Сезон милосердия

— Пару дней назад я посетил Гамма-Леса, — сказал Доктор, сцепив руки на коленях. – Затем сделал небольшую остановку во Временной Воронке, нужно было привести мысли в порядок. У меня в них всегда так много всякой всячины. Порой не получается все как следует обдумать. Он постучал костяшками пальцев по черепу. — Где ты был в Лесах? – спросила Ривер, подозревая, что ей уже известен ответ. — На Костлявых Лугах. Ривер делает резкий вдох, и он пытается улыбнуться, чтобы успокоить её. Он ей так многим обязан. — Единственное бесплодное место на всей земле. В течение многих столетий там ничего не произрастало. Он меняет позу в кресле, поправляя подтяжки и бабочку. Снаружи темно, ночь просачивается сквозь окна квартиры Ривер. ТАРДИС неясно видна на своем обычном месте в углу, хотя Доктор еще не знает о том, что когда-нибудь это станет привычкой. Он был здесь всего один раз, слишком давно в своем временном потоке, нарушив правила и преграды, которые она клялась соблюдать. Пауза затягивается, и Ривер нервно сглатывает: — Я знаю, что это такое. Он тяжело вздыхает, опуская плечи, и смотрит на неё с таким раскаянием во взгляде, что Ривер забывает о том, как дышать. — Я не знал, — тихо признает Доктор, и она понимает, чего ему стоило это признание. — Народ Гамма-Лесов… У них есть легенда, которой уже сотни лет, — начинает он, внимательно всматриваясь в её лицо. – Говорят, что прежде, чем опустеть, эта земля была пристанищем для огромной, металлической коробки, единственной вещи на всей планете, созданной из ненатуральных материалов. Огромная металлическая коробка, растянувшаяся на мили в ширину, мили в высоту, мили в глубину. Наводнившая собой землю и уничтожившая все вокруг себя. Доктор неловко проводит рукой по волосам и легко пожимает плечами: — Никто не знал, откуда она взялась и почему, но говорили, что внутри коробки затаилась сама Война – сама сущность насилия и ненависти. Она просто возникла из ниоткуда, уничтожая деревья, воду, и даже, как говорили некоторые, нанесла ущерб Третьему Солнцу Майла. На протяжении десятилетий она оставалась там, разлагая и терзая землю планеты. Говорят, что любой, кто пытался уничтожить коробку, сражаться с ней, был немедленно убит или, что хуже, поглощался металлом и становился солдатом Войны. Он замирает, ожидая замечаний с её стороны, но их не следует. Ривер слышала эту историю так много раз, но ни разу от него, и она неподвижно слушает, сосредоточив внимание на порывистых жестах его рук, на том, как его голос дрожит и выправляется, снова и снова. — Война выросла внутри коробки, — продолжает Доктор, и его голос полон сожаления, — становясь все сильней и сильней с каждым днем, все более устрашающей. Люди Лесов бежали из окрестных земель в поисках убежища в других селениях, и даже за пределами планеты. Война росла и захватывала все больше земель, больше солдат. Больше людей. Ривер колеблется, желая прикоснуться к нему, но боится разрушить волшебство, этот момент, который может исчезнуть в любую секунду. Его взгляд метнулся к её рукам, подметив их оборванное движение, и в ответ Доктор выдал небольшую горькую улыбку. — Но Война хотела выбраться наружу. Коробки уже было недостаточно. В конце концов, она захватила ребенка, ребенка Лесов, и вселилась в неё, чтобы получить возможность видеть, осязать и двигаться. Чтобы получить свободу. Война закралась в тело маленькой девочки и была бесконтрольна. Доктор специально не отводит своего взгляда, устремленного на неё, и часть Ривер хочет убежать от всего этого. Похоронить себя в понимании, которое она так редко теперь встречает. — Но ребенок был умен: эта девочка знала, что Война все ещё не может говорить и воспринимать что-либо на слух. Поэтому она пела деревьям, рекам, солнцам, умоляла их уничтожить коробку и находящееся в ней. Деревья долго не решались, но под конец согласились. Они воспламенились, закипели листьями и окружили коробку стеной огня. Вода рек распахнула двери, и огонь распространился, плавя металл, уничтожая Войну изнутри, одной яркой вспышкой. — До сих пор там ничего не выросло, — продолжил Доктор, откинувшись в кресле. – Пятьдесят человек погибло, их кости до сих пор стелятся по земле каньона — те, кто добровольно отдал себя коробке или был порабощен ей. Но остался еще и один пострадавший со стороны Лесов: маленькая девочка. Её тело так и не восстановилось. Говорят, что она боролась с самой Войной и победила, но это стоило ей жизни. Народ Лесов оставил название Костлявых Лугов в качестве напоминания... Ривер неподвижно смотрит вперед, а Доктор – на неё, его голос становится таким тихим, что она едва может различить хоть