tales

— Гроб? — уточнил Дазай. Мысли путались, и он знал, что в этом виноваты не недосып и не скука. — Ну разве вы, Дазай-сан, не слышали выражение "любовь до гробовой доски"? — скучно из них двоих было только Федору. Он откинулся на спинку кровати и болтал о ерунде, пока ход их партии претворялся в жизнь. — Вот мне и интересно, какой гроб предпочли бы вы? Думать было тяжело. Гробы представали в воображении самых странных форм и видов, а Дазай все время срывался на размышления о том, с каких пор к их отношениям Федор начал применять слово "любовь", и что это говорило о том, каким пошлым и приземленным он считал Дазая, и какие лица будут у оперативников особого отдела (и Анго!), когда они справятся расшифровать записи их общения. — Не решил, — честно признался он. Собирался представить себя — бездыханным — а представил Федора, среди цветов шиповника и роз. Те царапали бы бледную кожу шипами, и из цапапин не пролилось бы ни капли крови. Жаль. Ему бы... — С красной обивкой. — О, предпочитаете классику? — Федор улыбнулся почти беззлобно. Дазай хотел видеть его рядом с собой, чтобы сломать ему шею, Дазай хотел его видеть мертвым, чтобы прикоснуться к нему, не опасаясь ножа в спину. — А мне все равно, что у него внутри, но пусть он будет сделан из дуба. Говорят, что если в дубовом гробу закопать святого, он прорастет в дерево. Слишком нелогично для гения — так, что Дазаю на миг показалось, будто это шутки затуманенного разума. Возможно, Федор и вовсе не говорил с ним — спал, урвав редкое мгновение спокойствия, решив, что во время этой части плана нормально пообщаться не удастся. Есть ли разница, если Дазай мог предсказать его слова, сыграть обе роли — и злодея, и героя? — Через полчаса ядовитый дым рассеется, — прошептал Федор — настоящий или воображаемый. Мягкая улыбка так и не покинула его губ. — Оковы, наши руки обвившие, рассыпятся в железную пыль, прах возвратится к праху, гниль к гнили, душа к душе, сумеете ли вы воспарить, Дазай-сан? А может, он сказал вовсе не это — но это уже не имело значения. Невозможно сопротивляться яду вечно, и уже скоро демон Достоевский будет не в лучшем состоянии, чем сам Дазай. Привидится ли ему в галлюциногенном бреду грешник, убийца, неудавшийся хороший человек Осаму Дазай, спросит ли о том, как Федор желает умереть? Неважно. Дазай пока еще помнил — и не забыл бы ни в алкогольной дымке, ни в наркотическом бреду: оковы могут пасть, стены тюрьмы — обратиться в каменную крошку, но цепь событий и смертей, связывавшая его с Федором, настолько прочна, что даже гибель одного из них ее не разрушит. Любовь, говорили люди, которых они оба пытались спасти, но слишком разными методами, длилась до гробовой доски. То, что было у них с Федором, не закончилось бы никогда. Дубовый гроб с красной бархатной обивкой стоило заказать заранее и попросить его сделать двухместным.