Just Hate Me (no, please don't...)

POV Эвен       Я его выгнал. Я.. его.. выгнал… Его! Моего Исака… Любимого, мой свет, мою жизнь, мое ВСЕ!.. 'Сука ты, Эвен, да как же ты мог такое сказать ему?!'       После того, как Исак вышел из квартиры, я упал на кровать и закричал, уткнувшись в подушку: я орал — рвал глотку в кровь, тянул волосы, запустив в них пальцы, слезы, предатели, текли сами собой. Лежал на кровати, подтянув колени к груди, все тело дрожало и беспорядочно сокращалось в рыданиях, похожих, наверно, на вой умирающего животного. Мне казалось, что все мое тело каждой клеточкой чувствует отсутствие Исака. Внутренняя душевная боль, была настолько сильна, что ощущалась физически. Сотни тысяч раскаленных игл одновременно пронзали душу. Такое темное тяжелое, настолько холодное, что обжигает, чувство боли заполняло меня всего, не оставляя места ничему другому. Только моя любовь к Исаку удерживала меня «на плаву», спасала от смерти… Душевной, психической смерти…       Не знаю, сколько прошло времени: час, два, больше, меньше… Это уже не имело никакого значения.       Набрал сообщение Юнасу. Я знал, что Исак скорее всего пойдет к нему. За окном уже ночь, я должен был знать, что с Исаком все хорошо, что он в безопасности. Я никогда не перестану волноваться за него: хорошо ли он поел, тепло ли одет, как себя чувствует… И я всегда буду любить его. Всегда. Есть вещи, которые не меняются с течением времени. Юнас написал только, что Исак у него. Я поблагодарил и, пытаясь унять слезы, написал Эскилю: Я: Привет, Гуру.

Гуру: Привет, муж моего крестного сына. Все в порядке?

Я: Твой квартирант съехал? Ты говорил, что он собирался на днях.

Гуру: Да, съехал. Эви, что случилось?

Я: Ничего, все хорошо. Не занимай, пожалуйста, комнату. Может понадобиться.

Гуру: Парень, ты меня пугаешь! Что случилось?

