Люди и тени
4 февраля 2018 г., 10:25
В паршивой забегаловке полумрак рассеивается грязными даже на вид лампами, и ожидающий своего заказа Ловчий лениво пытается угадать, сколько тараканов окажется в его порции. Он уверен: будь здесь хоть немного светлее, даже самые неприхотливые люди обходили бы это заведение стороной. Но еда есть еда, не важно, убита ли она во время охоты или плохо прожарена в старом масле.
С кухни тянет омерзительным запахом, и Йель оглушительно чихает, вздрагивая всем телом и привлекая к себе много лишнего внимания. Он замечает, как из дальнего угла на него смотрят двое Иных, но в этот момент уставший от жизни официант приносит заказанную порцию.
Бургер неприятно пахнет прогорклым жиром, и Йель жалеет, что вообще додумался зайти именно сюда. Только голод, древний голод, доставшийся ему в наказание за своевольность и решение идти против других богов, затыкает доводы разума. Что ж, его желудок справлялся и с проблемами посерьёзней. Еда оказывается такой же противной на вкус, как и на запах. Йель фыркает, откладывая свой нехитрый завтрак, и поднимается с места. Всему есть предел.
Ловчий с тоской вспоминает те времена, когда для того, чтобы пообедать, приходилось охотится, а не оставлять чаевые в поганой забегаловке. Он снова хмурится и выходит под серое небо, шумно втягивая носом холодный воздух. Сзади раздаются шаги. Йель усмехается:
— С чем пожаловали?
Он чувствует, как двое последовавших за ним Иных вздрагивают.
— Ловчий… — несмело начинает один из них.
— Он самый, — Ворон резко оборачивается и распахивает тёмные глаза: он знает, как действует на собеседников прячущаяся в глубине зрачков сила. Мужчины отворачиваются, и это даёт Йелю возможность их рассмотреть: два колдуна вуду — не самая приятная компания. Духов Лоа Йель недолюбливал: они были чертовски противными, слишком себе на уме. С такими ни договориться, ни драться толком не выходит. Только ожидать очередную подлянку.
— Так что, вы говорите, у вас ко мне за дело? — как ни в чём ни бывало продолжает Йель.
Один из колдунов поднимает на Великого Ворона искрящиеся зелёные глаза.
— Ты виноват. Духи Лоа говорят, что ты виновен.
Ловчий некрасиво скалится. Конечно виновен: пропустил такую дрянь у себя под боком! Только духи-то хороши… ждал подлянки, Йель? Ты её получил!
— Передайте своим хозяевам, — Ловчий старается вложить в голос как можно больше уверенности и мощи, — что с такими претензиями пусть приходят ко мне сами.
— А то что, Ворон? — голос подает второй из магов, и Йель хмыкает. Что-то в его собеседнике неуловимо меняется: он будто бы становится выше, расправляет плечи, а в глазах плещется марево иного мира. Ловчий снова хмыкает.
— Здравствуй, Барон. Далековато от Нового Орлеана тебя занесло.
Первый из магов с испугом смотрит на своего товарища. Совсем зелёные, оказывается, раз не привычны к подобным выкрутасам своих же духов. Йель мысленно пожимает плечами, когда его обволакивает глубокий потусторонний голос Барона Самеди.
— Трудные времена настали. Я чувствую смерти, но не вижу души, — замечает Барон. — Маман Бриджит тоже чувствует это.
— Ты будешь предъявлять мне смерти твоих игрушек? — Ловчему даже интересно, как далеко это зайдёт.
— Что ты, Ворон, — Барон Самеди некрасиво скалится, — я прекрасно знаю, что это не твоих рук дело. Просто решил пошалить — видел бы ты свое лицо! Я хотел спросить, почему ты медлишь? На тебя не похоже. Оброс жирком, а?
Йель цокает языком.
— Я долго не знал, что искать.
— А теперь ищешь лисёнка? — Самеди улыбается.
— Ты знаешь, где Атэ? — с затаенной надеждой интересуется Йель.
— Ты тоже, — Барон снова скалит гримасу улыбки, и Ловчий морщится.
— Спасибо, — сарказм в его голосе, кажется, можно пощупать, — очень помог.
— Мы с тобой похожи. Но ты всегда был слишком прямолинейным, Ворон, — равнодушно замечает дух.
— Зато вы сидите в своём мирке. Хороша позиция: «Моя хата с краю»!
— О, так ли? — Барон сверкает глазами. — Я мог вообще не приходить.
— Я бы ничего не потерял.
Самеди смеётся.
— Ворон, Ворон. Слишком твердолобый, чтобы признавать ошибки, — одержимый духом маг разворачивается к своему товарищу и треплет того по щеке. — А от тебя и твоего дружка я жду подношений. Договорились, сладенький?
Маг несмело кивает, не сводя благоговейного взгляда со своего товарища.
— Славно, детки, — он улыбается и снова переводит взгляд на Ловчего. — Как разберётесь тут, устроим пирушку?
— Посмотрим, — Йель хмурится.
