Дети звездного ветра

      Солнце жарит почти нестерпимо. Оно выжигает безжизненную землю, превращая её в песок и бурую пыль. Атэ с трудом передвигает тяжелеющие с каждым шагом ноги. Раскалённый воздух дрожит, размывая горизонт, до которого, кажется, не один день пути. В горле уже давно пересохло, и всё, что кицунэ хочется, — упасть в эту пыль и больше не двигаться. Рассыпаться наконец серебристым пеплом, который развеет по земле ветер. Он поворачивается назад, словно пытается разглядеть клубящиеся за спиной тени: Атэ кажется, он чувствует прикосновения холодных пальцев мертвеца к своим плечам. Генрих всегда стоял позади точно страж — кицунэ не понимает, чем заслужил такую преданность вампира. Сам же Генрих не любил пояснять, лишь однажды упомянул своим равнодушным голосом, что никогда не склонялся перед негодяями, предпочитая отдавать себя служению праведникам. И пусть Атэ ничего не понял в тот раз — его больше занимали свои собственные проблемы и странные убийства — теперь он понимает. Генрих был с ним по той же причине, по которой сам кицунэ подчинялся Йелю. Они оба поступали по велению чести. И если в Атэ говорила кровь самураев, то Генрих просто был максимально честен сам с собой: смерть быстро смывает всё наносное.       Не обращая внимание на боль и усталость, Атэ упорно продолжает идти до тех пор, пока дымка на горизонте не вырастает в высокие горы. Они приближаются тёмной громадой, обхватывают его в кольцо, давят своей мощью и не предвещают ничего хорошего. Хочется рвануть назад со всех ног, но бежать некуда: пройденная пустынная равнина растворяется, сизым туманом утекая сквозь пальцы. Правильно: мёртвым нечего делать в мире живых, их путь ведёт лишь вперёд, туда, где в небытие врезается небесный свод.       Тень горы поглощает его фигурку, принося мимолётное облегчение от прохлады. А после кицунэ задирает голову, пытаясь отыскать глазами вершину, и хмыкает: пик тонет в облаках.       Никто и не обещал, что в посмертии будет легко. Только у Атэ имеется несколько козырей в рукаве.

***

      Лиза замирает, чувствуя, как с ладоней стекает сила, точно потоки живительной воды. Руки мёрзнут, в голове набатом стучит чужой голос: «Впусти-впусти-впусти!» Она выдыхает, неловко отступая в сторону, и с удивлением замечает зрителей: детективы с глубоким интересом смотрят в её с Йелем сторону. С интересом и без страха. Но есть в этом внимании и нотка усталости — ведь их, «никчёмных людей», снова не посвятили в какие-то очень важные детали.       Лиз открывает рот, глупо клацает несколько раз зубами, не зная с чего начать. Ловчий находится первым. Раскрывает широко руки и запрокидывает голову, выпуская свою мощь на свободу. Лиза смотрит на его дрожащий силуэт — и не поймешь, кто перед тобой: человек, птица, призрак? Йель — это всё вместе. А ещё дыхание морского прибоя и шум лесных чащ; вороний клекот и кровь убитого на охоте зверя; танцы древних племён вокруг костра и песни индейских шаманов.       — Я не бог в привычном человеческом понимании, — его голос струится по коже, заставляя ту покрываться мурашками. — Я… дух. Воплощение природы или молитв. Или и того, и другого. Я не знаю, откуда взялся и когда уйду в небытие. Я есть, пока существует эта земля. Потому что таким меня сделали люди.       