Сезон милосердия

Они бегут от Тишины. От звука шагов англиканской гвардии, уверенно марширующей вслед за ними. Он хватает её за руку – грязную, всю в разводах от слез - и тащит через кустарники, подальше от лагеря, подальше от застав, подальше от бесконечно яркого неба, к которому она привыкла. Они бегут, и Лорна едва чувствует, как её ноги касаются земли, совсем не слышит треска листьев и веток под ногами, и Доктор держит её за руку так крепко, что на этом месте скоро появится синяк. Они бегут, и бегут, и бегут, и бегут, и бегут… --- Её уроки повторялись изо дня в день: опасный человек с опасной будкой, путешествующий сквозь пространство и время. Всемогущий и всезнающий, одновременно везде и нигде. С фотографий на стенах на неё смотрели его угрожающие лица, преследующие девочку в кошмарах, парализующие её во снах. У него не было имени, только прозвище. Одно слово. Страшное слово, которое она училась ненавидеть. Фотографии мертвых тел и сгоревших планет. - Он уничтожил твою расу, - говорили они, – всех, до единого. Он пытался убить тебя. Из чувства страха. Он боится тебя, и тебя будут бояться все те, кто встанут на его сторону. Она изучает документы и рассматривает фотографии, а плачет только тогда, когда уверена, что этого никто не видит. - Ты должна уничтожить его. Ты спасешь нас, - говорит женщина, закрепляя маленькие пальчики на холодной рукояти. - Ты сокрушишь его. - Я не понимаю, - отвечает растерянная девочка, и женщина с серебряным глазом кривит рот от злости. - Всему свое время, - отвечает она и оставляет девочку в комнате с белыми, пустыми стенами. Звуки двигателей эхом отдаются в ночи. --- Она всегда представляла себе, что это будет он. Высокий, стоит сгорбившись, глядя на неё со своего пьедестала; во взгляде отражение печали и скорби. Она всегда представляла, что он низвергнет на неё сметающие все водные потоки, помня об историях о Льде и Пламени, Герое под личиной Преступника. Эти истории врезались ей в память, как и этим солдатам Божьим, Монахам, и пока она не представляет, как все это сможет закончиться иначе. Когда же конец приходит – рваная трещина во времени, рубец, пороховая бочка – все происходит совсем не так, как предполагала мадам Ковариан. Все гораздо, гораздо хуже. --- Тишина пала, и она вспоминает. По одному, каждое последующее четче, чем предыдущее – приходят воспоминания, каждое словно их маленькое клеймо, выжженное на ёё коже. Металлические конструкции и серые лица, серебряные огни, отражающиеся эхом от выбеленных стен, звук двигателей, покалывание в пальцах и пыль, её отражение в вогнутом стекле. Ривер не просила о них, порой даже не хочет их видеть, но Тишина становится слабее, а она – сильней, и постепенно они объединяются – каждое изображение, мысль и чувство сливаются вместе, завершая картину. Она всегда знала, что есть бреши – объекты в уголке её глаза, движения, которые не имели смысла, фотографии, такие знакомые и еще так неверно понятые. Потребуются годы, чтобы все встало на свои места, годы исследований, годы вопросов, годы тупиков, путаницы и холодной, необоснованной ярости, которой она не находит объяснения. Она мечется в груди Ривер, сжимая сердца, наполняя легкие, и Доктор пытается подавить её чувство вины, но не может – сейчас он ничего не может поделать. Она знает, что он не может её спасти. Только не от этого. --- Там было так много оружия. Слишком много ярости на его взгляд, много обожженной кожи и пепла. Он спокойно очищает её раны, слишком спокойно, и она внимательно изучает каждое его движение. Женщина ждет его вопросов, но он не задает их, не сейчас. Её рука повреждена, осколки орудия засели в кожном покрове вокруг дыры в её ладони. - Ненавижу петарды, - бормочет она и шипит от боли, когда Доктор замораживает нужный участок охлаждающим гелем. Он помогает Ривер снять блузку, морщась при виде её раны в спине. Он знает, что рана не серьезная, но оружие, которым она была нанесена, зверское, с разрывными пулями, так что даже поверхностные повреждения могут быть вполне