слово. Зато она сильней чувствует каждое из них, их вес, их шепот в её сознании. — О святости ребенка. — Доктор… — осекается Ривер, он в ответ наклоняет свою голову. — Я должен извиниться перед тобой. Я никогда не задумывался… Мне очень жаль. Его рука накрывает её руку, и Ривер бросает взгляд вниз, на их переплетенные пальцы, такие старые и такие молодые. Спустя момент, Доктор отнимает руку и прочищает горло. — Ты не должна рассказывать мне, — осторожно предлагает он, — но если ты хочешь, я готов слушать. Ривер пытается заговорить, но долгое время не может выдавить ни одного звука. Она начинает мысль, но эта мысль останавливается на полпути. Ривер знала, что когда-нибудь ей придется рассказать ему об этом, но не представляла как. Никогда не думала, что это произойдет таким образом – так спокойно и тихо. Доктор сидит и терпеливо ждет, ничем не нарушая тишину, пока её голос заполняет пространство между ними – чересчур резкий, чересчур смелый, но такой человеческий. — Это была лаборатория, — начинает она, неожиданно для себя самой. – Лаборатория Ковариан. Там произошла одна из моих регенераций. Кажется, это было почти двенадцать лет назад. Она слегка пожимает плечами: — Я была так молода. — Чем они там занимались? – спрашивает он нежно и ровно. — Это была научно-исследовательская лаборатория. Часть плана Ковариан по твоему уничтожению, попытка найти твои слабые места, которыми она могла бы воспользоваться. Они изучали ДНК Повелителя Времени, пытаясь найти способ… — она ищет подходящее слово и, наконец, произносит его, — воспроизвести его. Усовершенствовать его. Ривер резко встает и подходит к окну, сквозь него наблюдая за ночными облаками, сливающимися друг с другом. Она больше не может смотреть на него, такого молодого и неуверенного. Она бесцельно обхватывает себя руками, но продолжает: — Насколько я понимаю, они хотели вывести целую армию. Они могли бы постепенно просеять все человечество, пока не нашли бы идеальное оружие, того единственного, кто не смог бы… Она замирает. — Не смог бы что? – мягко подталкивает Доктор, и Ривер делает глубокий вдох. — Восстать против её «программирования». Доктор кивает, читая между строк то, что осталось невысказанным, что написано у неё на лице, в её позе, в резких линиях рук. — И если ты мог подумать, хоть на одно мгновение, что я позволила бы им сделать все то, что они сделали со мной, с каким-нибудь другим ребенком… Так мягко: — Что они сделали? Она не отвечает. Он ждет, но Ривер уже нет рядом, её разум где-то далеко, сердце забилось в горле. Доктор не знает, правильно ли это, или справедливо, но встает позади неё, достаточно близко, чтобы прикоснуться, но так и не сделав движения. — Ривер, — он неуверенно тянется к ее плечу, но затем опускает руку, так и не решаясь на прикосновение. – Мужчина, которого ты… убила, – начинает он, осторожно, чтобы не спугнуть или не обидеть её. – Ты убила его не потому, что он стрелял в меня, не так ли? Ривер разворачивается к нему лицом, и он признается: — Я видел его лицо, перед тем как он испустил дух. Он узнал тебя. Ривер замирает на мгновение, а затем кивает, словно давая ему негласное разрешение продолжать. — Кто он был? — Его звали доктор Фрахлен. Он был ученым, одним из самых выдающихся. Курировал исследовательские проекты Ковариан. Пауза затягивается, затем резко разрубается ровным звуком её голоса: — А также моим врачом. Глаза Доктора расширяются: — Ты была объектом для тестирований. Ривер пожимает плечами: — Я была ресурсом. — Расшифровка нашего ДНК, изучение его достаточно хорошо, чтобы буквально создать собственного Повелителя Времени… все это заняло бы десятилетия, если не века, — размышляет Доктор, и она криво усмехается его незаданному вопросу. — Зачем им это все, если у них уже была я? Доктор кивает, и Ривер поворачивается обратно к окну, как будто бы разговаривая со своим отражением: — Но я была «повреждена». Я мечтала о голосе моей мамы, о мужчине в римских доспехах. Эти мечты сделали меня человеком, и как бы сильно не старалась, Ковариан не могла их у меня изъять. Доктор вздрагивает от её формулировки, но Ривер этого не замечает. — Он почти понял, Фрахлен, как вывести собственного Повелителя Времени из пробирки. Отвращение ощущается в ее словах, словно вьющаяся виноградная лоза, запутываясь на гласных: — В тот раз я умерла, регенерировала, но после того, как пала Тишина, я стала вспоминать. Наверное…именно так ты узнал все тогда. Еще до того, как узнала я. Он игнорирует спойлер как только может. — Ты вернулась, чтобы остановить их. — И заставить заплатить, — опустошенно и грустно улыбнулась ему Ривер. – Мои мотивы были отнюдь не добродетельны. — А