате похожу. Он дошёл до середины гардероба, когда услышал: – Подожди! Давай так: я расскажу, только ты стой там, не поворачивайся. – Стою. – Это, правда, вещи для меня. Тибо никогда носить бы их не стал. Не его стиль. Мы… не так часто виделись, на самом-то деле. Он не любил сюда приезжать. Лос-Анджелес не любил, – от этого голоса всё сжималось внутри, Никита пожалел, что дал обещание, что стоял сейчас столбом, смотрел вперёд, перед собой, а не прижимал Рю к груди; как будто между ними было не три шага, а триста лет. – Может, месяца четыре в год вместе проводили, если всё сложить. У него работа, у меня работа. Что поделаешь? Эти вещи… Тибо любит бардак. Я их разбрасывал по дому – и казалось, что он как будто тоже тут живёт. Со мной. Просто немного… графиками не совпадаем. Рю шмыгнул носом. Никита дёрнулся и услышал поспешное: – Нет-нет-нет! Не нужно! Я закончил уже. Тут, в коробке, всё новое. Не раскиданное ни разу. Чуть-чуть осталось. То, что выбросить рука не поднялась. Материал хороший. Или принт удачный. Или коллекция лимитированная. Перебираю иногда, чтобы совсем не завалялось. Такое вот. Никита медленно повернулся. Рю вытер ладонями щёки, улыбаясь так, что сжалось сердце. –Ты вчера рассказал про своего инопланетного проглота с тысячей хуищ. Чего только люди не выдумывают, чтобы правды не знать, да?.. Рю давно ушёл, а Никита всё лежал на кровати и представлял, как он тосковал здесь когда-то, совсем один. Как, выходит, любил своего сраного Ламбера. Мысли не радовали. Никита пытался отвлечься, разглядывал вещи на полках. Их было немало, хотя взгляд упорно цеплялся за члены. Особенно раздражал огромный стеклянный хер, огненно-красный внизу, у массивной мошонки, и почти прозрачный возле головки. Наверняка, тяжеленный. Для чего он здесь стоял? На случай осады, чтобы из окна сбрасывать на врагов? И эти игрушки – почему лежали в полупрозрачном боксе? Словно их не прятали. В ближнюю стенку почти всей длиной упирался бирюзовый дилдо. Тот ли, развлекаясь с которым, Рю звонил из Канады?.. Вспомнились стоны из динамика. Никита боялся закрыть глаза, сильнее почувствовать запах миндаля. Пахла простыня – точно посередине кровати – и соседняя подушка. Он попытался сосредоточиться на чём-то ещё. На очках Юри. Или на связке брелоков, свисающих с верхней полки. Был среди них и подаренный ключ. Никита тронул его. Улыбнулся, слушая перестук безделушек. Под ними, с полки пониже, торчал уголок открытки. Никита потянул за него – и едва увернулся от выпавшего следом тюбика. – Убит смазкой для ебли… Вздохнув, он уставился на открытку. Молодые азиатские лица, национальные костюмы. Женщина протягивала руки к смятённому мужчине, пытаясь утешить. Никита посмотрел на оборот. «Юрюмеччи», постановка Якутского молодёжного театра. Справа – адрес Рю, а слева – надпись по-русски: «С прошедшими праздниками! Представь себе, получил на юбилей славу скандального режиссёра – и смех, и грех. Ребята в восторге, а я всё вспоминаю, как ты тогда подрался с Кириллом, тот спор о женщинах. Понял твои чувства, наконец. Пожалуйста, отбрось сомнения и возвращайся. В мире по-прежнему острая нехватка замечательных людей. Монгол». Пожалуй, насчёт чужой доброты Алан был прав. Иначе Никита не чувствовал бы себя побитым, прочитав несколько строк, написанных мелким твёрдым подчерком. Ему довелось пообщаться с Александром Быччаевым – не в театре, как можно было бы предположить, и даже не на юбилее Лаврентьева, а на кухне у Людмилы, но даже там он произвёл впечатление человека серьёзного до скучности. Может, обмануло совершенно непроницаемое лицо или брошенное напоследок: «Люда, это, в конце концов, просто нечестно», – от которого остаток вечера Выпь летала на метле. И вот тот же человек писал такие искренние слова поддержки. Никита не мог об этом думать. Положив открытку на место, он нашарил упавший тюбик. Лубрикант оказался съедобный, тот самый, со вкусом солёной карамели. Секунды две ушло на торг с совестью. Никита выдавил на палец каплю, слизнул. Рю был прав: сладкого захотелось мгновенно. «Зачем ему смазка для орального секса?» Её прислали по акции. «Или он кому-то сосёт?» Никита вздохнул. Откуда ему было знать? Может, Рю сосал пальцы, когда дрочил. Может, облизывал на досуге этот стеклянный хер. Может, он её просто ел – по ложечке, на ночь, чтобы слаще спалось. «А вариант с хером ничего так». Никита уставился в потолок, но мысли уже свернули на опасную дорожку. Рю ведь развлекался со всем своим богатством прямо здесь, в этой постели. Стонал, приняв в себя вибратор, или ритмично толкал в зад дилдо, или, может, лепил их к полкам и садился сверху… Фантазии уходили всё дальше от реальности. «Будешь дрочить в чужой постели?» Он бросился в ванную. Рухнул на опущенную крышку унитаза. – Рю, – выдохнул Никита, размазывая лубрикант по члену. Да. Да-а... Иди ко мне, сейчас нам будет хорошо... Словно в ответ на зов, он уловил приглушенный стенами голос: Рю что-то ритмично повторял, но слов было не разобрать. Двигая рукой в такт, Никита представил ужасное: представил его со всеми этими членами. Даже с тем огромным стеклянным хером. Рыча от страсти, как в любой дурацкой фантазии, Рю просил ещё. Ещё больше. Больше, чем в «Яйцах», не просто море – целый Тихий океан елдаков! Никита ненавидел себя – и обожал его, горячего, ненасытного, не похожего на человека, инкуба, умирал от его свободы ебаться со всеми подряд, с любыми мужчинами, будь они людьми или теми, кто приходит из темноты. Члены всё росли, обвивали, щекотали Рю, и Никита перестал понимать, чего хочет больше: смотреть или лечь с ним рядом, чтобы разделить это бесконечное невыносимо прекрасное блядство. Скользкая головка уперлась в зад, толкнулась дальше, туда, где сто лет не бывал никто, кроме проктолога… – …и-и-и! Зажав рот свободной рукой, Никита кончил, но ещё долго не мог убрать её от лица. Он принял душ в ванной Рю. Может, в другой раз постеснялся бы, ушёл бы в гостевую. Там ничто не намекало бы на странности. Здесь об этом кричала каждая деталь. Стильно и современно при первом взгляде, но если присмотреться, возникали вопросы. Никита снял полотенце с сушилки – кованной, стилизованной под зловещее древо! Или этот огромный металлический таз в душевой зоне, тёмно-тёмно-красный изнутри и расписанный спиралевидными знаками снаружи? А черпак из чернёного серебра? А ониксово-чёрный пол без единого стыка? А стены? Даже стеллаж, который Никита точно видел в одном из каталогов, когда пару лет назад искал что-то подходящее для ванной в Санта-Монике, смотрелся здесь как наследство Иных богов. В спальне Никита долго разглядывал своё отражение – то в зеркале, которое назвал Днём, то в Ночи. И там, и там он видел только уставшего человека, прожившего на свете почти тридцать лет, но так и не научившегося банальным вещам вроде честности с собой. Рю был прав: сколько раз Никита выдумывал что угодно, лишь бы уйти от неудобной правды. Никогда, ни одного дня в жизни ему не нравились женщины в том смысле, в каком их не прекращали обсуждать другие мальчишки, потом парни, потом мужчины. И даже теперь он с огромным трудом мог признаться себе, что давным-давно не бывал так счастлив, как сегодня, когда Рю болтал с ним за завтраком и когда не побоялся открыться, когда пустил глубже, чем пускают «приятелей». Воздуха не хватало. Защипало в глазах. – Дерьмо, – выдохнул Никита, метнувшись в гардероб. После примерки вещей «для личных нужд» отпустило. Не стоило так драматизировать. Стоило сказать себе: порадуйся, что встретил такого же странного человека. Почти ровесника. Талантливого. Искреннего. С потрясающим вкусом в одежде. Никита стеснялся носить интересные шмотки, но примерить любил, и эти оказались пиздец как хороши. Было даже немного стыдно, что ему понравилась каждая. Наконец, он выбрал самые простые джинсы из тех, в которые влез, и футболку в спортивном стиле. Оставил под вопросом одну рубашку с коротким рукавом. Тёмно-синюю. Тонкие жёлто-зелёные вертикальные полосы складывались из маленьких ананасов. Никита смотрел на неё как завороженный. Не мог перестать. Закончив, он отнёс коробку обратно в гардероб. Хотел сразу же уйти, но зацепился взглядом за стеллажи с обувью. Какой только не было! Никита глянул выше – и залип на одежду. Мужская, женская, для светских мероприятий, для вечеринок в «Яйцах» и на каждый день… – Тук-тук! Он вздрогнул. В гардероб заглядывал Пхакпхум: – Вот ты где! – Домработница уже пришла? – До неё ещё час. Идём, если всё перещупал. Нам нужен зритель. – Я с места не двинусь, пока он здесь. Для верности Марти указал пальцем в сторону коврика для йоги, на котором сидел Никита и наблюдал сцену торга. Слов возмущения пролилось немало. В основном, матерных. Лицо Марти стало уже ярче его рыжих волос. – Твоё право, – ответил Рю. – Я разве заставляю? Пхакпхум! – Да! – Начнём без него. – Ты обещал! Никита поморщился от вопля. – Обещал помочь. Других условий не было. Не нравится, дверь вон там. Рю отвернулся, но Марти схватил его за локоть. – Хочешь насмешками оплату взять?! – Что я хотел с тебя взять, я давно взял! Играл он или злился на самом деле, по спине бежали неприятные мурашки. – Да чем ты лучше остальных?! – А чем ты лучше остальных? – высвободив руку, Рю пошёл в наступление. – Что взял своим трудом? Думаешь, так много времени у тебя, чтобы добиться чего-то без папаши? Тебе пятнадцать? Семнадцать? Тебе, мать твою, почти двадцать три! Скоро начнёшь разваливаться даже без балета! На каждые полшага он бил пальцем в грудь Марти, яростно глядя на него снизу вверх, и тот отступал, каждые полшага становясь всё несчастнее. За всё время это было первое живое выражение на его неизменно кислом лице. Никита не понял, в какой момент от злорадства метнулся к сочувствию. К мысли, что никогда – никогда больше – не стал бы такое терпеть. Наелся. Спасибо. – Почему ты ждёшь, что кто-то будет уговаривать? Заставлять? Да на твоё место найдётся сотня таких же! Или работай, или проваливай! Я! Всё! Сказал! Когда ор стих, Пхакпхум демонстративно выткнул пальцы из ушей. – Начинаем, – Рю кивнул. Выйдя на середину зала, он застыл боком к единственному зрителю, обняв себя за плечи. Пхакпхум подскочил, нажал кнопку на пульте, бросил его на стул и замер в той же позе на три шага позади. Заиграл смутно знакомый трек. Два прекрасных азиата начали один танец. Никита мало понимал в технике исполнения – на его вкус, отлично двигались оба. История представлялась легко. В холодную ночь припозднившийся путник увидел в двух шагах от дороги очаровательное продрогшее создание. Сердце переполнилось жалостью, он сделал шаг, ещё один, но не смог приблизиться. Заподозрил было неладное, но тут инкуб явил свой истинный соблазнительный облик, и холод сменился палящим зноем. Всё потеряло смысл, осталось только сильное, извивающееся тело, жаждущее секса. Несчастный путник бросился в желанные объятия – и оказался в лапах хищной твари! Музыка оборвалась резко. Никита отчётливо услышал, как в метре перед ним Рю громко клацнул зубами. – Что скажешь? – из жуткого его лицо снова стало человеческим. – Парень из Таиланда. – Да-а-а! – подпрыгнув, Пхакпхум захлопал в