Лиза становится рядом, потирает виски, стараясь заглушить голос древней богини. Ей не нравится, не хочется растворяться в мире, как делает это Йель. Она цепляется крохами своей личности за иллюзию жизни и знает, что проигрывает. Уже проиграла. Она чувствует, знает, что богиня перехватывает управление. Исподволь, кажется, будто это её собственное решение, но Лиза Харпер никогда бы так не поступила. Не подумала. Или?..       — Чем древнее сущность, тем… — продолжает Ворон, — тем менее она привязана к чему-то конкретному. Мне не нужны молитвы и ритуалы, я есть, потому что вы есть.       — О, да, — хмурится Шон, — мы заметили.       Йель тушуется, неловко улыбается и сворачивает всю силу внутрь, как в коробочку, и снова становится похож на нескладного молодого индейца. И Лиза ловит себя на мысли, что человек, чьё тело занимает Ворон, едва вышел из подросткового возраста. Она невольно касается пальцами своего лица, словно ожидает нащупать уродливые линии морщин. И пусть ей навсегда осталось двадцать пять, она чувствует себя намного старше.       — Это, конечно, всё просто замечательно, — вмешивается Айрис, — но на поставленный вопрос вы так и не ответили.       Лиза видит в её глазах огонь. А ещё — что-то очень могучее. Оно царапается в глубине зрачков, заставляя замирать в предвкушении боя. Ульв недаром полюбил эту женщину. Лиз встряхивает головой — она сама полюбила. Губы против воли дергаются в хищной улыбке, а древняя стужа копьём врывается в сердце.       «Скажи-скажи-скажи!»       Она трясёт головой, рассыпает белые косы по плечам и набирает полную грудь воздуха, чтобы признаться. Но вместо этого чувствует царапающий затылок холодок. Этот холод не похож на её собственный: он пахнет кровью, и пеплом, и сладковатой дымкой сожжённой плоти. Он не острый или колючий — скорее, цепкий, поглощающий, похожий на щупальца, что утянут за собой под землю.       — Хель… — имя срывается легко, стекает капелькой воды с языка и тонет в безразличном смехе.       Йель взвивается — крутится на пятках, пристальным взглядом осматривая гостиную. Лиза замечает, как детективы непроизвольно и совершенно синхронно тянутся к оружию, и качает головой. Против Смерти обычные пули не помогут.       — Покажись.       Смех разносится вновь. Холодным перекатом бушующих волн, звенящей сталью мечей и пронзительным ветром, выстужающим плоть и забирающим жизни.       — Покажись! — Лиза вкладывает в голос всю свою силу и, кажется, что вздрагивает даже Ловчий. Она бросает мимолётный взгляд на Айрис, но та на удивление спокойна. И только стиснутые зубы выдают её напряжение. Шон же безотчётно наклонился вперёд, будто бы пытаясь закрыть напарницу от угрозы, и Лиз мысленно фыркает: Ульв не ошибся насчёт этих двоих.       Хель появляется, как всегда, за спиной. Первым делом Лиза слышит треск погребальных костров и грубое звучание северного наречия, на котором провожают в последний путь погибших воинов.       — Здравствуй.       Снежинки кружатся в воздухе, опускаются инеем на щёки, стекают влажными дорожками к подбородку.       — Ты звала.       Не вопрос, констатация факта. И Лиза мерно выдыхает, когда цепкие скрюченные пальцы смерти касаются её плеча. Она улыбается.       — Звала.       — Да какого хрена?! — морозную вязкую тишину прорезает возмущенный вопль Йеля. — Какого хрена ты превратила мой дом в проходной двор?!       — Плохо выглядишь, — Хель игнорирует Ворона. Только пальцы сильнее сжимаются на плече. — Слишком… человечно.       — Тебя не спросила, — огрызается Лиз, слыша в собственной голове завывания древних ветров.       — Ну, так что нужно? — Хель наконец-то отпускает её плечо и обходит по кругу: она маленькая, меньше самой Лизы, скрывает своё лицо под глубоким капюшоном, и Лиз ей сейчас за это благодарна: Йель, конечно, и не к такому привычный, а вот детективам лишний стресс сейчас ни к чему.       — Это Великий Ворон, — Лиза указывает в сторону Ловчего, так же, как и Хель, игнорируя его возмущение, а потом переключается на детективов. — Это Айрис и Шон.       — Очень интересно, — Хель приближается к рыжеволосой женщине, но детектив Ли закрывает её собой. Богиня усмехается. — Очень интересно.       Она садится на диван рядом с Шоном и тянется к миске с попкорном. Лиза беззвучно выдыхает, понимая, что Хель использовала свою здоровую руку.       — Ну? — богиня хрустит воздушной кукурузой.       — Как строительство? — Лиз склоняет голову.       — Почти закончили. Капитана ищем, — охотно отвечает Хель. — Нужен кто-то… особенный. Может, сама захочешь?       Лиза притворно задумывается, разглядывая потолок.       — Нет. И папочке своему скажи, чтобы не лез. А то я приду и объясню так, что ему не понравится.       Хель смеётся:       — А он тебя, конечно, послушает.       — Может и не слушать, мне то что, — Лиз пожимает плечами: уж на кого-кого, а на этого клоуна она управу найдёт. — Только изо льда потом сам себя выковыривать будет.       — А это… мы сейчас о Локи говорим? — как бы невзначай интересуется Йель.       — Ага! — радостно поддакивает Хель и трясёт головой так, что капюшон опасно съезжает вниз, открывая подбородок, но богиня вовремя спохватывается и натягивает его поглубже. — А ты знаешь ещё кого-то, способного вести Нагльфар?       Лиза невольно оглядывается на Ловчего. Она знает: Великий Ворон смог бы.       — Корабль из ногтей? — уточняет Шон.       — М-угу, — Хель снова жует, отчего речь получается нечеткой. — Фейфаф он ефё и вавнофетный, — она наконец-то проглатывает попкорн. — Мне нравится мода на гель-лак. Весёленькая посудина получается.       Лиза закатывает глаза. Кто мог подумать, что современные веяния доберутся и до Хельхейма. Впрочем, люди всегда преподносили сюрпризы — можно было бы и привыкнуть. Лиз устало трёт переносицу, вновь обращаясь к богине смерти:       — Слушай сюда: никаких Нагльфаров, никакого Локи и никакого Рагнарёка!       — Да? — слышно, что Хель смеётся. — Мир умирает. Было бы глупо не отхватить свой кусок.       — Вот поэтому я и говорю: не лезь в Мидгард! — в воздухе вновь начинает пахнуть грозой, и Лиза трясёт головой, стараясь не дать сидящей внутри стуже вырваться смертельным вихрем. Хель поднимает голову, и на какую-то сотую долю мгновения кажется, что за плечи хватаются костлявые пальцы мертвецов. Ведьма встряхивается, словно пёс, чувствуя удушливый ветер загробного мира. Делает шаг вперёд, выпуская колкие ледяные иглы, а Хель легко поднимается со своего места.       — Дамы… — голос Йеля врывается в сознание, заставляя вздрогнуть и прервать бессмысленное бахвальство. Лиза разворачивается в сторону Ворона одновременно с Хель:       — И ты не лезь!       Окрик, кажется, заставляет кого-то из детективов подавиться вздохом, а Ловчего слишком демонстративно хлопнуть себя ладонью по лбу.       — Дамы, а знаете что? Мне это всё надоело. Вы тут хоть поубивайте друг друга, а я пойду поем, — и, обращаясь к детективам, добавляет: — Шон, Айрис, не составите мне компанию?..