чьи были? – тихо спрашивает он. – Ты не ответила на мой вопрос. — Какой вопрос? — Твои руки. Ривер хмурится, вопросительно изгибая бровь, когда он подходит ближе и встает спиной к окну. — Раньше я не замечал этого, хотя должен был заметить. Доктор нежно раскрывает её руки, вытягивая их перед собой, ладонями вверх. Его ладони лежат на её запястьях. — Вокруг рук и кистей очень низкий фильтр восприятия. Он заставляет кожу выглядеть нетронутой. — Лжецы, — выдыхает Ривер, не рассержено, но смирившись. – Они сказали мне, что это особенность Повелителя Времени. Доктор улыбнулся: — Нет никакой «особенности Повелителя Времени» Ривер c нежностью закатила глаза: — Как будто бы я не знаю. Она пытается спрятать свои ладони, но Доктор останавливает это движение и сжимает её руки в своих руках. — Могу я посмотреть? – тихо спрашивает он. Её глаза расширяются от страха и неуверенности и она, заикаясь, отвечает: — Это не имеет значения. — Для меня имеет, — настаивает он нежно, но твердо. Он ждет, наблюдая за борьбой эмоций на её лице, нерешительностью и колебаниями. Доктор ненавидит то, что даже сейчас, такая малость заставляет её колебаться. Он ожидает её знака, пока она успокаивается. Наконец, Ривер кивает, почти незаметно. Он начинает судорожно рыться в карманах пиджака, недолго сканирует её своей отверткой, а после убирает отвертку обратно. Она выпрямляет руки, и фильтр восприятия исчезает. Шрамы проявляются, словно капли чернил на мокрой бумаге, просачиваясь в центр руки. Её руки и запястья покрыты метками – следами игл, проводов и истязаний. — Они должны были исчезнуть, когда я регенерировала, — отрешенно произнесла Ривер, — но так и не исчезли. Одно из наших многочисленных различий, как я полагаю. На краткий миг Доктор встречается с ней глазами: — Они до сих пор причиняют боль? — Не физически, — пожимает плечами Ривер. – Больше нет. Доктор нежно держит её под локоть, все ещё изучая линии. — Почему ты ничего мне не сказала? — Ты знаешь почему. — Знаю, — шепчет Доктор. Он поднимает глаза и удерживает её взгляд. – И перестань уже. Ривер удивленно моргает, и Доктор качает головой, а его пальцы легко, как перышко, касаются ее руки. — Эти шрамы. Она вздрагивает и пытается сделать шаг назад, но он держит её за локоть, нежно, но твердо, и притягивает еще ближе к себе. — Они – часть тебя самой. И, веришь или нет, они делают тебя такой… Доктор замолкает, его глаза блестят от слез. — Какой? Он ярко улыбается: — Такой прекрасной. Она открывает рот, чтобы возразить, но Доктор прижимает палец к её губам. — У каждого есть свои шрамы, Ривер, — тихо говорит он. — У каждого есть то, чего он не хотел бы иметь, и то, от чего хотел бы убежать. И многие из этих вещей являются результатом испытанной боли. Люди становятся жертвами своих поступков в самом худшем смысле. Он тряхнул головой, и волосы упали на его лицо. — Но ты… Ривер, ты… превратила всю эту ненависть и-и весь этот… страх во что-то настолько… настолько… Он усмехнулся, слово, сорвавшееся с его губ, прозвучало словно молитва: — Настолько хорошее. Вся твоя жизнь была ошибочной, но ты старалась исправить эту ошибку. Каждый день. Доктор потянулся вперед, нежно проводя пальцами вниз по её щеке, по такой теплой и мягкой под его прикосновением коже. — Как ты могла подумать, что я возненавижу тебя за это? Она тихо смеется и опускает голову: — Неужели по моему лицу так легко все прочесть? — Ни в коем случае, — нежно шепчет он, смахивая бегущую слезу с её щеки. – Это одна из тех твоих черт… — у Доктора перехватывает дыхание, — которой я не могу сопротивляться. — Я и не хотела бы, чтобы ты мог, — признает она, потянувшись одной рукой, чтобы рассеяно поправить воротник его пиджака. — Я знаю, — отвечает он, свободно обняв её обеими руками. Странное удовлетворение окатило его, когда она зеркально повторила этот жест, уткнувшись лицом в изгиб его шеи, — Я знаю. --- Тишина пала, и она вспоминает, и воспоминания выстраиваются в цепочку, словно звезды в созвездия. Она позаботилась о каждом из них поодиночке. О каждом, кто приложил руку. Она знает, что в этом есть какая-то милость – те из них, кто были поумней, ждали этого дня – для них все случилось быстро, не более чем за минуту. Она обрубает концы, хотя знает, что, возможно, это не имеет значения – Время будет переписано. Но такая завершенность для нее в новинку. Кто она, что она, вся её жизнь растянулась за ней, кристально чистая, словно вода. И этот факт дает ей ощущение комфорта. Она не просит о воспоминаниях. Не просит за свою судьбу. Но Тишина пала, и они возвращаются, и когда это произойдет, останется лишь один вариант и один выбор: Забрать всё назад.