ладоши. – Вот, значит, как? – Прости. Ты пиздец криповый сейчас был. – Тебя не проведёшь, – Рю покивал сам себе, потом указал за левое плечо. – А этот? Только теперь Никита понял, что танцевали трое. – Рыжий разве тоже инкуб? Развернувшись, Марти со всей страстью показал средний палец. Рю закатил глаза. – Это наш младшенький, – хихикнул Пхакпхум. – Только-только оперился. Они повторили танец ещё раз. И ещё. На четвёртый раз Рю вручил Никите камеру со словами: «Тоже поработай». Попытке к седьмой Марти бросил кривляться и стал похож на что-то интересное. Никита удивился. То есть, этот рыжий, в самом деле, оказался ничего. Скажем, если бы они встретились на танцполе и потом уединились в тесной кабинке… Но лидировал, по-прежнему, Пхакпхум. Никита пытался смотреть только на Рю, но взгляд упорно соскальзывал дальше, на жизнерадостное лицо и тёмные глаза, полные невероятного света. Наконец, Рю объявил: – Перерыв. Сейчас уже Рамиресы приедут. Домработница и садовник. Перекинусь с ними парой слов, там продолжим. Он ушёл, на ходу вытирая пот маленьким полотенцем. Стоило закрыться двери, как Пхакпхум и Марти, не сговариваясь, рухнули на пол и застонали. – Не-е-ет! – Я еба-а-ал, он вообще знает, что людям нужны передышки-и-и? – Заче-е-ем?.. Зачем ты его беси-и-ил? – Господи-и-и, он не только в посте-е-ели ёбнутый! – Ладно, – оборвав нытьё, Пхакпхум перекатился на бок, – давайте придумаем, как смягчить его чёрное сердце. Оба посмотрели на Никиту. – Что? – удивился он. – Уебан ты всё-таки, – Марти сел. – Неужели сложно было разок поддаться? – Да, Ник, – Пхакпхум дотянулся до бутылки с водой, – честность честностью, но ты бы сделал скидочку. О-о-ох… – Дай мне тоже. – Держи, – он отдал свою и дотянулся до следующей. Потягивая воду, Пхакпхум и Марти завели разговор о танцах – кто с чего начинал, кому что больше нравилось. Никита почти не слушал, всё думал над словами Пхакпхума и чувствовал, что если бы поддался, обидел бы ещё сильнее. Рю вернулся через пятнадцать минут. Сел рядом с Никитой. – Давайте без меня теперь. – Как так? – Да неужели? – Давайте-давайте, – он махнул рукой, – не всю жизнь вам с мамочкой танцевать. Вроде, танец остался прежним, а они как будто двигались иначе. Улетучилась та дикая, тяжёлая атмосфера, обострявшая все чувства. Может, правда, выдохлись, а может, Никита первый раз увидел их настоящих, без тени Рю. Пхакпхум теперь казался слишком беспечным. Марти, напротив, чересчур серьёзным. Ничто их не связывало. Трек оборвался на середине. – Кошмар. Пхакпхум развёл руками. – Мы не созданы для кордебалета, – хмыкнул Марти. – Вас туда и не возьмут. Давайте по одному. В танцевальном зале проторчали ещё полтора часа. Работали уже не в том бешеном ритме: больше пересматривали записи – общие и соло, обсуждали недочёты, отмечали удачные моменты. Марти почти не ерепенился, смотрел в оба глаза, ловил каждое слово. И Рю говорил с ним уже совсем по-другому. С теплотой, которую невозможно было вообразить, когда они орали друг на друга. Никита не хотел себе признаваться, но к концу занервничал. Снова проснулся голосок. «У них столько общих тем». Всего одна. «Рю так на него смотрит». Конечно, ведь он решает, как лучше изменить танец! «Рыжий не боится». Просто хам. «Да, но кого здесь это задевает, кроме тебя?». Это было невыносимо. Наконец, в дверь постучалась миссис Рамирес. Из всего второго этажа ей осталось навести порядок только здесь. – На сегодня всё, – объявил Рю. – Давайте отдохнём, а через часик встретимся на террасе, перекусим. Возражений не было. Пхакпхум утащил Марти в гостевые комнаты. Уже в коридоре Никита сказал: – Поеду, наверное, через полчаса. – Куда-то торопишься? – удивился Рю. – Я разве не говорил вчера? Нужно смотаться в Нью-Йорк. В среду вернусь. – Вот как… Посидим в спальне тогда? Я только душ приму. Рю управился за пять минут. Вышел в домашней одежде. Растянулся на свежей постели. Никита сел рядом и только сейчас заметил, какое у него уставшее, грустное лицо. Пожалуй, оно даже тянуло на тридцать пять. – Извини. Неловко вышло с поездкой. Сам про неё чуть не забыл. – Ох, да перестань, – прикрыв рот, Рю зевнул. – Два дня всего, я всё равно буду занят с Марти. «Неизвестно чем». Как Никита мечтал придушить этот голос! Игнорируя его, он погладил Рю по бедру. – Всё в порядке? – Да. Тяжело уже работать больше часов, чем поспал. Рю потянул за руку. Никита лёг рядом. Обнялись. – Ты сегодня жару дал. – Не дал. Сам знаешь. Вроде, рядом витало, а поймать не смог. Да и к чему? – он усмехнулся. – Для Марти даже лучше. Увидит, как добавить жути, раз так хочет. Обольщение, чувственность его с неожиданной стороны показали бы, но такого барана убеждать… Спасибо, найду, куда силы потратить, – перевёл дыхание. – Извини. О своём всё. Ты не сильно скучал? Скучал? Такое было возможно? – Вы круто танцевали. – Приятно слышать. Помолчали. Никита зарылся носом в волосы Рю, но краем глаза то и дело ловил сдвинутую створку Дня, за которой темнела ванная. – Можно спросить кое-что? – Давай. – Это зеркало что-то отражает? Рю расхохотался. Никита понял, что ляпнул странное. – Бля, в смысле, я не про отражение человека, а… а… – …а про отражение человека! – Рю только сильнее затрясся от смеха. – Ха-ха-ха! Никита! Это прекрасно! – успокоившись, он сказал. – Я понял, о чём ты. Зеркало от прежних хозяев. Оставил его. Столько лет прошло – может, уже и отражает. – Ванная тоже от них? – Нет. Тут моя вина. Когда Мария предложила помощь с ремонтом, я, видно, сказал слишком двусмысленную фразу. Что-то вроде: «Сделай ванную только для меня, чтобы другие не могли войти». Никита зажал рот рукой, хохот уже рвался наружу. – Но я имел в виду, чтобы вход был здесь, из спальни, а не чтобы людей охватывал ужас, нет! Отсмеявшись, снова замолчали. Накатила сонливость. Никита поддался, прикрыл глаза. Подумал: лежать бы так весь вечер, всю неделю, не выходить никуда. – Здорово, что вещи подошли, – Рю легко вздохнул. – Нужно проверить, высохли ли твои. – Да чёрт с ними, – Никита нашёл губами любимые родинки. – Так поеду, если ты не против. – Нисколько. – Тогда можно обнаглеть? Понравилась одна рубашка, с ананасами... Рю рассмеялся снова, на этот раз тихо, до приятных мурашек. – Да, помню её. Забирай, конечно. Интересная вещица, – помолчав, он признался. – Не думал, что смогу кому-то ещё об этом рассказать. Три человека только знают. Никита уже напрягся, вспомнив сначала кислую рожу Ламбера, и сразу – почти такую же у Марти, но Рю закончил иначе: – Ты, я и мой психотерапевт. Такси уже ждало за воротами. Спустились вниз. Возле комода около входной двери Рю поцеловал последний раз и, пока Никита плыл в розовых облаках, всучил большой бумажный пакет. Внутри были две порции кацудона, дюжина разных моти, целый контейнер жареного тофу… – А это что? И креветки подсунул, злодей! – Очень вкусные, – он улыбнулся как самый бесхитростный и заботливый на свете человек. – Когда теперь увидимся? В среду? Или ты поздно прилетаешь? – Поздновато. – Четверг? Никита вздохнул: – С утра последняя примерка, а потом – подготовка полным ходом. Цыганёнка тоже взял в оборот. Пусть не расслабляется. – Понимаю, – Рю погладил по плечу. – Уже после «Артура» тогда? На следующей неделе? Так себе была перспектива. – Может, воскресенье? Никита ничего не планировал на день после церемонии. – Меня в городе не будет. Поедем с Робби на автовыставку. Никита кивнул. Похоже, пришла пора вносить в расписание отдельным пунктом время для свиданий. Сильно заранее. Вот до чего дожил. – Давай в среду. – Точно останутся силы после перелёта? – Не знаю. «Но я точно свихнусь, если не увижу тебя неделю» – Никита... – Приезжай в Санта-Монику, часов в девять. – Договорились. Они простились, и Никита вышел за дверь – в огромный внешний мир. Руслан сел на скамейку в крошечном скверике напротив «Золотых драконов». Вокруг шумел залитый полуденным солнцем японский квартал, но здесь притаилось немного тишины и тени. Было хорошо, за исключением одного: на второй скамейке коротала время стрёмная парочка. Два загоревших до желтизны азиата. Невзрачные майки, спортивные штаны, кроссовки, одинаковые солнцезащитные очки. Цветные татуировки. Парни пришли через полминуты и стали обсуждать свои дела. Говорили по-японски. Суть разговора Руслан уловил, но оба страшно шепелявили, а один, вдобавок, говорил так быстро, что терял половину слов. Ему не нравилось, что некий Джимми совсем потерял страх. Второй соглашался, но приводил аргументы, почему обоим придёт пизда, если они без разрешения тронут негодяя. Руслан прикинул, куда можно нырнуть, ожидая Рю, но все лавочки и магазинчики вокруг были уже изучены, и он надеялся, что парни просто шли мимо, присели отдохнуть и сейчас свалят, определившись с планами. Вытаскивать из кармана новый дорогой смартфон Руслан не рискнул. Да и что было смотреть? Рю написал, где ждать. В голове всё сильнее шевелилась мысль, что кое-кто мог сразу согласиться на предложение. Рю был свободен весь день и накануне сказал, что без проблем может покатать по знаковым местам. Хоть от рассвета до заката. Руслан в ответ наплел ерунды, что лучше встретиться в «Драконах», пообедать, а там уже решить, как провести время до возвращения Ершова. Подбрасывало от одной мысли снова оказаться наедине с Каваками. Видно, тогда, в подвале, Руслан ещё недостаточно оправился от шока, чтобы испугаться. Ночной разговор над чак-чаком тянул скорее на сюрреалистический бред, а бред не удивлял – рядом с Ершовым это было естественное состояние реальности. Настоящим испытанием стала тусовка в Беверли-Хиллз. Руслан провёл в доме Рю гораздо больше времени, чем Никита, и благодарил Всевышнего, что рядом всегда крутились другие люди. Каваками притягивал, очаровывал – и вовсе не в сексуальном плане. Сиял как путеводная звезда. Как напоминание, каким может и, пожалуй, каким должен остаться человек, пройдя сквозь земные искушения. Слава. Богатство. Признание коллег. Обожание миллионов. Место в истории. Рю владел этим всем, а это всё как будто не имело над ним никакой власти. Рядом с ним Руслан боялся не его. Боялся света, в котором не скрыть собственного лица. Это была где-то треть беды. Природу оставшихся двух третей однажды метко озвучил губами Ершова один древний внутренний сфинкс: ползи, человечек, превозмоги всё, чтобы сломаться от тупейшей хуйни. В этом случае их оказалось сразу две. Первая тупейшая хуйня заключалась в фактической ошибке: дроча на Лилит, он никогда не учитывал разницу в росте. Всю жизнь в своих фантазиях Руслан обнимал миниатюрную хрупкую японку – и теперь оплакивал её каждый раз, когда Каваками по-приятельски добро смотрел на него сверху вниз. Вторая тупейшая хуйня явилась следствием неверной интерпретации яркого, эпатажного образа и выбранного стиля поведения в светской жизни. Ни разу, никогда, ни в одном из своих самых смелых предположений об истинном положении вещей Руслан не мог вообразить, что его кумир – ёбаный интроверт. Такого просто не могло быть! Он отрицал бы это до последнего вздоха, если бы восьмой год не дружил с Ершовым и не знал о ёбаных интровертах почти всё. Почти, потому что до сих пор