Дети звездного ветра

      Снова льёт дождь, снова серое небо разбрасывает свинцовые ошмётки туч. Кажется, что те спускаются на землю вместе с водой, растекаются по сизому асфальту щупальцами тумана и забираются во все щели, принося с собой влагу и холод. Он настойчиво проникает внутрь автомобиля, точно кошка запрыгивает на колени, и просачивается сквозь одежду. Айрис чувствует, как холод разливается вместе с кровью по телу и вырывается облачком пара изо рта. Детектив Уорт ёжится, добавляет градусов в системе кондиционирования и трёт озябшие ладони.       — Не поможет.       Айрис вздрагивает и бросает взгляд в зеркало заднего вида: Йель сидит, уткнувшись в смартфон. Впрочем, так он сидит с тех пор, как они прибыли на место встречи и Лиза, криво улыбнувшись, выскользнула из полицейского авто. До этого момента детектив Уорт и не думала, что бог обращает внимание на окружающих.       — Что? — она снова дует на кончики пальцев в бессмысленной попытке их согреть.       — Печка. Согреться. Не поможет, — он бормочет отрывисто, явно погружённый в то, что происходит на экране смартфона. Голубоватый свет раскрашивает лицо, подчёркивая остроту скул и яркость глаз. Такой Ловчий больше похож на бога: слишком потусторонними выглядят его черты.       — Почему? — Шон тоже дует на ладони и поворачивается, глядя на Йеля со всё возрастающим интересом. Айрис следует его примеру, отчего они с детективом едва не стукаются лбами в узком промежутке между креслами. Порыв развернуться всем корпусом и встать на колени на сиденье, точно маленькая девочка, приходится подавить в зародыше — детектив Уорт ёжится и вздыхает, стараясь устроиться поудобнее.       Йель не обращает ни малейшего внимания на собеседников: только пожимает плечами, быстро-быстро стуча по экрану пальцами, а потом спохватывается, понимая, что с ним разговаривают.       — Лиза. Если я правильно угадал её природу, то этот холод из-за неё. А значит, согреться не выйдет, — Йель вздыхает. — До тех пор, пока она не договорится сама с собой.       Он хочет сказать что-то ещё и даже открывает рот, но его прерывает звонок. Ворон вздрагивает и удивлённо моргает, прежде чем ответить:       — Слушаю, — Ворон хмурится, вздыхает и морщит нос. — Нет. Пока нет. Передай остальным, что у нас тут всё накрылось здоровенной такой пиз… — он замолкает и закатывает глаза, видимо, реагируя на ответ собеседника. — Да, если вы не оторвёте свои жопки от стульев и не приедете, то, скорее всего, жопки оторвут уже вам. Нет, не шучу, — он долго-долго молчит и наконец выдыхает: — Кицунэ-но Атэ.       Айрис удивляется только тому, что уже ничему не удивляется: мальчишку в летящих одеждах просто по-человечески жаль, а кем он там был, какая к чертям собачьим разница? Древний опасный демон? Отлично! Дайте ещё пяток таких же.       Разговор заканчивается, и Ловчий снова утыкается в свой смартфон.       — Эй, боженька, — Шон уже давно потерял к этому пернатому чудовищу всякий пиетет, — что ты там уже учудил?       Ловчий хмыкает:       — А то вы никогда детективных сериалов не смотрели, там же главный герой всегда соглашается с придуманным планом, а потом всё равно делает по-своему.       — И что же ты делаешь? — брови напарника всё сильнее ползут вверх.       — Собираю богов и им сочувствующих. У нас тут свой аналог даркнета, мы его в шутку «богонетом» зовём, — он поворачивает телефон экраном к копам. На дисплее смартфона высвечивается аналог чата с кучей постоянно всплывающих сообщений на всех возможных языках мира. — Вот пытаюсь выяснить, кто в этом мире ошивается и кто может без ущерба себе прибыть.       Айрис пытается уловить суть разговора в чате, но сообщений так много, а часть из них ещё и написана иероглифами, что перед глазами тут же начинает рябить. Впрочем, намётанный глаз всё же выхватывает текст с триггером. Детектив Уорт усмехается:       — Тут кто-то с ником «Четырёхрукая» пишет, что, — она щурится, приглядываясь к тексту, — «пора доставать мечи и танцевать на людских костях, купаться в чужой крови».       