Я: Ничего. Все хорошо.       Отложил телефон. Сообщения еще приходили, но не хотелось смотреть. Я боялся, что напишет Исак…       Заставив себя подняться, достал из шкафа большую дорожную сумку. Я предполагал, что Исак мне не поверил, и точно знал, что он вернется, поэтому должен был заранее собрать его вещи, чтобы убедить в том, что я говорил серьезно.       Открыл шкаф и стал выбирать его вещи. Они пахнут нами, нашей совместной жизнью, нашим счастьем. Это — НАШ общий запах. Очень бережно и аккуратно складываю его футболки.       Вспоминаю, как эту он одевал на свое девятнадцатилетие. Мы тогда устроили маленький пикник в парке только для нас двоих, а ночью вылезти на крышу и любовались звездами, лежа на мягком пушистом пледе…       А в этой он был, когда мы гуляли по самой кромке воды на песчаном пляже Сардинии, когда были в отпуске полгода назад. Тогда луна была полная и светила так ярко. Помню, как лунный свет мягко падал на лицо Исака, и от этого оно становилось каким-то совершенно нереальным, как будто он принц из какой-то сказочной страны…       А эту рубашку Исак одевал на нашу третью годовщину всего 2 месяца назад в декабре. Я приготовил нечто особенное для Исака в тот день…*       Улыбнулся своим воспоминаниям, но потом отчаянно затряс головой, пытаясь отогнать их. Слезы снова потекли по щекам. Или они и не прекращались?..       С трудом я смог кое-как упаковать сумку, поставил ее у кровати и рухнул без сил. Лег на подушку Исака, чтобы чувствовать его запах. Знаю, Исак тоже так делал, когда меня не было рядом: он ложился на мою подушку и засыпал на ней. Я не раз, приходя поздно с работы, находил его спящим в обнимку с ней. А теперь вот я… Лежу и вдыхаю его запах… Он растекается по венам и наполняет меня теплом, хотя я знаю, что теперь это всего лишь иллюзия. Знаю, что ничего этого больше нет, я все разрушил. Сознательно.       Я должен был. Я был обязан освободить Исака. Обязан дать ему шанс прожить эту жизнь счастливо без возни с психически больным, ненормальным, с таким вот мной. Он заслуживает полноценной жизни, нормальной счастливой жизни… Я не могу ему этого дать. Не могу делать его счастливым каждый день, как он того заслуживает. Мои лекарства помогают: я не поднимаюсь очень высоко в маниакальных эпизодах и не опускаюсь очень низко в депрессивных. Но все равно эти эпизоды есть. И каждый раз, когда я наверху (да, мы с Исаком дали определения этим состояниям: маниакальная фаза, благодаря лекарствам — гипоманиакальная — я наверху, депрессивная фаза — я внизу, все просто и понятно), так вот, когда я наверху, я веду себя как сумасшедший влюбленный, почти не чувствую усталости и творю маленькие романтичные безумства. В общем-то, все где-то на границе нормы, потому что я не теряю связи с реальностью, сознательно одергиваю себя, напоминая о границах дозволенного. Исаку, может быть, и самому нравятся эти фазы: он много улыбается и смеется со мной в это время, но я не могу не замечать беспокойства в его глазах. Каждый раз он боится, что я поднимусь выше и натворю какой-нибудь херни, он напряжен. Кроме того, уверен, что он переживает за то, что из-за притупленного у меня в эти периоды чувства усталости, я недостаточно отдыхаю, а это сильно изнашивает организм и усиливает депрессию, неизменно следующую за подъемом. Ну, а когда я в депрессии, даже если она неглубокая, благодаря лекарствам… Как можно быть счастливым рядом с куском унылого непонятно чего? Даже если я не лежу целыми днями в постели и не жалею себя, все равно часто бывает так, что я не хочу никого видеть, не хочу, чтобы кто-то прикасался ко мне, даже он - Исак…       Я не знаю, кто мог бы понять меня. Наверное, только тот, кто когда-то сам терял все. Вообще все. Терял разом все, что наполняло его, все, что дарило радость и заставляло улыбаться. Все, ради чего стоит встать утром и дышать. Я потерял все это. Я потерял свою Вселенную, свою жизнь… Точнее, я сознательно отказался от этого для того, чтобы дать моему Исаку шанс… 'Моему?.. Нет, Эвен, уже больше не твоему. У тебя больше нет Исака.'

