Сохрани меня в своей памяти

      У него были хорошие дни. Когда он отлично заканчивал миссию и не получал пули в зад. Когда просто был занят, что посторонние мысли просто не появлялись в его голове.       А бывали и плохие дни. Когда он получал серьезное ранение, из-за чего почти целых три часа приходится строить из себя не убитого собственной ненавистью агента. Когда тело все же дает о себе знать. Весьма неожиданно и в такой неудачный момент.       Ему нужно было отдать очередной отчет о задании мистеру Харту, когда от резкого движения стен его буквально бросает вперед. Он еле успевает подстраховаться руками, чтобы позорно не пропахать носом ковер.       По некоторым обстоятельствам — или по злобной иронии — туалетная комната совсем рядом, а все агенты слишком заняты, чтобы увидеть ползущего, словно гусеница, парня в сторону двери. Кроме, конечно, вездесущего Гарри.       Эггзи рвет, как после знатной недельной попойки вперемешку с наркотиками. Но не давним завтраком — разъедающей и обжигающей горло желчью.       Эггзи трясет и он совершенно не слышит сквозь шум слишком быстрого стука собственного сердца и спускаемой воды шагов наставника и его вопрос. — Гэри, мать твою, Анвин, открой немедленно, — Хваленая выдержка, выточенные манеры, о которых он сам постоянно напоминал Эггси — все летит к чертям, потому что Гарри, честно сказать, настолько устал бегать за Анвином, что это уже кажется смешным. Смешным от того, что Харт чувствует себя совершенно бессильным. У него нет возможности просто остановить своего когда-то-ученика и поговорить так, как они не делали с того дня, как агент потерял все. Потому что он в буквальном смысле перестал появляться в поле его зрения: каждый раз, стоит Харту собраться с мыслями и, наконец, узнать, как у молодого человека идут дела, Мерлин вежливо и довольно вкрадчиво говорит о том, что Эггси на задании. Очередном гребанном задании где-то в Восточной Европе. И после отчета, который выполнен с острой точностью, он пропадает снова — и это не те задания, с которыми можно справиться за пару дней, нет. Он берет долгие, опасные. Те, где он может быть исключительно один.       Конечно, Гарри — чопорный джентльмен, который ставит манеры и долг выше собственных желаний и противоречий, но сейчас он трещит по швам, потому что за дубовой, толстой дверью находится человек, чье состояние волнует мужчину гораздо сильнее, чем все остальное.       Потому что, черт возьми, Гэри ранен.       Позволил ли он осмотреть себя повторно? Соблюдал ли он постельный режим, как это предписал ему один из лучших врачей «Кингсмен»? Странно было бы ответить «да». Галахад только качает головой, продолжая сверлить дверь взглядом.       «Давай же, Эггси, пожалуйста, выйди и поговори со мной.»       И, честное слово, Гарри винил себя за все то, что произошло. В день, когда сгорело все, что Анвин называл своим домом и семьей, он приехал слишком поздно — мальчишки и след простыл, а после, на похоронах, он сразу же обратился к Мерлину за тем, чтобы тот нагрузил его работой. Запоздало понял Харт, что дело не в том, что тот хочет быть лучшим. Убежать от себя — звучит более убедительно, если честно.       Ему жаль, что он позволил Эггси уйти, что не был рядом. Из-за него погиб его отец, а когда не осталось ничего от его родных, его и вовсе нигде не было. И он слишком долго нес все это в себе, стараясь перебороть чувство, уходящее за «дружеские отношения». Редких встреч за отчетами хватало для того, чтобы Гарри был относительно спокоен — живой, просит еще, делает с каждым разом все лучше и лучше. Идеальный агент. Только вот, Галахад не хочет думать о работе, когда каждый раз видит мальчишку в коридорах. Бежит быстро, коротко кивает.       Харт знает обо всех его успехах, обо всех поражениях, потому что следит за мальчиком все чаще и чаще, чувствуя себя иногда каким-то маньяком, который любуется своей будущей жертвой. Правда, любоваться было особо нечем. Нет, не подумайте, что Анвин утратил свою фигуру и пластичность мышц. И все остроты, все привычные взгляды, которые принадлежали мальчику в забавных кроссовках, остались при нем. И огонь в глазах горел так же, но сама стать Эггси будто стала меньше, будто он сам стал в несколько раз меньше, а на его плечах был слишком сильный, слишком неподъемный груз, который молодой человек нес через все испытания.       Гарри не было рядом. А сейчас их разделяет гребанная дверь. — Гэри, пожалуйста, открой дверь, — Голос становится тише, вкрадчивее. И не по тому, что кто-то из агентов может пройти мимо или услышать, нет. Хочется обратиться именно так, именно к Анвину. Хочется закрыть его в кабинете и не выпускать, пока тот не скажет хоть что-то, пока не станет лучше хоть как-то. Мерлин, который видел все обеспокоенные взгляды Гарри, сжимал губы в тонкую полоску и только качал головой. Правда, сказал, что если тому удастся поймать юнца, то он отпустит его на несколько недель отдыха со спокойной душой. Никто из них не железный, они все люди и им всем нужен относительный покой. Как физический, так и моральный. И, если от первого Гэри постоянно отказывался, то ко второму, если нужно, Харт принудит его, не заботясь о том, что это может не особо понравиться агенту.       