Сезон милосердия

------- В честь новой информации от Моффата о Ривер в будущем остатке 7-го сезона - вот вам новая глава. Спасибо, что читаете. ------- Он старается скрыть небольшую дрожь мышц с самого начала, как только его тело отмечает ее присутствие. Он пытается замаскировать это мрачной улыбкой, но она знает – она всегда все знает – и наклоняет свою голову, в то же время, постукивая пальцами по мягкой ручке кресла. — Мелоди Понд, — утвердительно произносит он, прочищая горло и тянется за пистолетом, но находит лишь пустую кобуру. — Я вас не ждал. Она улыбается – его ноги начинают нервно трястись – и слегка пожимает плечами. — В чем бы тогда было веселье? Он хмурится, а в её глазах плещется веселье. Его цепкий и точный взгляд скользит по ней, подмечая все: изгиб её спины, форму груди и даже тень, которую она отбрасывает на пол. Он знает, что позиция, которую заняла Ривер, вдвойне более выгодна, чтобы показать, что она спокойна, контролирует ситуацию и полностью уверена. А также безоружна. Он ищет знаки, подсказки о том, что же произойдет дальше. — Вы не найдете ни-че-го, — говорит она, почти на распев. – В конце-концов, я была обучена самыми лучшими. Не так ли, Полковник? — И этого оказалось недостаточно, – с горечью отвечает он, и в его голосе слышится упрек. Она только пожимает плечами: — Вам можно отдать должное за старание. Его взгляд метнулся в сторону камеры безопасности, спрятанной в стене. — Чего вы хотите? — Очень, очень много вещей. Ни одна из них, правда, благодаря вам, недостижима. Хоть вы и спланировали все так идеально. Женщина поднимается, кружа вокруг него. Полковник стоит так же гордо, как она его помнит: заложив руки за спину, позвоночник выпрямлен, ноги на ширине плеч. Он не вздрогнул, когда она наклонилась, своим горячим дыханием обжигая его ухо. — Как бы то ни было, я всегда задавалась вопросом. Его взгляд прикован к стене напротив: — Каким вопросом? В воздухе повисает долгая пауза. Тишина раздражает, и Полковник сопротивляется желанию дернуться, пошевелить конечностями, вернуть её в поле зрения. Прямо сейчас женщина где-то за ним, но он не знает насколько далеко, зато знает, что не сможет двигаться достаточно быстро, как и никогда бы не смог. Когда, наконец, она подает голос, то находится так близко, почти прижавшись к нему, и он не может понять, является её вопрос продолжением разговора или никак с ним не связан. — Неужели они платят вам? – спрашивает она, проводя пальцами по лацканам пальто, по медалям, болтающимся на груди, похожим на пауков. — Они дали вам этот дворец? Она отступает, указывая на богато обставленную комнату, высокие потолки и длинные коридоры, и бесконечную, бесконечную роскошь. — Или они предложили вам что-то еще? – спрашивает Ривер, полностью повернувшись к нему спиной и наполняя два бокала напитками из бара. — Звание? Она добавляет одну из множества специй на стойке в каждый из бокалов, её пальцы выдавливают субстанцию в темную жидкость. — Славу? Мягкий желтый свет верхушки стакана переходит в темно-красный и вовсе черный, по мере того, как она помешивает, сначала один напиток, а потом и другой. Довольная результатом, она поворачивается назад и предлагает Полковнику бокал: — Или же это просто гордость? Он наблюдает за ней неподвижно. Губы Ривер складываются в ухмылку, когда она делает изящный глоток. Полковник по-прежнему отказывается, и женщина пожимает плечами, оставляя стакан на ближайшем столе. Она возвращается на свое место, скрестив ноги и небрежно откинувшись на подушки. Делает очередной глоток, изгибая бровь в вопросительном жесте: — Так что же? — Мое вознаграждение никак вас не касается. — Конечно, нет, — соглашается она, затем понижая голос до шепота. – Но оно прекрасно подходит в качестве темы для беседы, не так ли? — Так вот зачем вы здесь? – сухо