***

      Утром я проснулся на подушке Исака. Добрел до ванной и принял душ. Как приятно: струи воды стекают по телу, забирая с собой часть воспоминаний вчерашнего вечера, принимая на себя какую-то крошечную частичку боли, но и этого хватит. Наверное, тогда я хотел, чтобы мне было больно. Я это заслужил. Посмотрел на себя в зеркало: хорошо, я думал, что будет хуже, но нет, только глаза были еще красные, но это пройдет.       Около десяти часов утра раздался звонок в дверь. Все внутри меня перевернулось, озноб, тошнота, колени задрожали… Я глубоко вдохнул и пошел открывать.       В глазок увидел, что за дверью стоит Васкес. Я облегченно вздохнул, оперся руками на входную дверь и попытался отдышаться. Потом прилепил на лицо дежурную улыбку и открыл.       Гребанный спектакль начался… — Привет, Юнас, — улыбаясь, сказал как можно спокойнее. — Привет, Эвен, — протянул парень и лукаво искоса посмотрел на меня, прищурив глаза, будто пытаясь увидеть подвох. — Ты по делу или просто мимо проходил? — пропустил в квартиру. — Эм… Ну-у... Я пришел проведать тебя, — 'ага, нашел, что ответить, скажи уж, что Исак попросил присмотреть за мной.' — У меня все хорошо, я собираюсь выпить чаю и посмотреть какой-нибудь фильм, — Юнас снимает куртку, разувается и проходит. — Чай — это хорошая идея. Наливай, — захихикал, я ответил фальшивой широкой улыбкой. — Я тут тебе принес кое-что поесть. Может быть хочешь? — О, спасибо, друг, — сказал я, пытаясь вложить в эти слова как можно больше энтузиазма, хотя есть и не хотелось. — Я такой голодный, но готовить совсем не хочу, — 'Блять, Эвен, ну кто тебя за язык тянул? Теперь придется есть…'       Я съел все, что принес Васкес. Просто на автомате жевал еду, которая, кажется вообще не имела ни вкуса, ни запаха. Я все думал, когда же придет Исак, что и как я буду ему говорить, и погруженный в эти тяжелые мысли, не заметил, как съел все, что принес Юнас. Поблагодарил парня, похвалил, хотя чувствовал себя хуже из-за переедания. За время депрессии желудок сжался от плохого аппетита, а я напихал в него еды больше, чем когда-либо. Пока я ел и потом, пока пили чай, я старался вести себя, как будто ничего случилось, как будто и депрессии нет, и все хорошо. Говорили о всякой ерунде, я никак не мог спросить его о главном… В итоге долго мялся, но опустил голову тихо спросил: — Как там Исак? — Эм… Что конкретно ты хочешь знать? — спросил, глядя на меня исподлобья, приподняв брови. — Юнас, я думаю, что ты понимаешь, о чем я… — посмотрел на него многозначительно. — Так как он? — Ну… — теперь Юнас опустил голову, посмотрел испод опущенных ресниц. — А как ты думаешь, как он?.. — горько усмехнулся. — Мы уже давно дружим с тобой. С Исаком вы уже 3 года вместе… Эв, я никогда еще не видел его в таком состоянии… — покачал головой. — Я думал… — Он справится, — твердо сказал я, не дав ему договорить. — Он сильный, и он справится, — я говорил твердо, уверенно и, кажется, даже выдал какое-то подобие улыбки в конце. — Пойдем, посмотрим фильм, я нашел отличную комедию, — подмигнул парню, не обращая внимание на его округлившиеся глаза и приоткрытый от удивления рот.       Юнас немного посидел со мной, посмотрел фильм, потом вышел, сказав, что идет на кухню. 'Кого ты обманываешь? Я знаю, что ты идешь звонить Исаку, чтобы сказать о моем странном поведении.'       Когда Юнас вернулся в гостиную, я понял, что ждать осталось недолго, Исак скоро появится. Страх волной прокатился по телу. Пробила дрожь, тошнота подкатила к горлу, сердце забилось, как бешеное, и дыхание участилось. Черт, что за херню я затеял… Но я должен отпустить его…       Конечно, фильм я смотрел вполглаза и совершенно не слушал, что происходит на экране.       Не прошло и получаса, как я услышал звук открывающегося замка входной двери и звон ключей… Новая волна страха прокатилась по телу, хотя и предыдущая еще не отпустила.       Глядя на экран, я попросил Юнаса встретить Исака. Я слышал, как они о чем-то тихо говорили в прихожей, а потом Исак тихо приблизился, но остановился в паре метров у стены, не подходя ко мне. Его волнение пропитывало воздух, еще немного и я, наверное, увидел бы искры от повисшего в пространстве комнаты напряжения. — Эвен… — тихий и напуганный, но такой родной голос…       Я повернулся, убрал с лица эту чертову фальшивку и попытался сказать как можно холоднее: — Исак, — 'как же мне противно от себя самого…' — Я хочу поговорить с тобой, о том… — мой мальчик… Какой же он еще ребенок… Стал переминаться с ноги на ногу, теребя пальцами полы куртки. 