***

      Атэ кажется, что он летит. Мягкие подушечки лисьих лап едва касаются каменистого склона горы, а девять пушистых хвостов заметают огненные следы за его спиной. Сейчас он пламя и ветер.       Кицунэ легко перемахивает через провал, не замечая вырастающий за спиной огненный мост. Он держится всего несколько мгновений и осыпается сверкающими искрами в бездну. Воздух больше не обжигает. Он сгущается вокруг прохладным туманом, зарывается в густую шерсть и ласкает разгоряченное тело, давая странное успокоение сердцу.       Прыжки на четырёх лапах быстро становятся привычными, и Атэ позволяет себе задуматься над тем, что же сталось с его телом. Не то чтобы кицунэ так уж надеялся на нормальное захоронение, но всё же быть освежёванным хотелось не сильно. Впрочем, Маркус Вайнберг наверняка не упустит шанс полакомиться сердцем своего врага: Атэ уже понял, что этот ненормальный готов выжимать всё до последней капли, не обращая внимание на последствия. А ещё безумно захотелось утешить Йеля. За несколько десятилетий они стали пусть не друзьями, но деловыми партнерами, и Атэ как никто другой понимал, насколько сильно Ворон беспокоится о своих подопечных. Хотелось утешить крылатого: не его вина, что кицунэ полез в драку, не его вина, что безумный человек возжелал силы, не его вина…       Да только Йель не послушает. Мальчик-ворон, упавший с неба, заслуживший проклятие своим небезразличием к людям и пытающийся держать всё под контролем. Наверное, его можно было бы посчитать раздолбаем, но Атэ точно знал, что с добровольно возложенными на себя обязанностями Йель справлялся. И притом ничего не требовал взамен.       Атэ вскидывает голову, вглядываясь в сизую даль небес, и неловко цепляет передней лапой внезапно выросший перед ним валун. Пытается удержать равновесие при приземлении, но вместо того, чтобы продолжить бег, рыжим комком начинает катиться вниз. Небо и земля меняются местами бессчётное число раз, острые камни впиваются в пушистые бока, царапают нежную кожу, а мелкие ранки начинают гореть. Кицунэ наконец останавливается, ударяясь спиной о поваленный ствол дерева. Где-то на краю сознания мелькает мысль, что отсутствие материального тела — не так уж и плохо. Вряд ли Атэ сумел бы пошевелить хотя бы хвостом после такого экспресс-спуска. Мёртвым не бывает больно: кицунэ знает, что саднящие царапины — лишь его глупая память. Он с отчаянным рвением цепляется за эти обрывки чувств, не желая уходить за грань. Встряхивается, поднимаясь на дрожащие лапы, и оглядывается.       Прямо перед ним, настолько, насколько хватает взгляда, расстилаются бурлящие воды Сандзу. Атэ замирает, втягивая носом ужасный запах смерти и разложения. Хмыкает, подходя ближе и позволяя огненным дорожкам коснуться воды. Едва пламя достигает её кромки, из-под волны взметается гигантское щупальце, пытающееся слепо захватить в плен уставшего путника. Атэ хмыкает ещё раз. Плавно перетекает в человеческую форму, ощущая на плечах тяжесть самурайского доспеха, а в руке — шершавую рукоять катаны.       Он приближается к воде, взмахивая сверкающим лезвием, и скалится в жестокой улыбке. Похоже, Генрих ошибался слишком сильно: Атэ совсем не был праведником.