— Посмотрим, — покладисто соглашается Барон Самеди. И наконец-то сизая дымка покидает мага через рот. Йель задумчиво провожает её взглядом до самого неба, налитого свинцовой тяжестью облаков.
— Ненавижу, — цедит он сквозь зубы и, разворачиваясь, ступает походкой смертельно уставшего человека, чтобы скрыться из поля зрения спешащих магов.
***
Лиза проводит пальцем по замёрзшему от её дыхания стеклу. Лёд, вопреки ожиданиям, не тает, не превращается в капельки влаги. Она грустно усмехается. Мёртвые не греют. Почему-то на душе становится невыносимо тоскливо. И хочется выть раненным зверем холодной зимней ночью. Ведьма резко дёргается, спрыгивая с подоконника, и подходит к плите. Руки сами по себе тянутся к кофе. Она зажигает огонь, с интересом глядя на ровное синее пламя. Если сунуть туда руку, она сгорит или растает? Лиз уже готова провести опыт — тянется ладонью к манящему огоньку, когда в последний миг отдёргивает пальцы. Не сегодня. Кофе шипит и едва не выплёскивается из турки, но ведьма ловко подхватывает её, переливая напиток в тонкую фарфоровую чашку. Горечь обжигает губы, скатывается тяжёлым комом на языке и бессмысленным грузом опускается в желудок. Мёртвым не надо есть. Но Лиза не может лишить себя удовольствия ощущать хоть что-то. Она снова подходит к окну, равнодушно наблюдая за сизо-серым небом. Ровная завеса облаков навевает тоску, и Лиза не может удержаться от того, чтобы не вглядываться в эту вышину, выискивая глазами одинокую чёрную точку. Внутри, словно холодный скользкий змей, сворачивается своими кольцами тревога за Йеля. Лиза знает, что не протянет так долго и Великий Ворон останется совсем один. Она хмурится своему отражению в стекле, с трудом осознавая, кто говорит в ней: она сама или древняя богиня. Кто из них беспокоится о непутёвом пернатом. Лиз на мгновение замирает и в неожиданности разжимает пальцы. Чашка звонко бьётся о светлую плитку, вычерчивая ту густыми пятнами душистого кофе. Йель прав. Лиза умерла в искорёженном нутре автомобиля, но она была достаточно сильна, чтобы с невиданным упорством цепляться за эту оболочку. Достаточно сильна, чтобы разделить её с тем, кто тоже хотел жить. Лизы Харпер не существует уже три года. Вместо неё — бледная тень и лёд. Ведьма кривит губы в безумном подобии усмешки и медленно выходит из кухни. Не дождутся. Она ещё побарахтается.***
— Я ничерта не понимаю! — Айрис в бешенстве колотит тренировочную грушу. Майка уже давно походит на мокрую тряпку, неприятно прилипая к телу, но полицейская не останавливается. Детектив Уорт знает себя достаточно хорошо, чтобы понимать: копящаяся внутри ярость помощницей в деле не станет. А спустить пар в тренажёрном зале показалось чертовски прекрасной идеей. Не только из-за того, что за последние несколько недель привычный мир полетел к чёртовой матери, но и потому, что наверху все мужчины и часть женщин участка, словно собачки на привязи, ходят за Мэри и стараются ей угодить. И это настолько противно выглядит, что Айрис с трудом поборола желание приложить всех причастных головой о стену. От особенно сильного удара груша едва не слетает с крюка, а рука начинает противно ныть в локте. — Полегче, а? — Айрис резко разворачивается, встречаясь взглядом с Шоном, который совершенно спокойно наматывает на ладони бинты. — Инвентарь-то не жалко, а запасной тебя у нас нет. Айрис нервно смеётся. — Ты почему не наверху? Мне казалось, за нашей свидетельницей мужчины так и тянутся. Шон пожимает плечами. — Мэри красивая, не спорю. Но щенячьего желания прыгать вокруг неё я не испытываю. — Интересно, отчего же? — Уорт склоняет голову. — Чувства. Мэри стоит в дверном проёме, несмело кутаясь в уродливый ярко-оранжевый плед. — Простите? — детектив Ли настолько удивлён неожиданному появлению женщины, что просто глупо моргает. Айрис только сильнее стискивает кулаки. — Деловая этика, так сказать. Мы не… мы не можем повлиять на тех, кто любит или влюблён. И спасибо, детектив, но я далеко не красавица. Это происходит за какую-то долю мгновения: черты Мэри словно плывут, и вместо гордого греческого профиля перед копами предстаёт… чудовище. Серую кожу лица прекрасно дополняют тонкие чёрные губы и настолько же чёрные глаза без белков. Вместо густых волос — лысый череп с кокетливо завёрнутыми рожками. Мэри улыбается, открывая слишком мелкие и слишком острые для человека зубы. — Вы не против, если я тут посижу? Ужасная ночь, и я так устала, а на поддержание образа уходит слишком много сил. — Ох-ре-не-е-еть… — медленно тянет Айрис. — Д-да… — так же заторможенно соглашается Шон. Впрочем, суккуба принимает это на свой счёт. Мэри снова улыбается, неслышно проходит в самый дальний угол и устраивается на матах, укутавшись пледом так, что остаются видны одни глаза. Айрис ещё несколько мгновений глупо пялится на посетительницу, а потом, громко выругавшись, возвращается к избиению несчастной груши. У неё тоже была тяжелая ночь.***