Ворон закрывает лицо рукой и возвращает себе смартфон. Он быстро-быстро печатает ответ, бурча себе под нос ругательства.       — Это Кали. Она, как всегда, с прибабахом.       Йель кривится, шумно выдыхает и швыряет телефон на сиденье. Ёжится, когда засовывает явно замёрзшие пальцы под куртку, и утыкается лбом в сиденье перед собой. Айрис невольно вздрагивает: ей кажется, что кто-то засунул руку ей в грудину и теперь ковыряется там грязными руками, потроша тело и вытаскивая потроха наружу.       — Перестань! — едва ли не рычит детектив Уорт, но Ворон только выпрямляется и недоуменно хлопает глазами:       — Перестать что?       — То есть это не ты сейчас пытаешься тянуть мои силы? — злость захлёстывает с головой, и женщина уже готова прострелить нахальному божку голову, но тот продолжает растерянно мямлить:       — Я ничего не делаю. Мне и не нужно…       Он такой забавно растерянный, что в первое мгновение хочется рассмеяться, но потом чувство мерзостного копошения в груди возвращается, и Айрис кажется, что её сейчас стошнит. Йель тоже странно морщится и проводит ладонью напротив сердца.       — Ох ты ж… — он вскидывается, вертит головой и негромко ругается. — Вот зараза, этот наш «бог», похоже, решил выжрать всех Иных в зоне досягаемости.       — А я-то тут причём? — Айрис вскидывает бровь, и Ловчий пожимает плечами:       — Перепутал? Не думаю, что это смертельно. Даже я вас до донышка не выпью.       Утешение так себе, потому что чувство просто препаршивейшее, но Йель по-птичьи склоняет голову и протягивает руку ладонью вверх.       — Дай мне что-нибудь твоё: кольцо, кулон… хоть резинку для волос. И ты, детектив, — он кивает Шону, — у меня есть пара минут похимичить.       Уорт снимает с шеи цепочку, на которой висит дешёвый кулончик, почти стекляшка — мутно-зелёный камешек, который она давным-давно таскает с собой. Уже и не вспомнить, где маленькая Айрис его подобрала: то ли на чердаке, то ли когда вместе с прабабкой разбирала старые шкафы… Это украшение с ней столько, сколько она себя помнит — сентиментальное напоминание о счастливом детстве. Шон же протягивает Ловчему наручные часы — те, что ещё будучи восторженной стажёркой подарила ему Айрис. Детектив не менял их, кажется, уже десять лет.       — Забавно, — Йель подбрасывает предметы в ладони, а потом неловко выпутывается из косухи, чтобы уже в следующее мгновение превратить одну из рук в крыло.       Айрис задушено охает, боясь отвлечь бога, но всё равно не может не пялиться, всё-таки стукаясь с напарником лбами. Ворон болезненно морщится и шипит, выдёргивая чёрное, как безлунная ночь, перо. Задумчиво крутит его между пальцев и возвращает своей руке человеческую форму. Хлопает ладонью по карманам джинсов, потом по косухе и, наконец, извлекает на свет обычную газовую зажигалку.       — Соедини ладони лодочкой, — едва ли не приказывает он и перекладывает предметы выполнившей указание Айрис.       Раздается щёлчок, пламя охватывает перо, а нутро полицейской машины тонет в мерном речитативе индейского воина. И пока серый пепел сыпется в руки, детектив Уорт боится вздохнуть. Перо догорает, а Йель проводит пальцем по её щекам, точно чертит следы. То же самое проделывает и с напарником. Смотрит на них прищурившись.       — Носите и не снимайте, — он дожидается, пока детективы вернут вещи на место, и лишь потом интересуется: — Полегчало?       Айрис прислушивается к себе и с удивлением отмечает, что да, полегчало. Она кивает, а Йель усмехается. Он точно хочет что-то сказать, но тут небо прорезает сухая трескучая молния. Ворон вскидывает голову.       — Оу-о. Мне пора, наша «Снежная Королева» зовёт.