***

      Лиза вплывает на кухню, точно туман, спускающийся с гор. Она выглядит до безумия уставшей, так что Ловчий даже не пытается завязать разговор. Он лишь молча отодвигает стул рядом и следит за тем, чтобы Лиз не промахнулась. Девушка опирает локти на стол и осторожно опускает голову.       — Заткнись! — шипит Лиз сквозь стиснутые зубы и дёргается, когда Йель опускает руку на её плечо.       — Тише, тише… — он гладит её по напряженной спине, отчаянно пытаясь вспомнить, что чувствовал в подобной ситуации сам. Но память ускользает. Просыпается мелким песком сквозь пальцы.       — Не хочу-у-у…       Лиза дрожит. Поднимает воспалённые глаза, упираясь своим выцветшими взглядом в его лицо.       — Не хочу, как ты. Лучше б я тогда сразу сдохла.       Её слова впиваются острой иглой в самое сердце. Йель всегда был доволен своим существованием. Он шёл сквозь века бодрой походкой, оставляя за спиной ворох чёрных перьев и эхо птичьего клёкота. Но Лиз… Почему она не хочет? Что ей не так?       Лиза встряхивается, переводит взгляд на застывших в недоумении детективов и тихо вздыхает.       — Хель ушла.       Айрис принимает правила игры: возвращается к пирожному, которое нещадно кромсала на тарелке последние минут десять. Йель не уверен, отправила ли она в рот хоть крошку, но по крайней мере заняла свои руки и мысли. Шон вздыхает в ответ. По его лицу можно прочитать о желании задать сотни вопросов, что роятся в его голове, но он выбирает один, на его взгляд, самый важный:       — Вы говорили, что это место самое безопасное из всех возможных, но Хель появилась посреди гостиной как ни в чём не бывало. Это… немного противоречит вашему заявлению, разве нет?       Ловчий тоскливо хмыкает, пытаясь подавить усмешку:       — Увы, есть вещи, от которых не могут спрятаться даже боги. От Смерти не убежать, не улететь, не скрыться под водой. Она вольна входить в любой дом, в любое время.       — А если ей взбредёт в голову поубивать нас всех? — вскидывается Айрис.       — Не взбредёт. Это непреложное правило мира, поддерживающее равновесие. Смерть безразлична ко всему, что происходит. Она не вмешивается в дела тех, за кем однажды придёт. Поэтому они хоть заседание в моей гостиной устроить могут, волноваться нам будет не о чем, — Йель вздыхает. — Надеюсь только, что они не станут.       Лиза душит смешок, наверняка представив эту картину.       — Они?.. — Шон изгибает бровь в недоумении.       — Хель, Барон Самеди, Яма, Миктлантекутли, Грим… да мало ли их, несущих смерть? — Ловчий откидывается на спинку стула и, взглянув на Лизу, добавляет — Серьезно. Я очень не хочу видеть весь этот сброд у себя в гостиной.       — Я учту, — Лиз фыркает. — Ну… постараюсь учесть.       — Лиза… — Йель чувствует, что ещё немного — и он начнет убивать, но девушка смеётся.       — Успокойся, птенчик. Ничего тут не будет, — она вздыхает. — Хель уговаривала повести Нагльфар, но, знаешь, эта идея меня что-то совсем не вдохновляет. Ну, с концом света. Так себе перспектива, если честно.       — Рад, что хоть тут мы сошлись во мнении.       — Так может, сойдёмся в другом?       Лиза уставшая. Она выглядит такой вымотанной, что единственное, чего Йелю хочется — это предложить ей пойти поспать. Но вместо этого он продолжает слушать.       — Послушай, Ворон. Давай выжмем из моей попутчицы максимум, раз уж она всё равно никуда не собирается уходить. Просто перед тем, как она… я не хочу… Пожалуйста. Позволь напоследок мне сделать хоть что-то стоящее. Мне, а не ей.       Она отворачивается, вновь утыкаясь лбом в ладони, а Йель замирает, подавившись воздухом. Он вечный мальчишка с вороньими крыльями. Он стал бродить по земле так давно, что уже и не помнит…       …как теплые руки гладили по волосам. Как холодно ему было, как дрожало и тряслось тело, со свистом втягивая воздух. А обладательница тёплых рук плакала и молила богов спасти её сына. Он откликнулся на этот зов. Несчастный, голодный, потерянный. Откликнулся и занял тело молодого мужчины. Он помнит странное чувство к той женщине. Химмоихайо любил свою мать. Химмоихайо не хотел с ней расставаться…       Ловчий встряхивается. Внимательно смотрит на Лизу, замечая искры в прозрачных голубых глазах. Её слова всё ещё звучат набатом в голове. Сделать хоть что-то стоящее? Химмоихайо, юный воин своего народа, защитил тех, кого любил, и лишь после этого позволил себе раствориться в сущности могучего духа. Йель тихо вздыхает, глядя не на древнюю богиню, а на Лизу Харпер, в отчаянии умоляющую ещё немного побыть собой.       — Да, — голос внезапно подводит. — Конечно. Я… понимаю. Мы пойдём на встречу, если ты этого хочешь.