оставалось загадкой, как узнать расписание, согласно которому они уходят в себя. Руслан ничего не имел против, но его реально пугало, когда здоровый, полный эмоций человек в одно мгновение вдруг становился частью неживой природы – закрывался так, что даже дверей не найти. Со второй скамейки донеслось: – Подкатим к мальцу? – Уймись. – Ссышься? – Забыл, что господин Хаяси сказал? Здесь – мирная территория. Нельзя быковать. – Да кто быкует? Я быкую? Поговорим, бля, как светские львы! Руслан прикинул расстояние до ресторана. Обувь удобная. Машин на дороге не много. Бежать недалеко. Японцы поднялись со скамейки, и он тоже приготовился стартануть, как вдруг увидел Рю. Тот быстрым шагом вошёл в сквер с другой стороны. Парни переглянулись и замерли. Каваками прошёл мимо них. – Привет, – он обнял Руслана, по-приятельски хлопнул по спине и кивнул на парочку. – Всё в порядке? Не докучали? – Не успели. Повернувшись, Рю приподнял солнцезащитные очки на макушку. Оба японца скривились. – Хорошо, – сказал он громче, чем нужно. Один дёрнулся было, но второй предусмотрительно развернул его к выходу из скверика, снова начав что-то втолковывать. Рю схватил Руслана под руку и быстро потащил к ресторану. – Пиздец, – шепнул он, открывая тяжелую дверь. – Вконец ребята охуели. Руслан как завороженный смотрел на позолоченную ручку, которую столько раз видел в любимом фильме, а в фойе залип на знакомый до каждой детали интерьер. – Добрый день, – к ним тут же метнулся высокий приятный японец. – Рады вас видеть! – Привет, Хаяси. Они обменялись крепким рукопожатием. Понизив голос, Рю шепнул ему на ухо по-японски: – Старик совсем за шпаной не следит? Лицо Хаяси застыло. Так же тихо он ответил: – Снова в сквере ошиваются? Ничего, я им сейчас объясню. Рю похлопал его по плечу, потом прошёл к стойке администратора и поздоровался там с симпатичной девушкой. Пока они болтали, подошёл официант. Следуя за ним, Руслан и Рю прошли за столик. Тот самый столик, где герой Каваками в «Ублюдках» чудовищно флиртовал с героиней Мэри Стоун. Руслан снова завис. – Дай ему пару минут, Рик, – улыбнулся Рю. Понимающе кивнув, тот раскрыл меню и ушёл. – Я просто обязан запилить сториз, – шепнул Руслан. Минуту спустя в инстаграм уже грузилось видео, где он лихо хлопал ладонями по подлокотникам, произнося знаменитую фразу. Заказали две порции лучших гёдза на Западном побережье, набор суши и зелёный чай. Руслан окинул взглядом соседние столики. Посетителей было много. Одни чинно ели, другие весело болтали. Иногда посматривали в их сторону. Рю сидел спиной к залу. Не спешил начинать разговор, о чём-то задумавшись. Наверное, даже не замечал, что молчит. – Как успехи? – спросил Руслан. – Поставили танец? Рю моргнул, возвращаясь в реальный мир. Улыбнулся с долей извинения. – Танец? Поставили, да. Рано утром Марти улетел. Уже, наверное, в Нью-Йорке. Ершов час назад написал, что садится в самолет до Лос-Анджелеса. Было в этом что-то забавное. Учитывая, какую рожу он скорчил, рассказывая о Марти в воскресенье. – А у тебя как? Согласовал со своим театром поездку в Японию? – Проблем не будет. И осенью тоже. А что высказала Мамыховская после утвердительного ответа Камышова – всего лишь её мнение, никому не интересное. – Выходит, Никита зря переживал? – У него немного другое отношение к театру. Я… – Руслан посмотрел в большое окно, кивнул. – Да, не сильно я расстроюсь, если из-за этого что-то не заладится. Кино для меня важнее. Кино, которое снимает Тони Чеккарелли, тем более. – Ты молодец. Не разбрасываешься. Не тратишь силы на сомнения. Это очень круто. Луиза сказала, уже завтра уладите формальности? – Да, пока Ершов будет на примерке. – Супер. Улыбка Рю осталась искренней, но во взгляде мелькнуло что-то диковатое – вроде азарта хищника, нагнавшего добычу. Похожее выражение Руслан пытался повторить в роли Дениса-Таксидермиста. – Не верится, конечно. Не знаю, как тебя отблагодарить. – Меня? – а здесь Рю удивился как обычно. – Твоя была идея. – С тем же успехом можешь благодарить Никиту – без него не познакомились бы. Или Лаврентьева – без него не поехал бы в Лос-Анджелес. Или маму с папой – без них не родился бы. Или Всевышнего. Или случайность, соединившую именно те две половые клетки, которые дали начало человеку, сидящему сейчас здесь. Руслан благодарил мироздание каждый день – за каждый день и не совсем понимал, почему Рю, открытый для всего, сейчас сторонился обычных добрых слов, но настаивать не стал. – Да, – он сменил тему, – Ершов говнюк. – Твоя правда. Отказался сделать фото на завтрашней примерке. – В субботу вечером его фото по всей Сети разнесут. – До субботы я умру от любопытства, – откинувшись на спинку кресла, Рю прищурился. – Вы давно дружите, да? – Давненько. – И он всегда такой… несоблазнимый? Руслан расхохотался – то ли от неожиданного поворота беседы, то ли от того, насколько точно Рю подобрал слово. Несоблазнимый! Осталось только отлить статую Ершова в бронзе. – Серьёзно? Всегда-всегда? – Ты ещё далеко продвинулся. – Прикалываешься? Тело, голос, мимика, взгляд – всё пришло в движение, во всём проявилось самое земное, что досталось Рю Каваками от природы: очарование. Каждой клеткой тела Руслан чувствовал приглашение к близости. Без разницы какой. И сдался. Ершов морозился от любых обсуждений своей личной жизни – и на то имелись веские причины, – но как же хотелось просто покричать о порванном шаблоне в живого человека! Припав к столу, Руслан шепнул: – Вы держались за руки два часа! Два! Часа! – И этим можно гордиться? – Да я вообще представить не мог, что он способен вытерпеть кого-то в своей зоне отчуждения столько времени! Принесли чай и суши, а Рю всё смеялся над термином. Руслан не знал, как объяснить, что это не шутка. Зона отчуждения вокруг Ершова существовала. Спереди и с боков она простиралась на расстояние слегка вытянутой руки, со спины – раза в два дальше. Приближения сзади, по возможности, стоило избегать. Нарушение не каралось, Никита это даже не декларировал, но если близкие соблюдали дистанцию, то и болтал охотнее, и смеялся чаще. Все эти годы Руслан считал зону отчуждения просто личной особенностью, вроде длины члена, но теперь подумал: вдруг это что-то приобретённое, последствие некой травмы? Например, попытки создать гетеросексуальную пару? Тяжело было назвать это словом «отношения». Судя по рассказам, он просто себя насиловал ради благой мысли. Или, может, та ёбнутая история с художником, отголоски которой и теперь летали по Петербургу? Никита ни разу толком не рассказал, а Руслан после одного случая запретил себе любопытствовать. Они шли по Невскому в час пик. Столкнулись там с женой Олега Шинько. Она плюнула Никите в лицо и орала проклятия до тех пор, пока Руслан не утащил его достаточно далеко, чтобы надрывный голос растворился в вечернем шуме. Пару лет назад Алла по большому секрету рассказала, что, застав супруга в «распутных объятиях коварного блядуна и педераста», эта дама не ограничилась спектаклями в Петербурге: поехала с гастролями в Тверь, надеясь сорвать овации и там, но была изгнана метлой, после чего убедилась в «глубокой порочности всей семейки». Рю подхватил суши пальцами и сразу отправил в рот, пожевал со сложным выражением лица, после чего вынес вердикт: – Нет, всё равно дрянь. Лучше в соус макай. – Ты критичен. – Суши – моё самое светлое воспоминание о съемках в Японии. – Понимаю, – Руслан взял палочки. – Сам в Петербурге только в пару мест зайти могу. Он попробовал суши и с соусом, и без. Оказалось лучше, чем представилось после замечания. Рю больше не ел, задумался – спросил через минуту или даже две: – Не знаешь, почему так? Я всё про Никиту. – Есть догадки, но озвучивать не буду, извини. – Его первые отношения, да? Точно-точно, охо-хо. – Он рассказывал? – Нет. Не знаю, как подобраться. Может, и не лез бы, но нам уже в Японии обнажёнку снимать. Руслан не поверил ушам. – Будет обнажёнка? – Очень много обнажёнки. По правде говоря, Тони хочет оставить Виктора голым везде, где он только может быть раздет. Никита согласился на это? Серьёзно? Человек, когда-то с пеной у рта доказывавший, что актёр играет лицом, а не голой жопой? Руслану не раз хотелось стукнуть его по голове, но вместо этого он так же отчаянно спорил, что актёр может – и должен – играть чем угодно. Лицом, жопой, руками, глазами, членом, любой частью себя, какая способна достучаться до зрителя. Границы этических норм проводят люди, а само искусство лишено любых границ. – Вижу ужас в твоих глазах, – Рю вздохнул. – И в его глазах тоже ужас. Тони сказал: вытащи это. Как? Как вытащить, если глубоко сидит? Я вытаскивал из себя, много раз, и где оказался? Не хочу, чтобы кто-то ещё так му… Оборвав фразу, он уставился на стол. Только тогда Руслан заметил, что в пиалах дрожит чай. Медленно, как во сне, Рю опустил раскрытые ладони к скатерти, но не успел даже коснуться – тряхнуло. Пиалы опрокинулись, подпрыгнул тяжёлый чайник, заплясал поднос с суши. Руслан вцепился в кресло. Рю с каменным лицом посмотрел наверх. На потолке качались люстры. Всё здание словно заплясало. Посетители сорвались с мест: одни полезли под столы, другие бросились к выходу. Мало кто остался сидеть. Наконец, всё замерло. Остались только взбудораженные голоса людей. – Б-блядь, – не моргая, Рю достал бумажник и сунул под чайник сотню баксов. – Валим отсюда. Быстро. – Даже не будем ждать гёдза? Руслан глупо рассмеялся. Рю дёрнул из кресла и потащил к выходу. – Гёдза здесь пиздатые, – сказал он, – но наших жизней всё-таки не стоят. Не все побросали дела. На соседней улице, недалеко от припаркованного «Рэнглера», старый японец как ни в чём не бывало делал тайяки. Рю свернул к нему так резко, что подрезал Руслана. – Всё трудитесь, господин Хасимото! – Тружусь, – ответил тот. Пришлось снова поднапрячься, чтобы разобрать японскую речь. – Не боитесь? Так трясло. – Давно землетрясение обещали. Пока ждал – боялся, а теперь даже спокойно как-то, – старик вытер руки полотенцем, на одной не хватало полмизинца. – Перекусите? – А давайте. Разных сделайте. Друга угощу, – повернувшись, Рю сказал по-английски. – Подождём немного. Это точно попробовать стоит. Не хуже, чем в Японии. – Перехваливаете, господин Каваками. – Правду говорю. – Слышал, поедете скоро на Кюсю? Правильно это, хорошо. Кто здесь родился, тому нужно на своей земле побывать. Не в столице, не в туристических местах – там, откуда корни растут. Чем дольше старик рассуждал об этом, тем сильнее каменело лицо Рю. Руслан не собирался расследовать страшные тайны, но тут заиграло любопытство. Речь шла о его матери, которая родилась в Нагасаки, или же об отце, о котором, вроде как, ничего не было известно? Наконец, в бумажный пакет нырнула шестая рыбка, и Каваками с явным облегчением сунул господину Хасимото двадцатку. – Спасибо. Сдачи не нужно. Старик поманил Рю и громко шепнул на ухо: – Имя он себе придумал, точно говорю. Много он выдумывал всего, но вы, господин Каваками, знайте, что правда: мать его женщиной моря была, сама мужа выбрала, а тот её утопил, как состарилась, женился на молодой. Перекусили прямо в «Рэнглере». Параллельно Рю набирал