Холодный воздух обволакивает, подобно кокону, но Йель не может надышаться. Он чувствует пронизывающие потоки и улыбается, запрокидывая голову к свинцово-серому небу и тяжёлым тучам, словно стальные листы, свисающим с небосклона. Он чувствует, как сгущаются разряды, как клубится древняя природная мощь. Это его земля. И она пружинит под подошвами ботинок, наделяет силой, сплавляется с душой и течёт по венам, точно жидкая энергия. Йель любит, когда природа беснуется — поёт для него. Это дарит неудержимое ощущение счастья и безграничной власти. И когда небо трескается сухими разрядами молний, Ворон смеётся. Ловчий не успевает дойти какие-то чёртовы полквартала. Тени в балахонах выплывают со всех сторон, окружают, стягивая вокруг плотное кольцо, точно удавку. Йель узнает их: Атэ в видении показывал незнакомцев в точно таких же нарядах, да и Междумирье тонко намекало мерзостным ощущением злой силы. Он чувствует, как она клубится вокруг людей в балахонах. Маги, получившие силу как плату за свою преданность, как плату за собственные жизни. Тёмная жуткая магия, превращающая людей в ходячих мертвецов. В марионеток того, кто раздаёт силу. Йель останавливается, замирает, широко растягивая губы в улыбку и чувствуя, как мощь наполняет его до самых кончиков пальцев. — Ну что, детки? Поиграли и хватит, — улыбка перерастает в злобный оскал. — Кто ваш хозяин? Ему не отвечают, сжимают кольцо ещё теснее, надеясь прижать к каменной стене, отрезая пути к отступлению. — Я спросил: кто ваш хозяин! — не сдерживаясь рявкает Ловчий. Голос прокатывается холодной волной по округе, заставляет людей вздрогнуть, а стёкла в соседних зданиях зазвенеть. Балахоны замирают, словно натыкаются на невидимую стену. К таким бессмысленно применять силу: они готовы головы сложить за своего господина, — поэтому Ловчий просто пытается максимально себя обезопасить, пока осторожно ощупывает растекающиеся бесформенной кляксой волны магии. Ищет нитку, за которую дергает кукловод. — Хозяин ждёт тебя, — скрипит один из ходячих трупов. — Да, я подозревал… — Можно было бы пойти с ними, чтобы всё разузнать, но Йель не хочет оказаться в ловушке по собственной глупости. — Боюсь, что с такой постановкой вопроса я не согласен. — Нам велено привести, — Ловчий чувствует, как его защиту пробуют на прочность. Осторожно продавливают, а потом бьют со всего маху. И Йель отчаянно начинает перебирать нитки, добираясь до той единственной. Он нащупывает её, когда чёрное щупальце чужой силы пробивает барьер и едва не кусает его бок. Ловчий уворачивается, но в этот момент удары начинают сыпаться градом со всех сторон, и Йелю едва хватает сил, чтобы их отражать — об обрезании пуповины уже не может идти и речи. Ловчий ругается и одним слитным движением отрывается от земли, чтобы скрыться среди седых туч. И в этот момент подобно грому гремит единственный выстрел.***
Рука болтается бесполезной плетью, а куртка мокнет от крови: подгадали ведь момент частичной трансформации! Косуха могла бы задержать пулю, но вместо этого та попала в хрупкое крыло-плечо. Йель чертыхается: он бежит не разбирая дороги, но и не сомневаясь, что город выведет туда, куда нужно. Однако преследователи не отстают. Ловчий ругается, старается скрыться, петляя едва приметными улочками. Плечо отдаёт тупой болью, а куртка неприятно задевает рану — в дыре на косухе отчётливо виднеется несколько чёрных перьев, и Ловчий скрипит зубами: ему бежать в обычную клинику или ветеринарную? Ноги тяжелеют, как и голова, и Йель костерит свою невезучесть — потерять это тело сейчас никак нельзя. И не только потому, что за столько столетий он к нему привык. Поиск нового достойного кандидата может затянуться, и к тому моменту возвращаться будет уже некуда. Дыхание вырывается облачком пара. Он пробегает ещё несколько кварталов, прежде чем ввалиться в приемный покой благотворительной больницы. Он видит, как поднимается из-за стойки мужчина — наверняка дежурный врач — и успевает выложить перед ним бумажник с документами. — Мне нужна помощь. Доктор передаёт что-то по коммуникатору, но Ловчий уже не понимает. Ноги не держат, переворачивая мир вверх дном. От удара о пол рана на плече взрывается огненной вспышкой боли. Йель кричит. Сквозь туман он ловит своё отражение в стекле входной двери, а потом его мир поглощает темнота.