Хватит бегать, Анвин.       Хватит закрывать на все глаза, Харт.       Парень добрых десять минут не отвечает, ловя ртом воздух в тщетных попытках остановить бешено бьющееся сердце и сбившееся дыхание.       Получается очень плохо, но он все еще силится вернуть себе более презентабельный вид. Хотя после такого, наверное, довольно сложно спокойно встать с пола, оттряхнуть колени и подчеркнуто вежливо кивнуть.       Но он агент Кингсмен, джентльмен, в конце концов, ему просто запрещено болеть, а уж тем более — загоняться в тяжелую депрессию.       Вдох-выдох-пауза.       Вдох-выдох-пауза.       Вдох-выдох-пауза.       Эггзи поднимается с колен, спешными движениями стряхивая пыль с ткани на коленях дорогого костюма, и в два шага оказывается у раковины.       Шум воды немного успокаивает, как и холодная вода, которой Анвин плещет себе на лицо.       Агент насухо вытирает кожу и, скрываясь за одноразовыми бумажными полотенцами и поспешно натягивая спокойно-безразличное выражение лица, открывает дверь.       И мужчина совсем не вздрагивает, когда ручки двери медленно поворачивается с характерным щелчком. Глаза в глаза, один на один. Только не здесь. Дойти до кабинета Галахада все-таки стоит. — Здравствуй, Эггси, — Его губы едва трогает легкая улыбка, которая сразу же исчезает. И как у этого человека получалось быть таким жизнерадостным все это время? И почему никто не поинтересовался, а так ли это на самом деле? — Все в порядке, мистер Харт, — он кивает, давая понимать, что не о чем волноваться, — Легкое недомогание.       Анвин слегка рассеянно глядит на папку в руках наставника, которую, вероятно, уронил по пути в туалет, но тут же берет себя в руки. — Прошу прощения, что вы вынуждены были наблюдать за этим. Впредь я буду осторожен, — Эггзи запоздало понимает, что такой холодностью наоборот привлекает внимание; парень делает усилие воли и поднимает глаза на Харта, старательно делая вид, что у него нет никаких проблем и прочищая горло, — Я могу идти, Гарри?..       Но Эггзи — чертовски плохой актер, хоть и мнит, что ему под силу обмануть проницательного Галахада. Глаза — зеркало души?.. Тогда глаза Анвина — черная дыра, постепенно засасывающая самого парня.       Эггзи покрывается неожиданным румянцем, малиновыми пятнами расползающимся по его щекам и ушам. Ему становится немного стыдно за такую холодность, все же, Гарри не был виноват в произошедшем. «А вот ты еще как виноват, безмозглый мудак», — мысленно осаждает парень сам себя и отводит глаза, не в силах сохранить ту тонкую грань между их взглядами, которая защищает Эггзи от всплеска эмоций.       Гэри Ли Анвин однажды решил, что может справиться сам. Всегда так было. Мать особо не возилась с ним, хоть и беспокоилась. А Эггзи был хорошим сыном, пытавшимся не взрываться от очередной выходки Дина и его дружков.       Но это время прошло, и если тогда он считал, что худшим, что могло произойти с ним, — малышку Дэйзи забыли покормить, то сейчас он просто был постоянно растерян, размазан, не зная, как справляться. Он в кои-то веки мог делать, что душе угодно, не заботясь о последствиях, но это ни капли не воодушевляло. Ему не нужна такая свобода. Пустое место, где раньше было его сердце, гниет, кровоточа внутри, а в легких оседает густой запах сгорающей плоти.       Анвин уже решительно был настроен всяческими способами игнорировать слова наставника, но почему-то промолчал, захлопнув рот до стука зубов. — В мой кабинет. Сейчас же, — С холодной строгостью отвечает Гарри, когда на его лице играют желваки.       Мужчина зол, на самом деле зол, но выяснять отношения — хотя это даже отдаленно не похоже на это — в коридоре точно не вариант. Мир не рухнет, если Гэри Анвин позволит себе посидеть в знакомом кабинете какое-то время.       Гарри приближается, а Анвин инстинктивно делает шаг назад, сжимая кулаки. Почему-то ему показалось, что его сейчас будут бить. Давние страхи уличной жизни порой пробивались сквозь маску уверенного агента. — Ладно, — совсем просто и безлико кивает Эггзи, следуя за наставником. Удушливая волна лишь ненадолго расцепила свои пальцы, давая глубоко вдохнуть и не заходиться кашлем до слез.        Гарри надеется, что парень действительно сможет дойти до кабинета, но идет рядом, готовый в любой момент подхватить его.       Они все идут.       Он выжат, словно жалкий чахлый лимон. В какое-то время он кидает взгляд на широкое окно и 5 этажей пустоты за ним. Его посещает мысль, что он ничего и не почувствует, если прямо сейчас разобьет стекло и выпрыгнет на асфальт. Эта мысль не покидает его до самого конца ходьбы.       