бесконечные сообщения, ответил на два десятка звонков и столько же сделал сам. Тема была одна: все ли живы, всё ли в порядке. В общем чате спрашивали о том же. Пхакпхум сказал, дом Рю не пострадал, хотя кое-где попадали вещи. Руслан тоже не терял времени: скроллил твиттер, поглядывал на людей на улице, ловил отдельные реплики – охотился за новым опытом. Было ли это на сто процентов этично? Едва ли. Но точно это было лучше, чем думать о последних словах продавца тайяки и о том, что ближе всех к правде оказались авторы плохих фанфиков. Отец-якудза! Всевышний, над этим уже смеялись, когда Руслан учился в средней школе! Минут через двадцать тряхнуло снова, не так сильно. – Дерьмо, – вздохнул Рю, доев тайяки. – Говорят, почти шесть баллов. Повезло, что эпицентр далеко. – И часто у вас так? – Так – не очень, – он завел мотор. Машин на дорогах стало даже больше. Поток двигался медленно. Выехав из Маленького Токио, они сразу встряли в огромную пробку. – Что ж. Руслан вздрогнул: по-русски Каваками сказал это точь-в-точь как Ершов. – Надеюсь, будем в Санта-Монике раньше, чем Никита. – Сразу в Санта-Монику? – Можем повилять немного, но до вечера лучше убедиться, что квартира в порядке. У тебя ведь есть ключи? Руслан кивнул. Проехали двести метров. И ещё триста. Люди нервничали. Телефонные звонки и разговоры в соседних автомобилях – все, так или иначе, касались землетрясений. Где-то рядом громко бранился мужчина. Из его слов следовало, что люди – паникёры, спасательные службы – размякли, и все они виноваты в том, что он не успевает на важную встречу. Руслан всё никак не мог найти источник звука. – «Феррари» перед нами, – шепнул Рю. – Перед нами едет «Феррари»?! – Прикинь. Руслан приподнялся и убедился: между джипом и жёлтым кемпером вклинился спорткар. – Да-а, не завидую ему. – Может, ему там нравится. Что мы, в конце концов, знаем об этом человеке? Вдруг он любит двойные проникновения? Руслан заржал. – Извини, – Рю покачал головой. – Когда нервничаю, всегда тупо шучу. – Вроде бы, никто не пострадал? – Да, это хорошо. Но всегда боюсь, что снова ночью тряхнёт. Как тогда. Года три мне было. Считается, самое сильное землетрясение у нас в двадцатом веке. Шесть и восемь баллов. Прямо под городом. Много разрушений, много жертв. Первый толчок в час с чем-то случился. Люди уже спали. Этого он ни в одном интервью не рассказывал. – Ого. – Одно из первых воспоминаний, – Рю усмехнулся. – Расскажешь? – Я плохо помню. Размыто как-то всё. Мама в ту ночь работала, а я, наверное, ждал. Она, когда возвращалась, всегда заходила в детскую, целовала меня. Часто её так ждал, да, а она не знала. Я слушал: если возле дома остановится такси – значит, скоро придёт. Так и услышал, как наши кружки с водой стучат: тихо, потом всё громче... Подумал, призрак! – он хохотнул. – Чуть не умер! Бросился к Ане, а она только открыла глаза – как давай визжать! И я – вместе с ней. Побежали скорее к взрослым. Уже сильно трясло. Варвара ещё успела халат накинуть, вещи взяла: деньги, документы, лекарства, – всё всегда под боком хранила. А Нина голая выскочила! Аню схватила – и вниз. Варвара меня – и за ней. Помню, как бежали со второго этажа, и всё ходило ходуном! Ужас! Потом ещё трясло. Рядом дом рухнул, а в нашем – от фундамента трещины с кулак пошли. Пол в одной комнате провалился. Рю перевел дух, сказал уже с улыбкой: – Стыдно признаться, но в памяти это приятный эпизод. За исключением кружек – кружки пиздец как напугали. А остальное… Детям разве есть дело до убытков, до трагедии, которая семью обошла? Я совсем другое запомнил: как люди сплотились, как помогали друг другу, как… Конечно, мама не смогла в ту ночь такси взять. Бежала от Сансет стрип, а там мили две до дома. Первый раз её такой увидел: ночной макияж, причёска, платье это красное. Ещё куртка на ней была, большая, мужская. Дал кто-то, наверное. Не узнал сначала, испугался, а потом смотрю: из карманов туфли торчат. Её туфли. Она в них танцевала, любого убила бы за них. Потом качала меня на руках, а я всё не засыпал. Не хотел, чтобы кончалось. Руслан забыл, что нужно моргать, смотрел во все глаза, запоминая малейшие изменения мимики, каждую эмоцию, каждый жест. Его всегда восхищало умение Рю рассказывать историю не только словами – всем телом, и в жизни впечатления оказались даже сильнее, чем от кино. Может, часть харизмы скрадывал монтаж, а может, дело было в самой истории, финал которой знал каждый фанат: через несколько лет Акико Каваками покончила с собой. – Обычно Нина это рассказывает. Её байка. В её версии я капризничал, потому что всегда с игрушкой засыпал, а тут всё в доме осталось. В конце концов, дали мне одну мамину туфлю. – И уснул? – Говорит, тут же. Может, правда. Я любил их трогать, врать не буду. Много раз за это получал. Рю рассказывал ещё. Миновав затор, поехали быстро. Один за другим оставались позади съезды с фривея. Руслан уточнил больше из любопытства: – Мне кажется, или мы сильно взяли на север? – Не кажется. Есть одно место, где точно нужно сделать селфи. Руслан угадал лишь отчасти: они действительно съехали недалеко от бульвара Голливуд, но двинулись ещё дальше, к горам, по улице, с которой хорошо просматривалась знаменитая надпись. Буквы всё приближались. – Сейчас, я сброшу скорость, а ты встань на сиденье и… – Не-е-ет! – Давай-давай! – Рю хлопнул по плечу. – Пока сзади никого. Покорившись судьбе, Руслан успел сделать десяток селфи и снять пятисекундное видео, в котором улыбался без какой-либо печати интеллекта на лице. – Это достойно сториз, – сказал он, проржавшись на обратном пути. – Вот теперь можно в Санта-Монику. – Рю. – Что? – Мы должны пасть на самое дно. – Ты серьёзно? – Не лишай меня детской мечты. – Вот не пизди, – пригрозил он. – Десять лет назад ты уже точно был подростком. На экране смартфона отобразились два ржущих лица по обе стороны от имени внутри звезды. Прохожие вскользь бросали взгляды на лежащих на тротуаре – и только. Таким их было не удивить. – Это самое дурацкое, что ты делал? – Нет, – Рю снял солнцезащитные очки. – Думаю, в середине списка будет. Фотографируй быстрее. Посмеиваясь над собой, прошли полквартала до знаменитого кинотеатра, в стенах которого много лет проходил «Артур». Рабочие уже монтировали защиту от дождя над местом, где предстояло лечь красной дорожке. Из разговоров зевак узнали, что они десять минут как вернулись к делу, а до того прошёл слух, будто из-за землетрясения церемонию отменят. – Пустое болтают, – сказал Рю. – Не переживай. Всё пройдёт, как запланировано. – Можно спросить? – Попробуй. – Мария сказала, ты собирался пойти в этом году. Почему передумал? – Не хочу делать вид, что с Никитой не знаком. – И только?! – воскликнул Руслан. – Я не умею врать. Обязательно в неловкую ситуацию попаду. – Что мешает вам быть знакомыми? – Видишь это лицо? – Рю снял солнцезащитные очки. – Много лишнего на нём написано. В квартире Никиты почти ничего не пострадало. В кладовке и в ванной попадали вещи со стеллажей, разбилось несколько флаконов. В кухне соскочила с петель и рухнула в раковину сушилка, но посуды на ней было немного, а разбилось даже меньше: тарелка и кружка. Порядок навели быстро. Пришло время браться за ужин. – Ого! – обрадовался Рю. – Будем сами готовить? Это интересно! Украду секрет… что там в планах? – Ещё не решил, – признался Руслан. – Ершов выпрашивал голубцы, а я так заворачивать их не люблю. Обычно он это делал. Думаю на завтра оставить. Сегодня что-то другое можно. – Никита говорил, ты хорошо готовишь борщ. – Борщ? В такую жару? – Разве жарко? – Для меня – да. Это Ершов постоянно жаловался на недостаток тёплых дней в Петербурге. Руслана всё устраивало: и серость, и дожди – вовсе не вечные, в отличие от шуток об этом, – и пронизывающие ветра. – Или ты тоже любишь борщ? – Так, средне. Щи больше люблю. А ведь отличная была идея! Руслан вспомнил, что давненько не готовил щей, и вдруг нестерпимо, нечеловечески их захотел. – Тогда решено! – Это вовсе не… – Рю вздохнул. – Понимаю, поздно сдавать назад. За готовкой время пролетело незаметно. Теперь больше говорил Руслан. Рю как-то так спрашивал, что не возникало даже мысли остановиться, замолчать. Побулькивал на плите почти готовый мясной бульон. Легко соскальзывали с языка и байки из театральной жизни, и вещи серьёзные – вроде запутанных отношений с женщинами и с Всевышним. – Я больше атеист, – признался Руслан, строгая капусту. – Религия как часть культуры – да, безусловно. Даже не скажу, знаешь, что не верю, ведь как идея Аллах действительно существует, меняет умы людей, в разные стороны меняет, но я и хочу относиться к нему как к идее, а не… в общем, не так, как должно. – А твои родители? – Рю резал медленнее, но ровнее, сантиметр к сантиметру. – Мы откровенно об этом не говорили, но их позиция такая: человек – человек в искусстве особенно – должен найти компромисс между новым и старым. На свой лад они его нашли, конечно, только я… мне… Руслану не нравилось то, что он хотел сказать. Ссыпав нарезанную капусту в большую миску, он взял последнюю четвертинку кочана. – Кажется, что это не компромисс? – озвучил Рю. – Да. Не кажется даже. Я уверен: когда старое не желает меняться, а новое вынуждено из уважения принять какое-то положение вещей – это что угодно, но не компромисс. – Невозможно измениться, оставаясь прежним. Согласен. – И вот как быть? – Уверен, ты найдёшь ответ. Тот ответ, который тебя полностью устроит. Рю прищурился – хитро, но не как злодей, скорее, как мудрец, и Руслана вдруг озарило: впереди у Каваками много, очень много незабываемых ролей, в которых его просто не могли представить, пока он был юн и молод. Добавив чеснок, Руслан сказал: – Считай, готовы. Ершов там не объявлялся? – Будешь смеяться, – Рю провёл пальцем по экрану и приложил смартфон к уху. – Привет. Как раз тебя вспоминали. Всё в порядке, да. Что? Да, я уже здесь. Да, заехали проверить – так и остались, – он улыбнулся. – Хе-хе, не скажу. Нет, не голубцы. Приедешь – узнаешь. Давай-давай, прыгай скорее в такси. М-м-м, ещё как. Никита. Ты серьёзно? Подожди, уйду из кухни. Так Рю и сделал. Последним, что услышал Руслан, стала фраза: – Ты хорошо вёл себя в самолёте? Рю словно облизал ею собеседника с головы до ног. Руслан встряхнулся. Он ничего не имел против, но как-то привык, что флирт с Ершовым – разновидность провального стендапа. Было странно слышать, как живой человек на полном серьёзе говорит ему фразу с эротическим подтекстом. Это ведь значило, что придётся что-то подобное сказать в ответ. Руслан старался изо всех сил, но не мог этого представить. Ершов и чувственность находились на разных концах Вселенной. Рю вернулся минут через пять. – Сел в такси. Скоро будет. Какое влюблённое у него было лицо! Руслан смутился, словно подсмотрел чужую тайну. – Отлично, – пробормотал он. – Все вместе поужинаем. – Да, здорово. Рю не стал садиться, привалился к стене. Повернув голову, он подарил ласковый взгляд кастрюле на плите, потом глянул на Руслана. – Всё забываю спросить, какой лучший фильм с Никитой? – «Не дай мне уйти», конечно. И «Клуб Калем» тоже ничего. – «Калем» я видел. А первое? Знакомое