***

      Атэ устало опирается на меч, когда делает первый шаг на берег. Его с ног до головы покрывает слизь, кровь и ошмётки тел монстров. Кицунэ передёргивается, проводя рукой по измазанному лицу, невольно растирая мерзкую жижу ещё сильнее. Он разминает натруженные плечи, страдая с непривычки под тяжестью доспеха, и шумно выдыхает.       За спиной — кишащие тварями воды. Впереди — ещё одна равнина, за которой и должна начинаться земля мертвецов. Атэ делает шаг вперёд, задевая лезвием катаны огромные валуны и вздрагивая от внезапного скрежета. Он проходит ещё несколько метров, прежде чем упасть на колени, едва не дрожа от усталости. Кицунэ закрывает глаза, утыкаясь лицом в камень рядом, и замирает, позволяя ветру ласкать своё тело. Из странного оцепенения вырывают шаги. Атэ вскидывается, силясь подняться, но вместо этого падает назад и невольно продолжает отползать. Прямо перед ним возвышается высокий краснолицый мужчина, одетый в вафуку. На голове мужчины Атэ замечает корону и в мгновение ока давится воздухом.       — Великий царь…       Эмма фыркает в густую бороду.       — Встань.       Кицунэ взвивается на ноги и покорно склоняет голову.       — Готов принять своё наказание, Властитель.       Бог мёртвых скалится в улыбке. Белые зубы слишком сильно выделяются на ярко-красной коже лица, отчего Эмма выглядит действительно жутко. Атэ глубоко вздыхает, прежде чем суметь полностью совладать со своими эмоциями.       — Ты расплатился сполна ещё в своей жизни. Я пришел посмотреть на того, кто несколько раз сумел вырваться из моих рук, а после с достоинством прошел все испытания на пути в мои земли, — бог хмурит густые брови. — Ты настоящий воин. Храбрый, смелый и честный. Я хочу видеть тебя в своих рядах. Одним из командиров армии, что уже скоро хлынет в мир живых.       — Хлынет в мир живых?.. — от удивления Атэ отступает назад, не смея поверить в сказанное. — З-зачем?       — Наступает конец всех времен, — безразлично бросает Эмма. — Каждый из нас будет играть свою роль. И смерть пойдет по земле. Во всех её проявлениях.       Атэ в ужасе качает головой.       — Нет! Нет-нет-нет! Этого не может быть! Там… мир не может погибнуть! Они найдут способ всё исправить!       — Мир обречён.       От холодного безразличия в голосе Эммы Атэ хочется кричать. Неужели всё было напрасно? Их боль и смерти. Неужели?..       — Нет! Я не верю, — лис едва не рычит, вовремя спохватываясь и вспоминая, кем является его собеседник.       — Мир обречен, кицунэ, — жёстко припечатывает бог. — Ты должен смириться и пойти в моих рядах.       — Я не хочу! — Атэ не представляет, откуда у него смелость перечить самому Великому Царю, но лис не желает нести смерть и разрушения в мир, что подарил ему так много. Он умирал не для этого.       — Тогда ты не пройдёшь дальше, — Эмма смотрит на него с презрением и жалостью. — Ты должен стать частью моего войска или навсегда остаться здесь. Выбирай!       Атэ вздрагивает. Всматривается в красное, будто лишённое кожи лицо бога, в налитые яростью глаза — и оглядывается назад, туда, где в нескольких шагах бурлят воды, кишащие древним злом. Он едва выбрался из их цепких лап, и было бы глупо возвращаться назад. Кицунэ сжимает губы в тонкую линию и поудобнее перехватывает рукоять катаны.       — Я выбрал.       А затем в несколько шагов оказывается в ждущем его водном потоке.