Харт понимает, что Эггси не потерпит, если тот сразу, сходу начнет помогать и даже не спросит о том, а нужно ли это Гэри на самом деле.       Конечно, нужно.       Только другим путем, через время.       Это все равно, что приручить дикого зверя, думает Галахад, открывая перед парнем дверь, пропуская его вперед.       Но потом, когда он садится напротив Анвина, понимает, что ошибается. Не дикий зверь. Тот раненый, брошенный, который мечется по клетке туда-сюда и не может найти свое место, потому что его больше нет. Возможно, они не общались слишком долго, но Гарри хорошо помнил того мальчишку, которого вызволил из тюрьмы. Он запомнил ту гордость, которую испытывал в день V. И ничего, кроме внешнего вида, не изменило Эггси.       Сейчас система дала сбой.       Дело не в ранении, которое не позволит Анвину получать действительно сложные миссии еще около месяца. Дело в том, что он остался один на один с собой. Гарри понимает, но не знает, как подойти и как помочь. Чем? — Я рад видеть тебя, наконец, в Лондоне, — Мягко начинает он, с теплотой смотря на мальчика, который казался слишком потерянным, будто ему не нравилось находиться в этих стенах, — Честно, хотел тебя спросить, не окажешь ли ты мне честь поужинать вместе. Все-таки, видеть тебя действительно редкость в последнее время, а узнать о твоих успехах я хотел бы не через отчеты.       Эггзи вновь почти ничего не слышит. Лишь отзвуки мягкого голоса и расплывчатое пятно наставника перед собой. Эггзи чуть запоздало и с ноткой ироничного веселья подумал — а не грохнется ли он сейчас в обморок? Вот смешно было бы посмотреть на лицо Харта, если Эггзи впечатается вдруг носом в оксфорды мужчины. — Ладно, — снова повторяет он, медленно моргая.       Все же его реакция притупилась, что было весьма некстати на последнем задании. Все прошло почти замечательно. Почти — потому что ему всадили пулю в солнечное сплетение. Все достали и зашили, но Эггзи упорно не принимает никаких лекарств. И рвется снова в бой. В его голове уже созрел хитрый план выманить справку от кингсменсовских врачей о его «полной дееспособности». — А я думал, что научил тебя манерам, Эггси, — С сожалением говорит Гарри, смотря на юношу, который, казалось, был совсем не здесь. Может, физически, его тело в дорогом костюме и восседало напротив, но мысленно Анвин был далеко-далеко от Харта. И, наверное, дело даже не в том, что тот задумался, а в том, что тот выстроил вокруг себя невидимую стену, которую не пробить. И только потом до Галахада доходит то, что он в упор не замечал. — Я не привык к шантажу, мой мальчик, но или ты сейчас говоришь мне, когда ты в последний раз ел и как часто ты принимаешь лекарства, или я вызову сюда врачей и они не отпустят тебя, пока ты не придешь в себя должным образом. Ты в таком виде собрался работать дальше? — Не выдерживает мужчина и повышает голос. Не по тому, что хочет кричать, а пытается хоть как-то достучаться до Анвина, — Ты хоть понимаешь, насколько опасно в твоем состоянии делать хоть что-то? Боже мой, Гэри, — Выдыхает он и подходит ближе. Позволяет себе это, потому что на парне лица нет. Потому что цвет его кожи почти тошнотно-зеленый. И Гарри понимает, почему раньше не замечал этого — за две минуты разговора трудно разглядеть суть такого состояния Эггси. — Позволишь ли ты отвести тебя выспаться и нормально пообедать? — Мерлин поймет и ничего не скажет, потому что, может, он и привык о таком молчать, да только беспокоится не меньше самого Галахада. Этого не увидеть, если знать этого мужчину только поверхностно. И Гарри благодарен ему за это, — Потому что до работы я тебя не допускаю, Анвин. Сесть за руль, поехать выученной дорогой домой, спрятать юношу от всего мира, проблемы которого тот ввалил себе на плечи, не спросив у самого мира — а надо ли это ему? А нужно ли его так спасать? И теперь единственное, что хочет Гарри, так это привести Гэри до состояния вечно неспокойного Анвина, который встряхивал это место одной своей дерзкой улыбкой. То, что сидит перед ним и пытается держаться, вызывает только грусть. До жалости Галахад никогда не опускался. — Эггси, ты слышишь меня? — Осторожно спрашивает он и едва касается руки кончиками пальцев, чтобы почувствовать кожу, понять, что все еще живой, хоть и потрепанный. Да только вот, если уж оболочка начала давать трещины, что же творилось внутри у его коллеги? — Поговорим за ужином. Место выбери сам, — небрежно кивает Эггзи, мгновенно удаляясь с глаз мужчины. Сейчас нет никаких сил выдерживать это. Нужно просто перетерпеть боль, а потом соврать, что все в порядке, с улыбкой агента.       Ему стоит провести время до ужина в спортзале и максимально себя нагрузить, думает Гэри.       Четыре часа подряд он избивает грушу и собственный рассудок. Четыре часа он загоняется от чувства полного бессилия.