отвечает он. – Ради беседы? — А нам есть что обсудить? Это вызов. Наглый и открытый, даже немного вдохновляющий, если бы Полковник был готов это признать. Она знает, что он все понимает: непринужденность Ривер убедила его в этом незамедлительно. Но её взгляд, такой ровный и обманчивый, заставляет каждый его мускул болезненно сжиматься. Голос в его голове, похороненный глубоко под долгими годами обучения, тихий голос, который он отчаянно пытается подавить, говорит ему: «Беги. Ради Бога, беги». Как будто вторя его мыслям, голос женщины разрушает затянувшуюся паузу. — Полковник Бегите, — размышляет она. – Жаль, что это прозвище так никогда и не войдет в моду, мне бы понравилось. Оно вам подходит. Он поднимает свои руки, позволяя им свободно упасть по бокам. — Разве я убегаю? – спрашивает Полковник. Она улыбается, и маленькая тайна приподнимает уголки её губ. — Пока еще нет. Его челюсть нервно дергается. — Итак. Чем же я обязан этому… нежданному удовольствию? Его слова натянуты и насмешливы, но все, чего им удается добиться, так только развлечь её ещё больше. — Неужели девушка просто не может заскочить к своему старому Учителю? Титул горьким эхом отзывается в нем, но её слова так легки, а улыбка так неизменна, что он колеблется. — Ты была Воином, Мелоди. Лучшим Воином. Ты до сих пор такая. Ривер распознает предложение дружбы, протянутую ей руку, и игнорирует её. — Но не тем воином, которого вы ожидали увидеть, не так ли? — Тебя развратили. Она смеется. Он вздрагивает, тяжело, от чего улыбка Ривер становится только шире. — О, Полковник. Вы даже не представляете как. — Ты не можешь убегать вечно, – предупреждает он. Женщина картинно изгибает бровь. — Неужели? – и ставит свой стакан на столик рядом с креслом, чопорно сложив руки на коленях. — Скажите мне, Полковник, вы до сих пор готовите новобранцев? Он хмурится, пытаясь понять, куда ведет этот разговор: — Мне кажется, что ты знаешь ответ на свой вопрос. Она неопределенно кивает: — Четыреста двадцать пять англиканских морских пехотинцев в вашем распоряжении. Довольно внушительная кавалерия для человека ваших лет. — Все они — хорошие люди, — твердо говорит он. Её улыбка сменяется чем-то, что он не может определить, чем-то пугающим, сродни печали. — Неужели все? — Зачем ты здесь? – жестко требует ответа Полковник, с каждой минутой его нетерпение растет. — Разве это не очевидно? – сладко спрашивает она, и звуки ее голоса обжигают слух. В ящике стола за ним, чуть в метре слева, есть пистолет. Она же стоит метрах в пяти от него. Он знает, что ни за что не успеет. — И что же твой Доктор думает обо всем этом? Она натянуто улыбается. — Вы, кажется, подразумеваете то, что Доктору есть до вас дело, — она щурится на него с выражением ложной невинности на лице. – Мне казалось, что он жестокий воитель. С чего бы ему скорбеть о жизни такого, как вы? — У тебя было лучшее образование. Лучшие тренировки. Мы дали тебе… — То, что вы дали мне, — обрывает она, — никогда не сравнится с тем, что вы у меня отняли. — Мы сделали тебя такой, какая ты есть, — убеждает он. — Сильной женщиной. Воином. — Доктором, — поправляет она, упиваясь его замешательством. – Меня уже аккредитовали. Вам ли не гордиться мной. Ривер насмехается над ним, каждый изгиб, движение её рук, каждый миг – все эти знаки преднамеренны. Она позволяет паузе затянуться, отслеживая каждую мелкую дрожь и трепет в его взгляде. Полковник все ждет стражу, которой нет, охрану, которая никогда не придет. Он ждет, как делал это всегда, потому что не может убежать. — Знаете ли вы, за что до сих пор казнит человека Церковь, Полковник? – внезапно спрашивает она, вскользь, как будто это не более чем реплика пьесы. – Тысячи лет спустя, Она отступила почти от каждой заповеди, которая мешала ей в 31-ом веке. За исключением одной. Первородного