что-то. Это не тот фильм, где герой болен раком? – Он самый. Идею оценили высоко, а вот актёрскую игру почему-то нет, хотя, по мнению Руслана, Ершов там прыгнул выше головы, и только его невероятное упорство в уходе от мелодрамы позволило зрителям заострить внимание на главной мысли. – А Никита?.. – В главной роли. – Финал, говорят, открытый? – Я бы не сказал. Смерть решили не показывать в кадре, да. Не по этическим причинам, как считали некоторые. Просто не о смерти был этот фильм, а о чудовищном отрезке жизни. – Нет, – Рю покачал головой. – Не смогу. Там ведь ужасы всякие, наверняка. Отчаяние, одиночество, боль. Я не готов столько рыдать. А ещё что-нибудь? – Едва ли. Посмотреть можно, но так. На роли в кино Никите фатально не везло. Не его вина, конечно, что все велись на героический типаж, продавали только это, даже не пытаясь копнуть глубже. А ведь Ершов был настоящий оборотень! Льстивый. Странный. Отталкивающий. Скользкий, как тысяча скользких типов. Мелькнуло одно воспоминание, и Руслан воскликнул: – О! Есть же в общем доступе «Насекомые»! Это наша постановка, петербургская. Она сама по себе крутая, но без Ершова, знаешь, много потеряла. Я скину ссылку. – Он там злодей? – обрадовался Рю. – Ещё какой. Самец богомола. Одержим идеей, что голова должна быть на плечах. Хлопнула дверь с чёрной лестницы. Никита крикнул: – Я дома! Руслан удивился несчастным ноткам в его голосе, а в коридоре понял, что не показалось – только глянул на это осунувшееся, зеленоватое лицо. – Никита! – Рю подскочил к нему. – Мы могли встретить внизу! – Ох, – он поставил чемодан и прислонился к двери. – Я пережил три – три! – захода на посадку, а ёбаный таксист ушатал меня за пятнадцать минут! – Дай обниму! – Только не крепко, а то мало ли... Рю гоготнул. Не меняя позы, Никита распахнул руки. Они неожиданно нежно обнялись. – А ты чего? – Я? – удивился Руслан. – Выполнил уже тактильную норму? Так и знал, ничего для папки не оставил! Ладонь сама нашла лоб. Рю захохотал на весь коридор. Тем не менее, Руслан не рискнул мешать настоящее с дурацким: подождал, пока они закончат обниматься, и только тогда пихнул Ершова в бок. – Чем это пахнет? Щами? Чёрт... Ладно, немного съем! Ужинать решили на крыше. Солнце уже садилось, и всё побережье заливал невероятный оранжевый свет. Тяжело было представить, что всего несколько часов назад этот город с картинок пережил землетрясение. Рю помог вынести посуду и еду. Никита стряхнул с матраса пыль и накрыл его чистым пледом, подвинул шезлонг. – Ты, вроде, говорил, есть нормальный стол? – Это не наш вариант. Руслан не стал спорить. Рю, похоже, всё устроило, а сам он за полторы недели привык подниматься сюда с подносом, есть на матрасе и пялиться в небо. Было в этом что-то по-простому необычное – то, чего теперь очень не хватало в Петербурге. Никита плюхнулся посередине. – А далеко лежат пледы? – спросил Рю, оглядываясь. – Далековато. Возьми мою шубу, если не брезгуешь. Никита указал на вешалку рядом с выходом на крышу. Там висела белая заношенная толстовка из искусственного меха. Короткий ворс кое-где совсем свалялся. Приехала сюда из Петербурга. Руслан до сих пор не знал, где Ершов её раздобыл. Снял с шайтана, не иначе. Такая она была ужасная – и так её любили все, кто хоть раз надел. Подтверждая худшие опасения, Рю воскликнул, едва завернувшись в неё: – Мягкая какая! И тёплая! Отпад! – Другой такой во всём свете не найти. – Вот уж точно, – проворчал Руслан. Даже Каваками пал жертвой шубьего колдовства! – Цыганёнок её не любит, – пожаловался Никита, обняв Рю. – На помойку выбросить хотел. – Да? Почему? – Она чудовищна. – Вспомни бомбер, который сюда притащил! Руслан показал язык. Так и сидели: в шутку переругивались, смеялись, ели щи. Опомнились, только когда Никита громко зевнул, не успев закрыть рот. Солнце уже совсем ушло за океан, стало темно. Рю засобирался домой. Обувшись в коридоре, он неожиданно строго сказал: – Если снова будет сильно трясти, вы знаете, что делать? Вместе с шубой смотрелось убойно. – Выбегать из дома, – Никита обнял его. – Так и поедешь? – Всё-таки заметил. – Другое что-нибудь возьми. Будет обмен. Ананасы в Нью-Йорке всем понравились. – У меня твои вещи. И кеды. – Ананасы были после. Твоя очередь. – Пусть пока останется должок. – Хитрый какой. – Так у нас положено. – Горизонтально, надеюсь? Руслан вздохнул. Нет, даже с человеком, который ему нравился, Ершов флиртовал как стендапер, а без привычного сарказма реплики звучали просто странно. Смотреть, как Рю ему искренне подыгрывает, было невозможно. Оба улыбались всё глупее. – Целуйтесь уже. – Вот это запросы! Видал? – А мне нравится его ворчание. Обязательно для Юры возьми. Рю повернулся к Никите, слегка запрокинул голову и… пожалуй, Руслан начал понимать, отчего его герой мог приходить в ярость при виде Виктора и Юри. Раздражение, выходящее из собственного одиночества. Он не мог сказать, что когда-то по-настоящему знал это чувство, но представлял подростка, оторванного от семьи, вынужденного днями и ночами думать только о победе, отдавать всего себя спорту – и оно становилось чётче. Невыносимое, неосознанное желание любви. Той любви, которая дарит человеческое тепло. Рю ушёл, закрылась дверь, а они с Никитой всё стояли в коридоре. – Может, кофе сварить? – А нужно-то что? – Ничем вас, цыганят, не проведёшь! Он что-нибудь говорил? И про землетрясение расскажи. Я всё пропустил! Никита никогда не спрашивал, что другие чувствуют на красной дорожке, а если заходила об этом речь, любым способом сливался из разговора. Страх. Трепет. Восторг. Он был бы рад ощутить даже синдром самозванца, лишь бы не это бесконечное одиночество. Редко где Никита так остро чувствовал себя чужим. Первые пару раз любопытство и удивление ещё уравновешивали впечатления, но чем дальше, тем сильнее уходила вниз чаша весов с надписью «отчаяние». Теперь он очень хорошо понимал, почему многие приходят на церемонию «Артура» с родителями, супругами, братьями, сёстрами и детьми, даже если те не имеют никого отношения к индустрии кино, а сегодня пробил новое дно: увидел Аришу Кларк с очередным бойфрендом – и не смог сыронизировать. С ней хотя бы кто-то был. Кто-то, кого она, вероятно, сочла достаточно близким человеком, чтобы вместе с ним противостоять царящему вокруг великолепию и блеску. Обычно Никита приезжал с Нельсонами, но сегодня они впервые собирались выйти в свет с дочерями и планировали приехать незадолго до начала, чтобы не сильно их утомить. Немного выручили свои: прибыли вместе. Думали вместе и держаться, но очень быстро Лаврентьева увлекли в бесконечные беседы о «Таксидермисте». Аллочка неотступно следовала за ним. Поколебавшись, Руслан тоже остался с ними – рассказывать о своём герое. Теперь Никита издали смотрел, как все трое общаются с Молли Уорд, одной из пяти ведущих прямой трансляции. Ещё он слушал. За спиной шептались два мужских голоса. Обсуждали смокинг от Эшли Эванса. Один строил догадки, «кто же та прекрасная особа, которая, наконец, взялась за русского супергероя». Второй возражал, что, возможно, дело в старых знакомствах Лаврентьева, «ведь посмотри, весь русский десант выглядит потрясно». С последним нельзя было не согласиться. Егор Владимирович – сколько бы ни говорил, что всё это пустая пыль в глаза и отвлечение умов – подсуетился. Руслан щеголял в костюме от Миши Волкова. Аллочка произвела сильное впечатление, появившись в синем платье от модного дома Колло, украшенном каким-то немыслимым количеством кристаллов, – в свете фотовспышек она сияла так, что не уступала голливудским красоткам. Сам Лаврентьев прошёл полуторанедельный курс оздоровительных тренировок и омолаживающих процедур. Выглядел отлично. Чувствовал себя тоже, нужно полагать. В лимузине Никита выслушал от него порцию уже хорошо позабытых укоров в скромности: и часы можно было выбрать дороже, и лицо до конца привести в порядок, и телохранителей нанять, как минимум, двух. Дэн, услугами которого Никита пользовался в исключительных случаях, на этом месте хрюкнул в кулак. «К чему эти ужимки! – бушевал Лаврентьев. – Скромность только девушке нужна, если она замуж собралась, да и то – в первый раз!» – Ник! Ты ли это?! Джасти Грин и Марта Джонсон стояли в двух шагах от Никиты. «Даже эти нашли друг друга». Он мотнул головой, пожимая руки обоим. Нет, за эту пару радость была самая искренняя. Встречаться ребята начали ещё на съемках «Отступника», но, по возможности, не афишировали роман. Когда в «Mirror Group» всё же приняли решение одну Северную Колдунью заменить на другую, Марта выдохнула с облегчением. – Привет-привет, ребята! – Смокинг просто отпад! – Джасти от души хлопнул по плечу. Медведь себе не изменял. – Спасибо, вы тоже не отстаёте! А Боба где потеряли? – В начале где-то. С бабулей. – Ого! Привёз свою бабушку-шаманку? – Нет, – Марта засмеялась. – Другую бабулю. Ту, которая всё ждёт от нашего балбеса правнуков. – Он крупно влип, – сделав страшные глаза, Медведь расхохотался. – Да что же такое! – донеслось сбоку. – Куда не плюнь, везде вы! Кричал Уилл Хейз, улыбчивый чёрный парень, исполнитель роли Джеймса Томпсона, неунывающего главы «Лиги Севера». – Такая у тебя судьба! – со стороны пресс-волла, распахнув руки, уже летел Рики Фостер. – Братец! – Уилл приготовился его ловить. – Братуха! – Братан! Каждый раз это случалось. Каждый божий раз. – Брательник! – Братюня! – Бро-о-о!!! Они сплелись в объятиях. Фотокамеры это зафиксировали. Первое время Никиту вводила в диссонанс мысль, что братьев – по комиксам родных – играли актёры разных рас, но очень быстро он увидел другую сторону этого забавного контраста. Их герои, Джеймс и Майкл, были даже большими противоположностями, чем чёрное и белое. И при этом Уиллу и Рики удалось оставить их на одной волне. – Рассказывай, збрандыга, как жизнь? – Жизнь – полный улёт! Фотографировался с Кейт. Она сегодня настоящая Снежная Королева! Никита повернулся в сторону пресс-волла. Кейт Дэвис уже уходила, давая возможность другим похвастаться своими нарядами. Рики не соврал: платье из тонкой серебристой ткани, украшения, диадема – всё сияло и переливалось при малейшем движении. Только лицо стало застывшей маской, стоило ей отвернуться от фотографов. – Что это с ней? – вполголоса спросил Уилл. Парни уже бросили шутковать и теперь просто стояли рядом. – Слышала, – Марта тоже понизила голос, – Джона Смита на днях освободили досрочно. Медведь, Уилл и Рики сделали одинаково скорбные лица. Видно, были в курсе. Никита об этом ничего не знал, хотя во время съёмок «Битвы во льдах» провёл с Кейт немало времени и думал, что мог бы сдать экзамен по истории её жизни на «отлично». Она не замолкала ни на секунду! Красивая, знаменитая, раскованная – наверное, многим мужчинам польстило бы её внимание, но Никита испытывал только одно желание: слиться с местностью. – Ублюдок легко отделался, – Уилл покачал головой. – И пяти лет не отсидел. – Да, – согласился Рики. – Обеих жаль: и Кейт, и Кэрол, – Медведь вздохнул. – Наша Салли до сих пор от неё без ума. Каждые каникулы «Добро пожаловать в Цитадель Зла» пересматривает. Никита вспомнил, что до сих пор не добрался до