***

      Её окружают серые тени в балахонах, подходят ближе, что-то шепчут, но ведьма не может понять что. Всё, что удается почувствовать, — это удивительно мерзкий запах гнили, что приносит переменчивый ветер. Тени колышутся, приносят вместе с собой сумрак и пепел. Подкрадываются, трогают, словно примеряются, как проще пробить защиту. Лиз чувствует их настойчивость, но не видит никого, кто мог бы руководить тенями.       «Покажись!»       Безмолвный приказ. Она знает, что может, она знает, что должна. Это в её власти — заставить подчиниться. Но она не помнит почему.       «Впусти!»       Она бьётся в клетке собственного — или всё же чужого? — тела, пытается перехватить контроль, но ей не дают. Не даёт. Она сама заперла себя в эту ловушку и теперь жаждет вырваться. Не выйдет, не сейчас. Та, что называет себя Лизой Харпер, ещё не готова уйти.       Наконец тени расступаются, пропуская вперед высокого мужчину в дорогом костюме. Это смешно: они на окраине города, в вонючей подворотне, загаженной бездомными животными и людьми. И он — в костюме с иголочки, словно только что сошёл с глянцевой обложки журнала для современных бизнесменов.       — Маркус Вайнберг, я полагаю, — слова похожи на ветра Йотунхейма — такие же холодные.       Мужчина оглядывается — непроизвольно, — пытается вернуть себе равновесие. О да, мистер Вайнберг ожидал здесь увидеть кое-кого другого, а не девчонку в растянутой толстовке и с сотней белых косичек на голове. Маркус тушуется, но всё же достаточно быстро берёт себя в руки:       — С кем имею честь говорить? — Вайнберг прощупывает Лиз так же, как до этого делала его свита. Что ж, этому «богу» ещё предстоит наткнуться на чертовски неприятный сюрприз.       — Я посланница Великого Ворона, — Лиза улыбается, видя замешательство на лице мужчины. — Пришла на встречу.       — Мне нужен Ворон, иначе сделка не состоится, — Маркус хмурится, — мне казалось, я ясно дал это понять.       Ведьма снова растягивает губы в улыбке.       — О, да. Ясней некуда. Только с чего ты взял, что Ворон согласен на обмен? Никому не нужны трупы, тем более по такой цене.       Она видит, как Маркус Вайнберг меняется в мгновение ока: из растерянного и расслабленного бизнесмена, человека, он тут же превращается в чёртову хтоническую хрень. Тянет щупальца силы к Лиз, но натыкается на ледяную преграду, и тогда ведьма видит, как новоиспеченный бог начинает пожирать всё вокруг себя.       — Говорила моя мама: тот, кто жрёт дерьмо, и сам становится дерьмом, — хмыкает ведьма и отпускает себя.       Лиза чувствует собирающиеся грозовые разряды; кожу покалывает, а в груди ледяным комом разрастается чужая смерть. Всего один шаг — и под стопами разверзнется бездна. Холодная, колючая бездна без начала и конца, обжигающе белая, вихрящаяся снегом и болью. Такая страшная. Такая родная.       Ведьма отражает первый удар, и ледяное крошево тает, превращается в невесомую водную взвесь, сверкающую радужным маревом. В лицо бьёт ветер, а за спиной стучат друг о друга копья и ломаются щиты.       — Ты? — Маркус удивлён, растерян и зол.       Лиза смеётся:       — Я, — это всегда была она: от начала мира, всех миров, всегда была только она.       — Что же ты за дрянь-то такая? — он пытается прогнуть, подавить, поглотить… Но Лиз не даётся. Пусть с трудом, пусть из последних сил, выжимая из своего человеческого тела жизнь по капле, покрываясь инеем и ледяной коркой.       — Могу спросить то же самое у тебя! — она рычит и воет, точно волк, точно ветер, точно сталкивающиеся друг с другом льдины. — Др-р-рянь!       От её ног растекается извечный холод. И тогда тени приходят в движение: окружают, бросаются на неё со всех сторон, пытаются достать. Не силой. Физически. И пусть часть из них ведьме удается отогнать электрическими разрядами, часть — откинуть штормовым ветром, их слишком много. Они слишком… зомби. Осознание приходит неожиданно — вместе со смрадом гнилого мяса и воспоминаниями о смутной тревоге Ульва. Это не люди. Уже нет. Неупокоившиеся мертвецы, которых держат в этом мире ниточки чужой злой силы.       Они не чувствуют усталости, не знают, что нужно остановиться и отступить. Они будут подчиняться своему хозяину до конца, пока не погибнут или не выполнят приказ. Но у Маркуса слишком много последователей, и Лизе становится страшно: не все из них безвольные мертвецы. Часть отдали себя по собственному желанию, жаждая оказаться у трона бога нового мира.       «Глупцы».       Но какими бы чёртовыми идиотами они ни были, их больше. И это серьёзная проблема, потому что мистер Вайнберг не отступает, потому что Лиз не может быть сразу везде, потому что Лиз теряет себя.       И тогда она зовет на помощь. Сухой раскат грома прокатывается над Нью-Йорком, а в землю у её ног начинают бить молнии. Одна, вторая, третья, четвертая… Они вытягивают жилы, выпивают силы и до дна иссушают разум. И когда с шестым разрядом с неба падает чёрный комок перьев, ведьма закрывает глаза.       Лизе Харпер пора уходить.

***

      Йель врывается в гущу сражения, точно копье воина, бросает в лицо врага вихрь перьев, вытягивает жизнь одним взглядом: заставляет замереть, а потом и упасть сломанной куклой давно мёртвое тело.       Он Ловчий своего племени.       Тот, кто поклялся защищать эти земли от любого зла. Тот, кто не любит убивать, потому что люди и Иные — его выпестованные детища, его сердце и дыхание, его кровь и кости. Те, ради кого он пошёл против старых богов и оказался проклят.       Но Великий Ворон — и тот, кто умеет снимать скальп с черепа врага. Тот, кто без жалости всадит боевой топор в чужую грудь и отравит противника ядовитым дротиком. Он тот, кто дарит жизнь. Он тот, кто её забирает. И поэтому он становится спиной к спине Лизы.       Или не Лизы? От неё веет мощной древней силой, сокрушающей время и пространство. И Ловчему достаточно лишь бросить мимолетный взгляд на неё, чтобы заметить, как изменилась ведьма. Стала сильнее, увереннее, холоднее. Она бьёт расчетливо и жестоко, не даёт врагам приблизиться, не щадит никого из них, не мешкает перед следующим ударом. И Йель улыбается: он не ошибся. Перед ним Королева Льда и Царица Снегов. Перед ним…       Тёмные щупальца пробивают защиту и тянутся к горлу. Ловчий едва успевает увернуться, но чужая сила цепляет плечо, выбивает дух и бросает Ворона на колени. Он поднимает голову, сталкиваясь со злым и совершенно безумным взглядом Маркуса. Ему тяжело совладать сразу с двумя богами. Тяжело, но Йель с отчаянием понимает, что не невозможно.       Один на один и были бы шансы, но Вайнбергу помогает свита. И пока поглощённые тёмной волей люди отвлекают, сам Маркус подбирается ближе, продавливает, прогибает, нападает. Окутывает коконом добытой из чужих жизней силы и не дает вздохнуть. Ещё бы немного… хоть кто-то. Только отвлечь — и тогда Ворон доделает своё дело.       