опасными. Доктор дружелюбно пререкается с ней, очищая рану, пока женщина тянется к своей ладони, аккуратно вытаскивая осколки металла, прежде чем наложить повязку. Он сосредоточен, слишком озабочен видом рваной кожи и костей, чтобы отвлечься. Светлая кожа, гладкие мышцы, она прекрасна – отмечает какая-то его часть. Даже растрепанная, грязная и вся покрытая шрамами, она все равно прекрасна. Ривер позволяет ему обследовать себя, задавать вопросы и тыкать в неё множеством странных инструментов, а Доктор между тем пытается понять, является ли её терпение к боли врожденным качеством или приобретенным. В любом случае она ждет, прощая Доктору его нервирующие привычки, прежде чем ускользнуть, как только он остается полностью удовлетворен осмотром и начинает отвлекаться на детали. В конце концов Доктор останавливается, наконец позволяет событиям дня устаканиться, создав для них отдельное пространство в своей голове. Он вспоминает только о том, сколько было сделано выстрелов, сколько упало тел. Не от его руки, не напрямую, но чувство вины липнет к нему, как песок к скользкой коже, и он вздыхает. Он мог бы найти утешение даже в малейших признаках её колебания, но таковых нет. Каждый выстрел, каждый шаг - все точны и целенаправленны: несмотря на травмы Ривер, её едва ли бросило в холодный пот. Каждое действие было до того механическим, что пока она двигалась, так быстро и так легко, он не успевал заметить её движений, пока не упал на землю, сметенный ею с линии огня. Она поймала его взгляд всего на секунду, достаточно, чтобы понять, что он в безопасности, и все, что Доктор увидел в её глазах, это страх. Страх, затем облегчение, а за ним пустота; женщина повернулась и убила человека, который стрелял в него, который поразил бы Доктора, если бы она не вмешалась. Доктор тряхнул головой, выбрасывая воспоминания и отправляя их в тайники своего сознания, по крайней мере, на данный момент. Он понимал, что они должны будут поговорить об этом. Ему нужно убедить Ривер, что она неправа, а ей нужен он, чтобы убедиться в обратном. Он ненавидел это, но учился. Он просто надеялся, что его знаний будет достаточно, когда придет время. --- Лорна подводит Доктора к самому краю леса, полному фиолетовых листьев, золотой травы и далекого, далекого гула. «Здесь никогда не поднимается солнце», - говорит она ему, заглядывая в темный каньон. - Доктор, - спрашивает она и её голосок настолько же тихий и юный, как она сама, спрятавшаяся в ветвях поломанного дерева. – Что ты ищешь? Он не отвечает, но ловит её взгляд и широко улыбается. Внизу голоса морпехов эхом разносятся по виноградникам, горам и воде. --- Всегда есть сомнение. Небольшое и спрятанное на задворках её сердца. Смятение и надежда, которые невозможно объяснить. Такой опасный и такой мудрый, но такой одинокий. «Имеет ли это значение?» - хочет она спросить, но они лишь бьют девочку или забывают о ней, когда ей все-так удается это сделать. - Он украл тебя у твоей семьи, - говорит женщина с серебряным глазом. – Он пытался управлять тобой. Но мы спасли тебя, и теперь ты спасешь нас. Она сжимает свои пальцы вокруг рукояти и кивает, неуверенная, но разгневанная, наполненная криками, ужасом и ненавистью. Лицо её матери в красном тумане, будь смелой, самой смелой. Мы найдем тебя. - Они не могут тебя найти, - категорически без сожаления возражает Полковник, и язык Лесов звучит искусственно в его речах. – Они мертвы. Воитель убил их. --- Она не рассказывает ему, но он знает. Не тот мужчина, которого она встретила в лаборатории, не тот, кто был в Америке. Не эти его версии, не в эти Времена. Но Доктор, её Доктор, тот, кто лгал, лжет, и будет лгать – он знает. Что она сделала. Что она сделает. Неважно, когда она завершит свое дело, когда оно, наконец, достигнет решающей фазы. Она знает, что когда последний выстрел прогремит, его нельзя будет отменить. Но даже если бы это было возможно, они все равно очень умны. Они запомнят. И узнают, что она победила; их маленький ребенок-воин. Уже такая взрослая. Они узнают.