фильма. Сколько уже ходил вокруг! Следом память подкинула печальный факт, и паззл, наконец, сложился. Кэрол Дэвис была старшей сестрой Кейт. В девятнадцать, поддавшись на уговоры бойфренда, попробовала экстази – и вместо счастья получила сердечный приступ. – Не знаете, кстати, Том здесь? – спросила Марта. – Райли? Был, да, – Рики осмотрелся, – но сейчас что-то не вижу. Он болтал с Ларой. – Тогда, боюсь, мы его потеряли… – Да что мы всё языками чешем? – спохватился Уилл. – Давайте делать селфи, пока Боба нет. В этом году точно успеем. Он только занёс смартфон, как над красной дорожкой грянуло: – ТА-А-АК?!! Боб Нагуя бежал к ним по узкому ограждённому проходу в центре. – Быстрее, быстрее! – поторопила Марта. Все сгрудились вокруг Уилла. Он даже успел сделать пару снимков, прежде чем Боб врезался в Медведя, яростно сопя, потеснил его и пробрался в середину. – Общее селфи, бандерлоги! Ниже, ниже опусти! Вот так! Теперь меня видно. Все засмеялись. Небольшой рост Боб легко компенсировал взрывным характером. Даже не был хамом, как казалось на первый взгляд. Просто беззастенчиво транслировал себя во внешний мир. – А Сью где? Сюзанна Бейл уже пробиралась к ним, огибая других гостей. Рыжие кудри пружинили при каждом плавном шаге. Глаза смеялись. – Ты в курсе, Боб, что эта дорожка – для экстренных случаев? – Мой случай экстренный! – Бросил бабулю на произвол судьбы! – Вот не надо, она там отлично общается с твоим мужем! Наконец, все нашли место в кадре и замерли. – Ребята, – сказал Уилл, глядя в смартфон, – жизнь их ничему не учит. Они снова не заметили, что я снимаю сториз! Хохот «Лиги Севера», кажется, заглушил даже крики фанатов. Утирая глаза от слёз, Никита снова выцепил взглядом Кейт. Она смотрела точно на них, потом отвернулась и быстро двинулась в сторону лестницы. Ассистентка побежала следом. Несколько крепких мужчин в одинаковых костюмах тоже переместились в ту сторону. – Говорят, с ней девять телохранителей, – громко шепнул Боб. «Лига Севера» снова сгрудилась над ним. – Ещё бы! – сказал Рики. – На ней целое состояние. – Кейт всех затмила, – согласился Никита, – но если бы за мной по пятам шли девять парней с такими лицами, я точно обосрался бы. – И зачем только представил тебя в её платье, – Медведь вздохнул. – МЕДВЕДЬ!!! – закричали со всех сторон. – А что? Цвет точно подойдёт. Почти как у смокинга. – Ник, колись, в этих нарядах и будете на с… – С-спойлер, Нагуя! – Марта зажала ему рот. – Ладно, вы нас раскусили, – Никита поднял руки, будто бы сдавшись. – На самом деле, платье шили для меня, но когда Лара это увидела, то сказала, – он выпучил глаза, – О ГОСПОДИ, ЭТО ЖЕ ЕЩЁ БОЛЬШИЙ СПОЙЛЕР, ЧЕМ… СПОЙЛЕР!!! Боб закричал. Медведь завыл. – Ненавижу вас! – Марта повисла у него на плече. – Я умираю, – простонал Уилл, сгибаясь пополам. – Пятюня, брат! Уилл протянул раскрытую ладонь, и Рики, тоже ухохатываясь, по ней ударил. – Боже! – Сью обмахивалась ладонями. – Мне нельзя плакать! – Так что пришлось Кейт надеть моё платье, – закончил Никита. Его трижды дружески ткнули в бок. Марта отчаянно хрюкнула. – О нет, – пробормотал Медведь, с высоты своего роста глядя поверх голов, – кажется, Лара услышала слово «спойлер» и мчится к нам! Расходимся! Апатия отступила, и Никита вспомнил, что нельзя упускать момент. Тщательно избегая встречи с Гендлерманом, который, по словам Дэна, не уставал плеваться, ругая «жалких третьесортных франтов», он прогулялся по красной дорожке туда-сюда. Пожал множество рук и завёл десяток-другой маленьких разговоров с нужными людьми. Поулыбался фотографам возле пресс-вола. Ответил журналистам. Уделил время фанатам. Когда до начала церемонии осталось полчаса, Никита не спеша поднялся по лестнице, разглядывая названия фильмов, выгравированные на колоннах. В пяти из них играл Рю Каваками, и в четырёх из этих пяти – главные роли. Ещё год назад это была бы понятная любому жгучая зависть, но теперь она уступила место странной тоске, природу которой Никита не понимал. В четверг и пятницу Рю почти не писал, не желая отвлекать от подготовки к «Артуру». Сегодня – отправил только селфи. Найдись хотя бы пять лишних минут, Никита позвонил бы, но время в эти дни появлялось лишь глубокой ночью – за счёт беспокойного сна. Две ночи подряд он просыпался в четвёртом часу и моргал до четверти пятого. Позавчера просто лежал, тщетно пытаясь уснуть, а сегодня зачем-то полез на Ютуб. Опомнился только на середине ролика «Звёздные конфузы на церемонии «Артур»: восемь знаменитостей, которые отмочили в прямом эфире». Рядом с неизменно улыбчивой Молли стоял Рю Каваками. Бледное лицо, очертания глубоких мешков под глазами, стильно-небрежный пучок на голове, худые руки, иссиня-чёрный бархат – даже его страдание было искусством. Эшли не упустил случая похвастаться своей коллекцией костюмов, в которых самые известные актеры и актрисы появлялись на красной дорожке «Артура». Никита залип на этот смокинг ещё до того, как прочитал табличку. Наглухо закрытый спереди. Расшитый цветным бисером по спине. Узор, навевавший мысли о сказочном оперении, спускался к удлинённым полам. Распахни их – увидишь сказочный шёлковый хвост. Хранилась у Эшли и та кандзаси. Никита всё представлял, как она тихо звенела, когда Рю поворачивал голову. Молли Уорд. Что скажешь, Рю, как тебе открытие церемонии в этом году? Рю Каваками. Просто супер! Все очень красивые! (Смеётся.) Даже я. Молли Уорд (смеётся). Рю Каваками. Грандиозно, на самом деле. Всегда думаешь: да чего там не видел, – и каждый раз потом: вау! Молли Уорд. Как настроение? Волнуешься? Рю Каваками. Волнуюсь, конечно. Я всегда волнуюсь. Непростая была роль, и после... Рад, что номинировали и наш фильм, и меня. Рад, что люди не отвернулись от тяжелой темы. Молли Уорд. Говорят, ты не сразу согласился. Как Ариша Кларк тебя уговорила? Рю Каваками. С трудом (улыбается). Я сначала отказался, да. Знаешь, некоторые вещи тяжело к себе подпускать с неприятных сторон. Признание, что насилие было, сочувствие детям, которые пострадали – это одна сторона, более… сознательная, что ли? А есть другая сторона, сумрачная, где душа героя. Я не хотел там копаться, но потом подумал, посовещался с Ниной – с Ниной Риверой, – и она поддержала идею, сказала нужные слова. Теперь почти не жалею. Но до сих пор в противоречивых чувствах (неловко смеётся) – это заметно. Молли Уорд. Если победишь, станешь обладателем трёх «Артуров». Рю Каваками. Да, это будет приятно, если так. Как тут Тед Морган только что шутканул, буду птицей, которая высоко-о-о летает. Молли Уорд. Боже мой! (Смеётся.) Рю Каваками. Ну а пока я всего лишь птица, которая говорит (встав спиной, расправляет правой рукой «хвост» и томно бросает через плечо): «Чирик-чирик, Тедди!». Молли Уорд (смеётся, наполовину согнувшись). Рю Каваками. Извини, Мо. (Кашлянув, встаёт, как было.) Давай, нормально отвечу. Молли Уорд (сквозь смех). Мы в прямом эфире, Рю. Рю Каваками. (Округлив глаза, зажимает рот.) А-а-а-а-а!!! (Крик переходит в хохот.) Молли Уорд. (Снова профессионально улыбается.) И у нас есть ещё пара минут. Готов продолжить? Рю Каваками. (Сквозь смех.) Извини, я, правда, не… (Кашлянув, принимает серьёзный вид.) Давай. Молли Уорд. Кто пришёл поддержать тебя сегодня? Рю Каваками. О, много кто. Все мои близкие: Юмико Кояма, семья Риверы, Тони Чеккарелли с детьми… Молли Уорд. Ого! И твой муж тоже здесь? Рю Каваками. Н-нет (кусает губу). Тибо не смог приехать. Работает над новым альбомом. Очень занят. Но он... смотрит трансляцию, да. (Неловко машет рукой.) Привет, милый! Молли Уорд. Спасибо, Рю. А теперь передаём слово... Никита пересмотрел отрывок несколько раз, ловя каждое движение лица Рю. Каким же всё-таки мудилой был этот Тибо Ламбер! Не любил приезжать в Лос-Анджелес, посмотрите-ка! Да если бы Никита узнал, что его любимый человек скучает так, как скучал Рю, то примчался бы к нему через весь земной шар! И уж точно был бы рядом в такой важный вечер! Стоял бы с этой птичкой, которая говорит: «Чирик-чирик, Тедди!». Ночью, после всех этих мыслей, он так толком и не уснул. Постоянно вздрагивал от злости и просыпался. А теперь, поднимаясь по лестнице, с удивлением подумал, как легко вообразил себя на месте молчаливых звёздных спутников, над которыми смеялся столько лет. Всего-то и нужно было... Никита мотнул головой. Велел себе оставить разбор чувств к Рю для более подходящего момента. – Ник! По ступенькам резво взбежал Тони. Крепко пожали руки. – Твои русские уже в зале? – Да, поднялись. Тони досадливо цокнул. – Хотел поболтать с ними. Слышал, вы на афтерпати в «Blue Velvet»? Никита кивнул. И он, и русский десант, и вся «Лига Севера» с причастными. – Отлично! – Тони просиял. – Лино как раз не хотел идти! Стрельну пригласительный. Увидимся! Едва ли не вприпрыжку он помчался вниз. Никита покачал головой. Уловил, наконец-то, что общего было у Тони и Рю: непосредственность и сумасбродство. В зале Никита прошёл на своё место, миновав кресла, отведённые для Нельсонов, и обнаружил, что его соседка слева в этом году – Кейт. Обычно там сажали Рики или Медведя. – Привет. – Отлично выглядишь, – она ядовито улыбнулась. – В моём смокинге. Приятный намечался вечерок. Не дождавшись ответа, Кейт бросила: – Думала, серебристый бархат только моли к лицу. – Откуда ты знаешь, что я не моль? Кейт прыснула. Улыбка тут же ушла, но лицо стало живым. – Знаю. Видела, как ты молоко мешаешь с лавандовым сиропом. И пьёшь. – То есть, шпионишь давно, не только сегодня? – Такое увидишь – век не забудешь, – она отмахнулась от подозрений. – С лавандовым сиропом! Всё равно, что мыльную воду пить. Придумывая достойный ответ, Никита остановил взгляд на коленях и залип. Это ведь, в самом деле, был сраный серебристый бархат! Когда Эшли только показал смокинг, Никита опешил. Всё внутри кричало: нет, ни за что, никогда, – но стоило надеть и увидеть на себе, как он понял, что пропал. – Почему вы смеялись надо мной? Бледные брови сошлись над переносицей, сделав кукольное лицо Кейт полностью несчастным. В голубых глазах задрожали слёзы. Больше сцен на публику Никита ненавидел только это: утешать людей, с которыми не был близок. Но не мог же он отсюда сбежать. – Никто над тобой не смеялся. – Да все слышали, как вы ржали! Обсуждали платье. Мне всё рассказали. – Кейт, твоё платье очень красивое. Наш смех никак с этим не связан. – С чем тогда он связан? – она шмыгнула носом. – Мы ржали над Бобом, который чуть не спойлернул финал, когда заметил, что у нас с тобой костюмы в одном цвете, и это выглядит как… – Знаю, – из несчастного лицо стало кислым. – Ещё и посадили рядом, – она быстро поморгала, дуя себе на глаза. – Ужасный вечер. – Да уж… – Только и слышу: ты сегодня королева. А всё не так. Не-а. Я – Золушка за пять минут до полуночи. Даже хуже. У неё-то, пожалуй, было нижнее бельё. Никита выдохнул – это уже напоминало привычную Кейт. – Извини, что наехала. – Забей. – Ты сегодня сам на себя не похож. – Разве? – Уже похож. Никита посмотрел на неё осуждающе, но, кажется, только больше раззадорил. Кейт провела ладонью по его предплечью, едва касаясь ткани. – Эшли любит бархат, – сказала она. – Бархат на мужиках. Помню, когда мы с Кэрол первый раз сюда пришли, Рю Каваками в его бархатном смокинге был. Я сказала ей: «Господи, какой он красивый». А она мне: «Идём, познакомишься!». Они ведь вместе снимались у Тома Райли, знали друг друга. Поболтали мы минутку. То есть, конечно, Кэрол с ним болтала. Я стояла рядом. Ни слова сказать не смогла, – Кейт замолчала, а потом вдруг выдала в лоб. – Никогда не знаешь, с кем и где потрахаешься. Никита подпрыгнул. Не было никаких сомнений, что сплетни о похождениях Рю захлестнут его с головой, едва поползут слухи о знакомстве и чём-то большем, но вот так, на ровном месте?! Больше от неожиданности он воскликнул: – Прямо на церемонии?! – Что-о-о?! Кейт открыла рот и почти сразу захохотала. – Господи, Ник, что в твоей голове? На той церемонии мне было семнадцать! – она перешла на шёпот. – Даже если бы набралась смелости... Он, говорят, в этом плане твёрже камня. Мы уже потом встретились, в «Сайлент лейк». Приятное местечко для творческого человека с расшатанными нервами. Знаешь, я не всерьёз к нему подкатила. Так, посмеяться над своими подростковыми фантазиями. Думала, ну, в самом деле, чем он меня удивит... Рассказ Кейт подействовал странным образом: вместо куннилингуса под раскидистым кустом Никита представил Рю в смокинге от Эшли, представил, как прижался бы голым телом к иссиня-чёрному бархату и поддевал бы языком тонкие металлические пластинки на кандзаси. Кейт стиснула его руку. – ...