Греха, карающегося смертью. Ривер склоняет голову в любопытстве: — Вы знаете, что это такое? — Я – епископ, — огрызается он. – Я знаю все Божьи заповеди. — Тогда скажите мне, епископ, — протяжно говорит она, наклоняясь вперед, прикрывая руками ноги. – Что же является величайшим грехом? Он столбенеет. Ривер ждет, спокойно и терпеливо, её полупустой стакан опасно крутится в её тонких пальцах. Полковник колеблется, почти незаметные движения выдают его страдание. Наконец, он ухитряется найти лазейку, спрятав собственный вопрос в найденной цитате: — Ибо, как непослушанием одного человека сделались многие грешными, так и послушанием одного сделаются праведными многие. Она медленно кивает, расслабленно откинувшись обратно на подушки: — Послание к Римлянам, 5:18-19. — Глава и стих, — он наклоняет голову, заинтриговано, но утвердительно. – Я удивлен, что ты помнишь. Ее ухмылка исчезает, тон становится опасным и холодным: — Я помню все. Полковник качает головой, наконец, сдвинувшись с места, тяжело опускается в кресло напротив и берет стакан со стола. — Доктор гораздо более виновен в этом Грехе, чем мы когда-либо были, — рассуждает он. Ироничный изгиб её губ возвращается, и она с наигранным удивлением изгибает бровь: — А что, Церковь сейчас судит по степени Греха? — Ты знаешь, что это правда, — он пренебрегает её замечанием. – Мы никогда тебе не лгали. Он с любопытством наклоняет свою голову, осторожно берет стакан и смотрит на её реакцию; Ривер глядит, не мигая, и он делает глоток: — При всем том, что он сделал… как ты можешь доверять ему? — Ибо, как смерть через человека, так через человека и воскресение мертвых, — парировала она. Он недоуменно смотрит. Осушив свой стакан, она встает, медленно огибая его кресло и шепча ему на ухо: — Вы не на той стороне, Полковник Мэнтон. Как и всегда были. Полковник ждет, оттягивая свой вопрос до момента, пока она не оказывается рядом с дверью: шаги Ривер говорят ему, что она остановилась прямо перед ним, ожидая его хода. Он кривится, но прикрывает это все холодным, оживленным тоном: — Ты действительно думаешь, что просто так выйдешь отсюда? Её лицо искажает жесткая улыбка: — А вы? Он осекается – всего лишь на секунду, едва заметно - но она успевает это уловить, она уже знает. — Величайший Грех, — произносит она в тот же миг, когда он чувствует первую вспышку жара под кожей, — это не убийство. Не месть. И даже не война. Его руки слегка дрожат, Полковник смотрит на стакан в своей руке, ощущение страха ползет по его коже. — Что ты наделала? – требовательно спрашивает он. — Это уверенность в том, что ты сможешь стать Богом. Разве не так, Полковник? Он резко выгибается, его грудь словно в тисках, глаза горят, будто тысячи игл вонзились повсюду. Он задыхается, опускаясь на пол. Ее тень падает на него, когда Ривер встает на колени, проводя пальцами по его медалям, его отличиям и наградам. — Ты забрал мое детство. Ты сделал из меня своего Блудного сына. Она наклоняется ближе, её губы у его уха: — Как много твоих «хороших людей» были детьми, Полковник? Или я такая особенная? — Р-Ривер, — беззвучно произносит он, его тело трясется, а горло плотно сжато, но ему удается произнести то, что он должен, еще один раз. — Я не Глупец, — эхом отзывается она, крошечный намек на раскаяние мелькает в её глазах. – Я – Наемник Господа Моего. Я рукоположен Святым Духом, дабы совершить Правосудие над Грешниками. Ривер наблюдает, как его тело искажают спазмы и как, наконец, оно затихает, на полу-вздохе или полуслове - она не знает. Она никогда бы не позволила ему умолять о жизни – излишняя роскошь. Глаза Полковника широко раскрыты, зрачки расширены, и Ривер медленно встает, не прикасаясь к нему. — Я не Глупец. Я – Наемник Господа Моего, — бормочет она в пустой комнате. – Я всегда буду следовать Его Заповедям.