'Любимый, прости меня…' — О том, что случилось вчера, — спокойным голосом закончил за него, встал и пошел в сторону спальни. — Не о чем говорить, Исак, — строго сказал я и вошел в комнату. Там оперся руками о стену и попытался успокоить дыхание. Быстро промокнул футболкой непрошеные слезы, взял сумку и вышел обратно в гостиную. — Я уже все сказал тебе вчера, — поставил сумку у ног Исака и отошел на пару шагов назад. Был рядом всего пару секунд, но успел вдохнуть и почувствовать родной запах самого дорогого мне человека. Слезы подкатывали к глазам, ком в горле… Как же я себя ненавидел в этот момент… — Я собрал твои вещи, в боковом кармане сумки найдешь папку со всеми твоими документами и деньгами. Я поделил поровну наши сбережения. В договоре аренды на квартиру стоит мое имя, поэтому я пока останусь здесь, а ты можешь пожить у кого-то из родителей или у Эскиля. Я писал ему, он сказал, что у него в квартире освободилась комната.       'Никогда не забуду этот взгляд… Я делаю ему больно. Вот сейчас своими словами я режу его без анестезии тупым ржавым ножом. Я это знаю, потому что режу и себя вместе с ним. Я своими руками разрушаю то хрупкое счастье, которое мы создавали вместе три года. Но я хочу, чтобы ты жил, Исак. Хочу, чтобы у тебя была настоящая жизнь, а не это жалкое подобие… даже не знаю, как это можно назвать. Но это точно не жизнь. Тебе всего двадцать, твоя жизнь только началась.'       Как же мне трудно было смотреть на него в этот момент. 'Если бы ты знал, мой хороший, как я сейчас хочу обнять тебя, прижать к себе, поцеловать макушку, вдыхая твой запах, и никогда, никогда не отпускать. Но я должен…'       Он смотрел на меня глазами, полными страха, боли, непонимания, какой-то внутренней истерики… и потом вдруг тихо, дрожащим голосом произнес: — Ты все для себя решил, да? — я только кивнул, потому что, если бы открыл в этот момент рот, то просто зарыдал бы в голос. — Тогда, полагаю, говорить что-то бессмысленно? — голос Исака дрожит. Я снова кивнул. — Так, значит, это конец? — и снова я только кивнул, посмотрел на него прямо, в глаза… 'Я хочу умереть… Я не могу больше видеть эту боль в глазах Исака, не могу больше чувствовать, как истекает кровью его сердце…'       Исак, опустив голову, вытер слезы, шмыгнул носом, взял сумку и, не сказав больше ни слова, вышел из квартиры. Он даже дверь закрыл аккуратно, не хлопнул. Значит, он не злится, значит, он разбит, раздавлен настолько, что даже не может злиться…       Я бессильно опустился на пол, прижал колени к груди и закрыл лицо руками. Я не мог больше играть этот сраный спектакль. Сидел и рыдал в голос, едва ли не выл. Хотя нет, я выл. Громко и протяжно. 'Депрессия снова меня захватит, я знаю.' Почувствовал, как кто-то садится рядом и обнимает за плечи. Неужели Исак вернулся?! Рывком поднял голову — Юнас. 'Блядь, он же еще в квартире!!! Блядь!!!' — Юнас, друг, не говори Исаку об этом! Прошу тебя, не надо! Пожалуйста, только не говори! — произнес умоляющим голосом, путаясь в словах. — Эй, Эвен, успокойся, дыши… — Ты же знаешь, зачем был весь этот спектакль? — с надеждой в глазах спросил я, потому что у меня нет ни сил, ни желания объяснять это. — Ну, думаю, догадываюсь. Только… Прости, но я не могу понять, как ты можешь позволить себе решать за Исака. Вы вместе уже три года — это, по-моему, достаточно большой срок, чтобы понять, что ты ему не в тягость! Наоборот, он любит тебя, хочет быть с тобой, тянется к тебе всеми силами. Ты бы знал, что с ним было ночью, когда он пришел ко мне… Эвен, серьезно, я никогда его не видел таким. Его всего трясло, он с трудом слова выговаривал… Бля, да он любит тебя так, как, наверно, больше никто в мире любить не умеет… — Нет, Юнас. Все не так. Я вижу его глаза. Я знаю, что он постоянно боится, постоянно в напряжении… Он боится очередной фазы, боится, что сорвусь и провалюсь глубоко, боится, что во время мании сотворю какую-нибудь херню, а во время депрессии что-нибудь сделаю с собой… Даже во время интерфазы он все равно в напряжении, потому что ждет. Ждет следующую… Я не могу, понимаешь, не могу позволить себе разрушать его жизнь. Я ему не могу позволить жертвовать своей жизнью ради моей, — упал головой на плечо Васкеса и зарыдал. Так, как еще никогда не делал этого, даже в самих глубоких страшных депрессиях. Так, что не мог вдохнуть…