два раза, я кончила два раза, Ник, а ведь он даже штаны ещё не снял! Ох, до сих пор везде мурашки! Уверена, только ангелы на небесах способны это повто... Кхем, – она отодвинулась, насколько позволяло кресло, – что-то я разошлась. Никита поднял затуманенный взгляд. Фотограф сделал снимок, повертел головой и двинулся дальше направо, к следующим жертвам. – Теперь выдумают, что мы встречаемся. – Может, не так уж плохо. – Ого, – Кейт подняла бровь, – у тебя появился парень? Никита закрыл лицо рукой. Церемония прошла быстро. Никаких заминок. Ни одного происшествия. Кажется, никто даже не запнулся на лестнице, спеша к заветной статуэтке. Многие гости ещё переживали из-за землетрясения, и после каждой номинации уходили целыми компаниями – на их места едва успевали подсаживать наёмных зрителей. Никита уже мысленно потягивал коктейли в «Blue Velvet», когда Камал Мукерджи открыл конверт, чтобы назвать лучший иностранный фильм, и воскликнул: – Бесподобно! «Таксидермист»! Его оглушило. Как сквозь воду он услышал короткую речь победителя. – Спасибо, господа! – сказал Лаврентьев, сжимая «Артур». – Думал тем и закончить, но теперь, стоя здесь, хочу сказать кое-что ещё. Выразить благодарность женщине, которой, к сожалению, больше с нами нет. Она всегда говорила: единственный верный способ узнать наш мир – жить с открытыми глазами. Она знала это в те времена, когда мы были студентами, а мне – он усмехнулся, – да, мне понадобилось ещё полсотни лет, чтобы понять, как сильно она была права. Эта награда – ещё одно подтверждение её правоты. Спасибо, Варвара! И спасибо всей нашей команде, всем, кто отважился довести это дело до конца. Спасибо! Едва сели в лимузин, Лаврентьев отдал статуэтку Руслану, и если до этого тот как-то держал лицо, то после – даже не пытался. Раскрасневшийся, сверкающий зелёными глазищами, он вещал на весь салон, что нисколько не сомневался в победе, что всё к тому и шло, что кино – российское кино – наконец-то нащупало свой путь к балансу между интеллектуальностью и зрелищностью. Егор Владимирович солировать не мешал – напротив, очень точно вставлял фразы, чтобы раззадорить его ещё больше. Аллочка с лёгкостью волшебницы подливала шампанское в бокал. Никита пронзил их хитрый замысел: для пущего эффекта после громкой победы стоило произвести впечатление в неформальной обстановке афтерпати. Что ж, придраться было не к чему. Всю дорогу он смотрел на «Артур» в руках друга и повторял как мантру: «Ершов, не будь мудаком, улыбайся». Аллочка протянула бокал. – Извини, сегодня не буду. – Ну-ка, – она приблизилась, – соври на ушко. – Не нужно, правда. Еле слышно вздохнув, она вернулась на место. На афтерпати вся «Лига Севера» тут же возжелала познакомиться с «тем самым цыганским мальчиком», а Руслан был уже в той редкой стадии опьянения, когда никакие этические нормы не сдерживали в нём неукротимую жажду общения. Он мгновенно нашёл общий язык с Бобом. Пять минут спустя – уже сыпал шуточками с Уиллом и Джонни. Через полчаса – катался на Медведе. Потом были танцы, а в конце первого часа ночи Руслан успешно организовал чемпионат по синхронному питью водки. Затмил всех. Потягивая безалкогольный мохито, Никита думал, как всё-таки везёт некоторым людям. В трезвом виде им не изменяет здравомыслие, а в пьяном – веселье. Когда они открываются, из них не лезут монстры. Время близилось к двум. На танцполе ещё отжигали, но американцы, не привычные к тусовкам до самого утра, уже сдавали позиции. Больше никто не тянул Никиту из бара. В половине третьего можно было отчалить без каких-либо подозрений. Он почти сделал это! Но возле самого выхода перед ним выскочил Руслан – взбудораженный, наполовину протрезвевший, шея и ворот рубашки – в следах помады. Неудивительно, что Голливуд принял его с распростёртыми объятиями. – Удрать собрался? – Ильясов скрестил руки на груди. – Я, правда, устал. – От говна в голове? Никита тяжело вздохнул. – Давай, сам с этим разберусь? – Давай, не будешь делать вид, что научился. Никита попытался пройти, но Руслан упёрся: – Нет! Не пущу! Поговорим по душам! Они вернулись в бар, где почти никого не осталось. За стойкой Аллочка и Сью неутомимо пили текилу на брудершафт. В тёмном углу, в двух низких креслах, добивали бутылку коньяка Лаврентьев и Тони Чеккарелли. – Сядем здесь, – Руслан толкнул Никиту на диван и крикнул бармену. – Эй, парень, два «Лонг-айленда»! – Я не буду пить! – А я тебе предлагаю? Это мне. В качестве моральной компенсации. Ильясов вытянул почти всё. Почти. Всё же силы пьяного и трезвого были не равны. Аллочка тоже помогла. По-своему, будто бы не вмешиваясь. Проводив Сью, она подсела к ним за стол, и разговор волшебным образом свернул на безопасные темы: Петербург, гнусные проделки кошек, мебель Мамыховской. Уже светало, когда Никита смог уйти. Отвлекшись от разговора с Тони, Лаврентьев подманил Руслана. Аллочка сфокусировала взгляд и абсолютно трезвым голосом сказала: – А вот теперь, Петька, беги. – Скажет потом, что бросил его. – Не скажет. Не переживай об этом. Вызову ему такси, как разойдутся. – Спасибо. – Было бы за что, – тепло улыбнувшись, она положила руку поверх его руки. – Не ешь себя, Никита. – Стараюсь, – он встал. – Удался, кстати, вечер? – Какой вечер? – Тот, после ужина в «Сите», – глаза Аллочки сверкнули не хуже кристаллов на платье. – Вы так друг на друга посматривали. Никита вздохнул. – Ладно тебе. – Удался. Она самодовольно хмыкнула. Одно было слово – подруга. Подбросив зевающего Дэна до дома, Никита ещё раз извинился за непредвиденную задержку. Телохранитель взял с него обещание добраться до кровати целым и невредимым. На этом простились. Дэн уже скрылся за дверью, а Никита всё думал, ехать ли сразу в Санта-Монику или сначала встретиться с Эшли. Он великодушно разрешил вернуть смокинг утром понедельника, но… Были, были на свете вещи только на одну ночь. Погладив серебристый бархат, Никита первый раз в жизни искренне сказал себе: разве стоит об этом переживать? Эшли поставит его смокинг в один ряд с другими костюмами, недалеко от смокинга Рю. Первый раз с пяти вечера Никита разблокировал экран смартфона и прочитал сообщения. Рю: ВАУ Рю: охуенно!!! Рю: просто космос :inlove: Рю: так и быть, прощаю, что раньше не показал ) Ник (L.A.): ))) Ник (L.A.): спасибо Ник (L.A.): надеюсь, фотки будут норм Рю: расслабься Рю: фотки тоже охуенные Рю: [49 фото] Ник (L.A.): ебать реально выгляжу как плейбой XDD Ник (L.A.): даже как-то неловко Рю: НИКИТА Ник (L.A.): ты почему не спишь? Рю: я спал Рю: пока бухой тони не позвонил девять раз Рю: теперь уже не усну ( Ник (L.A.): (( Рю: забей я сам дурак Рю: не отключил звук Ник (L.A.): хочешь приеду? Рю: давай лучше в кроватку Ник (L.A.): могу и в кроватку Рю: лол Ник (L.A.): НА ЭТОТ РАЗ Я ТРЕЗВЫЙ Рю: да ладно? ) Рю: хотя Рю: отсутствие опечаток действительно смущает Рю: Никита Рю: ты не шутишь Рю: всё-таки выписали антибиотики Ник (L.A.): с желудком всё в порядке Ник (L.A.): не стал пить чтобы не развезло Рю: что случилось?? Ник (L.A.): долгая история Ник (L.A.): в смысле реально долго рассказывать Ник (L.A.): ничего смертельного Рю: приезжай Рю был в бассейне – и отлично плавал! Оказавшись у дальнего края, он нырнул, легко перевернулся в глубине и поплыл обратно по дну. Никита даже не сразу понял, что на нём ничего нет. – Быстро ты, – вынырнув, Рю облокотился на ближний бортик, вытер воду с лица. – Не стал домой заезжать. – Вижу. Вживую ещё круче выглядит. Он вышел из воды. Прекрасное тело, влажные волосы в паху. Не стал вытираться полотенцем, промокнул только голову и сразу накинул тёплый халат – пепельно-розовый, как это калифорнийское утро. Как непривычно было видеть его в таком цвете! Не убийственно сексуальным инкубом. Сладеньким кусочком. Долькой маршмеллоу, что вот-вот растает во рту. Рю приблизился, откинув мокрые волосы со лба. Никита протянул руки. На ощупь халат оказался ещё нежнее, чем на вид. – Не прижимайся. Эшли тебя убьёт, если испортишь. – Но посмотреть-то можно? – улыбаясь, Никита провёл пальцами по его щеке. – Разве не всё разглядел? – Ты так быстро оделся. Сделав два шага назад, Рю развязал пояс и медленно раздвинул халат. Спустил с плеч. Повернулся боком, застыв, как для снимка. Цвета, приглушенные ранним утром, словно вспыхнули изнутри. Звуки проникли в уши все разом: ветерок в листьях, птичьи трели, далекий шум одинокой машины. Рю смотрел тем своим томным таинственным взглядом, глубоким, карим, уносящим далеко-далеко от земли. Он медленно повернулся вокруг себя – шагнул на носок, красиво вытягивая пальцы. Халат скользнул по полу как длинный пышный хвост. Никита сглотнул. Чирик-чирик, говорите? Уж эту птичку он поймал бы! Рю повернулся снова, шагнул в другую сторону – дразнил, пританцовывая перед ним. Никита не знал, куда смотреть: на хитрющее лицо, на красивые ступни, на плечи, на спину, на волочащийся халат? Намек на сладкую близость был в каждой линии тела, в каждом движении. Протяни руку – и окажешься в раю. – Рю... – Да-а? Встав спиной, он спустил халат ниже, обнажая ягодицы. Никита умер, а когда воскрес – уже прижимался к Рю, уткнувшись носом между родинок на шее. Он солгал бы, сказав, что не хочет секса, но гораздо сильнее хотел стоять так целую вечность, тысячу лет, чтобы замер весь мир, чтобы утро навсегда застыло в этой точке, и в воздухе ещё висела ночная прохлада, а солнце лишь едва золотило верхушки кипарисов. Рю не двигался. Казалось даже, не дышал. Никита нашёл ладонями его ладони, пальцы переплелись, и только тогда он очнулся, из миража стал таким же человеком – из плоти, крови и чувств. Громко втянул воздух носом. Задрожал. Освободив руки, Никита подхватил халат, надел обратно на Рю и