В руке Лиз вырастает ледяное копьё.       Она становится похожей на волчицу, дерётся с такой яростью и отчаянием, что, кажется, ещё немного — и разнесёт здесь всё по кирпичику. А ещё Йель с удивлением обнаруживает, что ей действительно удобнее с физическим оружием. Так, словно нет ничего привычнее, чем пронзать чужие сердца осколком древних льдин.       Раскатом грома гремит выстрел. Ворон вскидывается — лишь для того, чтобы увидеть, как Маркус Вайнберг отшатывается в сторону и с удивлением зажимает дыру в груди. Смотрит на то, как сквозь пальцы сочится тёмная кровь, а потом в мгновение ока тает сизой дымкой. Его свита воет, отступая, и Йель, как и Лиза, успевает достать ещё нескольких прежде, чем они скрываются в подворотнях.       В нескольких десятках метров от них Шон Ли опускает пистолет. Айрис стоит за его спиной, не подпуская никого сзади.       — Мне показалось или ты действительно позвал на помощь? — детектив внимательно смотрит на Ворона, не пытаясь приблизиться.       Йель отряхивает штаны, прежде чем с деланным безразличием пожать плечами:       — Думаю, что всё-таки позвал. У меня давно не было личных шаманов, подрастерял навыки, — Ловчий хмыкает. — В любом случае, это было очень своевременно. Спасибо.       — Я убил его? — голос Ли не предвещает ничего хорошего, и Йель каждой клеточкой тела чувствует, что «личных шаманов» ему ещё припомнят.       — Нет.       Ответ Лизы впивается холодом в кровь. И Йель поворачивается к ней. Она стоит, опираясь на свое копьё, а на белом как снег лице потусторонним пламенем ярко горят голубые глаза.       — Нет, — повторяет богиня, — наш противник всего лишь выведен из строя. Внутри него слишком много чужих жизней, чтобы так просто погибнуть. Это почти бессмертие.       Ловчий смотрит на неё не отрывая взгляда: на гордо поднятый подбородок, на кристаллики снежинок, запутавшиеся в волосах, на бледную, отливающую синевой кожу и на то, как уверенно она держится перед собеседниками. Ворон шумно выдыхает: он был прав. Перед ним…       — Как тебя зовут? — слова сами вырываются из горла, хотя Йель и так знает ответ. Почувствовал ещё во время сражения.       — Не узнал, мальчик? — её губы трескаются усмешкой. — Я — Бестла.       …перед ним воплощение зимней стужи, холода и снега. Перед ним — Мать Первых Богов.       — Добро пожаловать, — Ворон радуется как ребенок, до тех пор, пока богиня не закатывает ледяные глаза и не падает вперёд.       Он успевает подхватить и с удивлением смотрит на то, как возвращаются краски коже и волосам девушки в его руках. Любопытно. Но Йель всё равно рад, что они наконец договорились.       — И что теперь? — Шон продолжает сверлить его суровым взглядом, но Ловчий только отмахивается, решая, что с детективами разберётся позже.       — Теперь домой, выполнять мой план. Посмотрим, кто уже купил билеты и когда нам ждать первых гостей.       Айрис шумно выдыхает:       — Я вызываю наряд. Тут хреново побоище. Мы никуда не пойдём, пока здесь всё не оцепят и не изу… — она с изумлением смотрит на то, как тела превращаются в серебристый пепел, который быстро тает под порывами злого ветра. — Какого хрена?!       — Маркус, видимо, не желает оставлять следов, — Йель хмурится и удобнее перехватывает Лизу. — Давайте вернёмся, детективы. Здесь нам делать всё равно больше нечего.       И под возмущённое бормотание копов он направляется к машине, бережно прижимая к груди драгоценную живую ношу.