запахнул спереди. – Не хочешь? – Холодно, – Никита поцеловал в шею. – Простудишься ещё. Рю повернулся – и сломал тоскующим взглядом. Не увильнуть, не солгать. – Настроение – дерьмо. – Станет легче. Никита глянул ему в глаза: – Не станет, Рю. Сколько раз проверено. Они сидели на шезлонге и молчали. Солнце поднималось всё выше. Больше ничего не происходило. – А что помогает? – А? – Если не секс улучшает настроение, то что? Никита задумался. – Что-то вроде этого, – сказал он, наконец. – Когда тихо и ничто не отвлекает. Можно сосредоточиться, понять, правда ли всё так херово или просто много надумано лишнего. – О. Да. Понимаю. – Во сколько мне выметаться? – Когда захочешь. Я часа через полтора поеду. Ещё к проктологу нужно заскочить. Анализы сдам заодно. – Беспокоит что-то? – Нет, плановый визит. – Могу подвезти. – Ты на своей? – Да, даже шампанское пить не стал. – Никита, – придвинувшись, Рю взял за руку, – что за долгая история? Было стыдно признаваться в такой мелочной зависти. Руслан столько вложил в свою роль и не абы у кого, а у Лаврентьева, у своего учителя, знавшего и показавшего все его сильные стороны. Их победа была заслуженной. Не победе, в общем-то, завидовал Никита. Вовсе не победе. – Гендлерман мне палки в колёса ставит, – он сцепил ладони. – Я не сразу поверил. Думал, зачем это ему, странно как-то, он же мой агент, но нет, всё так. Чует, старый чёрт, что хочу свалить – вот и болтает всякое, чтобы другие не хотели дел со мной иметь. – Ого. Плохо это. У него большие связи. Крупно может поднасрать. – Знаю. Ничего, дождусь декабря… – Так долго? Почему не раньше? – Потому что кое-кто тупой! – Никита! – Рю цокнул. – Когда подписывали контракт с Гендлерманом, я сильно сглупил. Не подумал, что нужно торговаться. Потом-то дошло: кастинг всё решил, предыдущие работы, внешность... В общем, вписывался в формат. Но тогда я сильно был не в себе. Очень уехать хотел. На что угодно согласился бы. И Гендлерман такого наплёл! Что чуть ли не уговаривал продюсеров, а они всё мялись, и ситуация была сложная, и… Никита прикусил язык – чуть не ляпнул, что скандал вокруг двух контрактов Рю Каваками тоже сыграл большую роль. До сих пор Гендлерман не уставал стращать ушлыми кинокорпорациями, которые мечтают нажиться на идиотах, хотя это было уже просто смешно. – И? – И я всё подписал: контракты с «Mirror Group» на пять фильмов и с Гендлерманом на шесть лет, – он вздохнул. – Если раньше срока свалить, неустойка будет космическая. Я показывал уже знающим людям, у старика всё схвачено, на адвокатов больше денег уйдёт, чем ему платить, а говна, наверное, и того больше выльется. Рю погладил по плечу. Никита смутился. Зря он всё это высказал вслух. – Дотерплю как-нибудь. Работы много в этом году, быстро время пролетит. Моя одежда ведь никуда не делась? Переоделся бы. – Всё в сохранности. Выделил ей уголок. – И в душ бы сходил… – Никита, – Рю рассмеялся, – сколько раз сказать? Будь как дома. Идём, найду чехол для смокинга. Двадцать пять минут спустя Никита уже завтракал на кухне, пытаясь вспомнить, когда последний раз ел рисовую кашу на молоке. Наверное, в Твери. Почти два года назад. Рю сидел рядом, изучал раздел «Новинки» в приложении доставки продуктов. Веселая повязка для волос, розовые патчи и тканевая маска идеально подходили к его халату. Наконец, он глянул на Никиту. – Прожигаешь дыру? – Исправляюсь, как обещал, – Никита подпер щеку кулаком. – Вид потрясный. Каждый день так начинаешь? – Стараюсь. – А я никак себя не приучу. Вспоминаю обычно, когда рожа вот-вот отвалится. Тут же зачесался лоб. Следом неприятно стянуло щёки. Точно не стоило остервенело тереть их мыльными руками в душе. Рю повернулся на стуле. – Никита. – Знаю. Доеду до дома – обязательно приму меры. – Для чего, ты думаешь, в обеих ваннах наверху стоят огромные коробки с одноразовыми средствами? От такой воды у кого угодно рожа отвалится, а твоя – тем более. – Там все марки незнакомые, – Никита сделал вид, что вернулся к каше. – На моём лице и так еле предотвратили ядерную войну. Рю поднялся и строго сказал: – Что-нибудь найдем. Ещё десять минут спустя Никита лежал на кровати в спальне Рю и наслаждался прохладой от тканевой маски. Из ванной доносился шум воды. Иногда по полу шаркал тапочек. Рю что-то напевал. Славное наступило утро. Гораздо лучше того, которое Никита представлял пару часов назад. Он снова скользил взглядом по полкам, лениво размышляя об инкубах. Раз у них не было крыльев, наверное, обживали пещеры? Или всё-таки гнездились на деревьях? Если охотились ночью, то спали днём? С другой стороны, если питались сексуальной энергией людей, логичнее было бы караулить добычу при свете солнца, скажем, на закате, когда сил на сопротивление уже мало, или в ранний час, когда так и тянет… – Ник? – Я не сплю, – он моргнул. Рю поддел маску с его лица, унес в ванную, вернулся. Лёг рядом. – Ещё есть время. Поваляемся? Поставлю будильник. Никита повернулся на бок. – Я не кажусь тебе придурком? – Нисколько. Положив смартфон возле подушки, Рю подвинулся ближе. Обнял. Никита спрятал нос в мягком вороте халата. – Тогда ладно. Он задремал. Проснулся от будильника. Рю лежал уже одетый. Джинсы, белая футболка с изображением повозки на пустынной трассе и надписью «Уважь колымагу», волосы уложены так, что челка не скрывает лоб... Никита ещё толком не проснулся, а уже на него залез. Бёдра прижались к бёдрам. Оба члена встали. Рю заёрзал снизу. Никита прижался губами к его шее. Кожа едва уловимо пахла миндалём и сильнее – туалетной водой от «DF». Джерри обливался ею на съемках «Истоков». До сих пор этот запах напоминал о недостижимом. – Никита, – шепнул Рю, нежно оттащив за волосы, – или мы очень быстро трахаемся, или... – Подрочим друг другу? – Нет уж, – он выскользнул из объятий. – Я себя знаю: где возьму твой хер, там меня и похоронят. Рю сидел на пассажирском. Кожаная куртка нараспашку, солнцезащитные очки. Казалось, даже огромный бежевый чехол на коленях добавлял ему сексуальности. Никита уже не жалел, что постеснялся дрочить в его постели, пока сам он наяривал в ванной. Знал, чем займется дома. – Выглядишь потрясно, – сказал Никита, когда выехали. – Спасибо. – Забыл спросить, где автовыставка? – В Сан-Франциско. Сегодня последний день. – В Сан-Франциско? В таком виде? Мне уже начинать ревновать? Приятный короткий сон и возбуждение сделали дело: Никиту неудержимо несло в страну провального флирта. Рю дёрнулся. – Да ладно? Всё-таки на свидание? – Ник! – он подпрыгнул. – К чему этот сарказм? За тёмными стёклами было не разглядеть глаз, но напряжённая поза и плотно сомкнувшиеся губы мгновенно вернули с небес на землю. – Извини, – пробормотал Никита. – Если ревнуешь, просто скажи! Глубоко вдохнув и выдохнув, Рю кое-как выдавил из себя: – Я не собираюсь ни с кем встречаться в Сан-Франциско. – Боже мой, я пошутил! Извини, если не нужно было. – Сложно, – он поднял очки на макушку, сжал переносицу. – Обещаю, больше никаких шуток про ревность. Впереди загорелся красный сигнал светофора. Никита остановил спорткар. Посмотрел вокруг: сонные пешеходы со стаканчиками кофе, другие автомобили, залитые солнцем дома. Почему даже в такое прекрасное утро он сумел ляпнуть что-то не то? – А ты, правда, умеешь смеяться над ревностью? – Не плакать же над ней, – Никита пожал плечами. – Не скажу, что чувство незнакомое, но это ведь всегда проблема одного человека, его сомнений в собственной ценности, всегда внутри. Даже когда один партнёр сознательно разжигает в другом ревность, он ведь просто бьёт по больному. – Да, – Рю задумался. – Пожалуй, так, – он вздохнул. – Извини. У нас с Ламбером много дерьма в итоге вышло из-за того, что не решили сразу, что можно, чего нельзя. – Сейчас поговорим? – Нет-нет, зачем, не хочу мучить тебя после бессонной ночи. – Ты не мучаешь. – Мне тоже нужно подумать. Как у тебя со временем на следующей неделе? Загорелся зелёный. Поток машин двинулся дальше. – Я проверю ещё раз и напишу, идет? Свободнее должно быть. Много не планировал, хотел вплотную заняться подготовкой. – Да-а, кое-кому тоже не помешало бы. Кажется, я всё ещё в стадии отрицания. – Как-то помочь или не мешать? – Понятия не имею. В любом случае, было бы здорово вместе порепе… – он гоготнул. – Извини! Не как в тот раз, нормально! Тони скинул список эпизодов, которые хочет в Японии отснять. А вот Никите резко стало не до смеха. – Тоже видел. Честно говоря… Он замолчал. Какие уж тут слова, если гнал от себя даже мысли. Планы Тони повергли его в состояние, близкое к панике. Почему-то Никита был уверен, что в Японии упор будет на эпизодах притирки Виктора и Юри, на первых романтических сценах, а обнажёнка останется на осень, для закрытых съемочных павильонов. Рю смотрел с вопросом, ждал продолжения. – Очень хорошо понимаю тебя. Про стадию отрицания. – О, – он удивился. – Мне казалось, ты увлечён Виктором. – Его характером. А Тони нужна голая жопа. – Можем голыми порепетировать. Рю не шутил. Говорил на полном серьёзе. И смотрел так участливо, что становилось только хуже. Отвернувшись, Никита сосредоточился на дороге. Впереди уже виднелась вывеска медицинского центра. Через минуту спорткар остановился в двух домах от него. – Перед камерой раздеваться всегда тяжело, – сказал Рю. – Всё равно звучит как план полного провала. – Даже если провалимся, кто узнает? Все слова вылетели из головы. Никита снова тонул в его взгляде. – Напиши, как сверишься с планами. – Целоваться не будем, да? – Шокирующая сенсация, – голосом прожжённого папарацци выдал Рю. – Афтерпати «Артура» закончилась визитом к проктологу! Никита хохотал так, что выступили слёзы. Наконец, пассажирская дверь плавно ушла вверх. Выскользнув на тротуар, Рю зацепил чехол с костюмом за сидение и аккуратно расправил. – Скажу спасибо, если вернёшь. – Верну обязательно. – Отлично водишь, кстати. – Стараюсь. – Пришлю тебе результаты, – Рю очень плохо подмигнул. – Иди уже! – Думаешь, шучу? Опершись коленом на сидение, он снова подался в салон. Никита дёрнул за ворот куртки. Быстро прижался губами к губам. – И что скажешь в своё оправдание? – Селфи не забудь. – С проктологом? – Только если он симпатичный. – Тебя это заводит, да? – согрев ухо, шёпот Рю словно скатился по позвоночнику и там, внизу, стал кровью, ударившей в пах. – Представляешь меня с другими? Сердце ухнуло вниз. Воздух в лёгких застыл. Лицо обдало жаром. Ложью было «нет» и равносильно смерти «да». Мэт говорил, кто из дурного любопытства дразнит инкубов, заканчивает даже хуже, чем ставшие их добычей. – О, – Рю моргнул. Удивление на красивом лице припечатало к земле окончательно. – Это… это в теории! Не обязательно ты. Ничего личного. Фантазии такие: как будто я с-смотрю на чужой улётный… На губы лёг указательный палец, и Никита замолчал, теперь сожалея уже о неуместных оправданиях. – Всё в порядке, – сказал Рю. – Не грузись. – П-прости. – Обсудим наедине, да? Никита кивнул. – Мне пора, – Рю выбрался на тротуар. Дверь встала на место. – Оттянись в Сан-Франциско, колымага. Он зажмурился, но губы разошлись в широкой дурацкой улыбке. От сердца отлегло. – Пока, – сказал Никита. – Пока, фантазёр!