Котёночек

      Сказать «да, всё так и есть, отпусти меня»? Сказать «прости, мне очень жаль»? Сказать… что сказать? Неожиданно для себя Альфред оказался перед очень сложным выбором – сложным, даже если бы он не ударился об пол и мог бы сосредоточиться как следует.       Хуже всего, что Герберт не врал: сейчас, когда он ждал ответа, ему действительно было очень больно. Коридор освещала только луна, но всё же было очень хорошо видно: его глаза, которые запомнились Альфреду необыкновенно лучистыми и яркими, словно подёрнулись пеленой отчаяния, между бровей обозначились напряжённые морщинки, губы тоже мучительно исказились… подумать только, ещё один страдающий вампир. Граф на кладбище был первым, и тогда Альфреда это потрясло; теперь же… он был не то чтобы потрясён, и не в потрясении было дело, просто…       «Может быть, мы бы и вправду подружились, – подумалось ему. – При других, конечно, обстоятельствах...»       – Я… я не знаю, – наконец вымолвил он, сам начиная мучиться, – а если… если я скажу, что просто хочу уйти, что со мной будет?       – Значит, я могу надеяться? – немедленно спросил Герберт. Он вроде бы оживился, даже почти улыбнулся – глаза знакомо заблестели… «Мог бы просто меня укусить, – насупившись, подумал Альфред. – Это значит, соблазнить хочет? Хочет, но не знает, как? Граф, значит, умеет, а он так и не научился?»       – Пожалуйста, пойми! – попытался он воззвать к благоразумию виконта, надеясь, что оно у него всё-таки есть. – Ты мужчина, а я… я…       – Что?       – Я? Ну… люблю Сару... – Альфред зажмурился. – Пожалуйста, я правда не хочу тебя обидеть, просто… – он попытался ненавязчиво вытянуть подол из-под колена Герберта. Вроде бы почти получилось… – Я не могу. Правда. Мне нужно…       – И что же такое есть у твоей Сары, чего нет у меня?       Голос Герберта прозвучал очень мелодично – и очень-очень близко. Альфред замер; сердце у него зашлось… он даже не знал, от чего больше. «Сара…» – попытался напомнить он себе, но когда всё-таки решился открыть глаза – Герберт действительно был близко. Очень-очень близко. Наклонился он, конечно, достаточно деликатно, чтобы не придавить Альфреда, но самое главное – их взгляды встретились.       Таких красивых глаз у Сары точно не было. То есть у неё тоже были красивые глаза, но не горела в них эта сумасшедшинка, не манили они за собой куда-то в развесёлое безумство.       И уж точно Сара никогда не стала бы целовать его первой… Это было всего лишь прикосновение губ, не более – но Альфреда оно словно обожгло. Всего. И отнюдь не холодом. «Но разве вампиры не должны быть…» – ещё промелькнуло у него в голове, но тут же забылось. Крепкие и вне всякого сомнения мужские руки сжали его в объятьях, приподнимая с пола, язык, тёплый и настойчивый, скользнул ему в рот… и стало так сладко, что даже кончики пальцев заныли, засаднили и заболели. Губы он едва чувствовал – их просто обволокло то ли туманом, то ли неугасимым, мелко вспыхивающим пламенем, которое разливалось и по телу тоже, заставляя Альфреда мучиться от неясного, но какого-то наверняка грязного, неправильного желания. «Так это и бывает!..» – отчаянно подумал он, снова погружаясь в поцелуй. Ладонь скользнула по его телу вниз и вверх – тёплая сквозь корсаж, она снова будила в нём те ощущения, с которых всё началось, когда хотелось что есть силы сжать колени, бёдра и не позволить… хотя всё равно ничего не поможет. Конечно, эти платья очень свободные, не видно, что там под ними происходит, но стыда всё равно не меньше!       С другой стороны, сейчас он лежит на полу и целует его графский сын – мало того, что вампир, так ещё и сам по себе тот, от кого порядочным молодым людям стоит держаться подальше! Наверное, потому и стоит, что нельзя долго оставаться порядочным, если тебе так хорошо… Герберт отстранился от него, шепнул ему на ухо: «Ах ты сладенький!», чувственно лизнул ушную раковину и двинулся поцелуями вниз по шее, чтобы провести языком точно по кромке бархатной ленточки. Потом он отстранился и улыбнулся, глядя на юношу сверху вниз.       – Ты всё ещё думаешь о том, чтобы уйти, Альфред? – спросил он, нежно и задушевно.       «Беги, – пытался убедить себя юноша. – Он тебя укусит! Беги!» Но когда Герберт поцеловал его опять, скользнул ему ладонями под ягодицы и жадно смял их, Альфред чуть сам не цапнул его за нижнюю губу. Даром что не вампир! Виконт зашипел, прижал его бёдрами – ойкнул и засмеялся:       – Прости-прости-прости! Не хотел пугать тебя… ты ведь не испугался, правда? – в его глазах мелькнула тревога, и Альфред подумал, что ему очень нравится наблюдать за тем, как меняется выражение его лица. Было бы оно ещё не так близко! Юноша взмолился, сам не зная, куда и кому. Вот бы оттолкнуть виконта… минутку! Минутку! «Целоваться тебе нравится, да? – подумал он со злостью. – Значит, сейчас я тебя поцелую!»       Он сам потянулся к виконту и ещё успел различить его удивление, – а потом, зажмурившись, прижался губами к его губам. Суховатые, мягкие, тёплые… само их ощущение подхлестнуло его, заставило продолжать. Он мягко коснулся их языком – так ведь это делается? – и ощутил, как они раскрываются, как чужой язык слегка касается его собственного и ускользает, дразнит, дразнит… От всего этого у него совсем закружилась голова. “Не убегу, – подумал он, чувствуя, что не может ни разорвать поцелуй, ни высвободиться из настойчивых рук, которые ласкают его, уже сминая юбки, – я уже не смогу, я…” Он вспомнил, что видел Герберта во сне, хотя оказался тогда во власти графа, хотя Герберт в самом конце изящно соскользнул с его кровати, послав ему воздушный поцелуй, и Альфред проснулся с таким… с таким… с таким чувством! Как хорошо, что сон не продлился дольше и не было в нём ничего этого: ни колена, раздвинувшего ноги, ни!..       – Mon chéri, – выдохнул Герберт, слегка отстраняясь, – под этим платьем нельзя носить нижнее бельё! Ничего, кроме юбок. Ты меня огорчаешь. Мало того, что это ужасно неудобно…       – Прости, – отозвался Альфред, – я понятия не имел, что…       – Это же не завязывается? Приподнимись.       – Там резинка и… нет, пожалуйста!       – Альфред! – с неожиданной строгостью сказал Герберт. – Не пытайся умереть девственником. Не повторяй моих ошибок.       У юноши округлились глаза:       – А ты…       – Ну что ты, я наверстал упущенное со временем, – успокоил его Герберт. – Ничто не меняет взгляды на жизнь так, как смерть, уж поверь. Кстати, знаешь, что у французов называется la petite mort?       – Н-нет, – слабо выдохнул Альфред, следя за его губами. Французские слова получались у младшего фон Кролока очень соблазнительными и сочными… ох, и неудивительно! Герберт улыбнулся, наклоняясь к нему, и, нежно поглаживая его бедро сквозь ткань белья, шепнул:       – А вот сейчас покажу.       В следующее мгновение его пальцы ловко забрались в прорезь… Альфред замер, в панике открыв рот. Но Герберт снова улыбнулся и шепнул:       – Тише, сладенький, не бойся: поиграю и отдам. Это ведь приятно, правда? – его пальцы скользили по всей длине члена – оглаживали и сжимали, оглаживали и сжимали, и нежно двигали одну только крайнюю плоть, и вновь проходились по всей длине до основания. И снова Альфред не чувствовал ни намёка на смерть и холод… Он весь напрягся, очень сильно, когда Герберт поцеловал его, всё ускоряя потайную работу под юбками. Его рука была такой мягкой! Тиски из шёлка. Альфред лихорадочно обнял его за шею: всё происходило очень быстро! Он зашевелился, упёрся подошвами ботинок в ковёр, запрокинул голову… Герберт прильнул губами к его шее. Стало почти хорошо…       И совсем хорошо, когда поцелуй вонзился в кожу, зло и остро. На миг стало даже больно, но потом… Альфред не смог отодвинуться – всхлипнул, чуть не плача, и излился виконту в ладонь. Его всего точно перетряхнуло – и бросило обратно на землю. Тело стало лёгким, разум оставил голову... Юноша бессильно вытянулся на ковре. Кажется, он изменил Саре – и не только физически. Он и душой был не с ней… Герберт опустился на ковёр рядом с ним, шепнул по-французски признание в любви. Альфред попытался отодвинуться. Он весь взмок, так, что пот катился градом, он чувствовал себя измученным и очень грязным, а ещё больно было повернуть голову: из-за поцелуя Герберта болела… шея. Шея?! Дрожащими руками юноша ощупал её и обнаружил болезненный след зубов… ну да, зубов. Вполне себе человеческих зубов. Его укусили, но вампирские клыки в этом не участвовали. Он ошарашенно взглянул на Герберта: тот, глядя прямо на него, слизывал с пальцев… ох, нет, Альфред уже был слишком потрясён, чтобы это могло потрясти его ещё сильнее. Так что просто: фу. Фу! Как так можно?! Проводить языком, касаться губ, и всё так медленно, так… Юноша, вздрогнув, заставил себя отвести глаза.       – Ты меня не… – начал он.       – Да-да, – ехидничая, передразнил его Герберт, придвигаясь ближе, – я тебя “не”. Ты разочарован?       – Нет, просто не понимаю…       – Почему вдруг подлость – не моё второе имя? Альфред, пойми, я такой эгоист, что всё ещё надеюсь добиться твоей любви. Добьюсь ли я её подлостью, как на твой взгляд?       – Но ты ведь всё равно не дашь мне уйти!       – А ты этого хочешь?       Альфред посмотрел на дверь. Она была здесь всего одна, и та закрыта. Наверное, он мог бы открыть её и выйти, и навсегда забыть, что произошло в этой комнате… наверное. Если бы находился в самом обычном замке с кем-то самым обычным наедине.       – Я всё равно не сбегу, да? – спросил он. – Вернее… не очень далеко? – он вспомнил гостей во дворе, и графа, и…       «Он душою давно со мной».       Что это должно было значить?       – Ах, какой же ты умничка! – Герберт печально улыбнулся. – Верно. Кого бы ты ни встретил, это плохо кончится, Альфред. Ты не умрёшь, конечно нет – тебя заберёт себе кто-то другой. А если доберёшься до бального зала, куда ты так торопишься – это будут все. И я! Но уже не столь снисходительный, как ты понимаешь.       Его лицо ожесточилось, приобрело хищные черты… и почему-то стало красивее. Да, теперь Альфред готов был назвать его красивым, особенно в профиль, хотя первое впечатление было совсем иным. Но это же не значит, что…       Да это совсем ничего не значит!       Интересно, могло бы когда-нибудь дойти до того, что он глаз не смог бы отвести от этого лица?       – Это… это больно? – робко спросил он Герберта.       – Что именно?       «Нет, – сказал Альфред сам себе, – нет, я на это не пойду!» Он решительно поднялся с пола и направился к двери – его шатало, но ничего… Уже взявшись за ручку, он обернулся: Герберт сидел на полу и смотрел куда-то мимо него, как будто пытался переосмыслить всю свою жизнь… или смерть. Что там у вампиров? Посмертие? Альфред тяжело выдохнул, посмотрел на дверь, потом опять на Герберта… Профессор, будь он здесь, уже рвал и метал бы из-за его нерешительности, но ведь профессора здесь не было. Они разделились… и теперь он мог быть где угодно. Интересно, что с ним случилось?       Интересно, что он сказал бы, если бы увидел, как далеко зашёл его ассистент? Точнее, как далеко забрался Герберт, когда…       – Мы испытываем терпение отца. Бал начнётся всё равно – с нами или без нас! – а вот теперь, кажется, виконт вышел из себя. – Что ты стоишь? Хочешь, но боишься? Так прекращай!       «А, – подумал Альфред, – так нам тут и без профессора, вдвоём неплохо… Вот он – заменит, если что».       – Хочу, – признался он вслух. – Да, хочу. И да, боюсь… Если даже я доберусь до бального зала, то Сару даже не увижу, так ведь? Или увижу, но… – он повернулся к Герберту: тот выглядел удивлённым. – Я тебя почти совсем не знаю. На что мне решиться?       – Ох, милый! – тихо выдохнул Герберт. – Если бы Бал был хотя бы не сегодня! Я дал бы тебе целую вечность, – он взял Альфреда за плечи, – но у нас так мало времени…       «Да, и поэтому тебе повезло, – сердито подумал Альфред. Потом взглянул Герберту в глаза… – Ну или нам. Я не знаю...»       – Ты действительно хочешь, чтобы это сделал я? Помни, ты всё ещё можешь поискать свою судьбу за дверью.       – Мне нечего там искать, – покачал головой Альфред. – Если мне нужно было найти своего вампира, то… – он пожал плечами.       – Просто вампира?       – Пожалуйста, не переставай мне нравиться! – попросил Альфред. Он поднял руки к шее и отстегнул бархатную ленточку. Противоукусная защита, сказал профессор, когда её нашёл. Но Альфред больше не защищался.       Герберт заключил его в очень осторожные объятия.       – Бал начинается, – прошептал он. – Отец зовёт… ну и пусть. Позовёт и перестанет.       Он склонился к шее Альфреда. Юноша почувствовал, как объятья становятся крепче – но испытал не ужас. «Интересно, как это… – вздрогнул он, ощутив нежный поцелуй, – как это…» – он зажмурился, потому что Герберт лизнул его в шею – горячо, щекотно, мокро, – обхватил за ягодицы и притиснул к себе. Их бёдра столкнулись, крепко вжались друг в друга; Альфред всхлипнул, чувствуя, что этого постыдно мало…       А потом шею пронзила боль – но она была очень недолгой. Юноша запрокинул голову, ловя губами воздух, и чувствуя, что дыхания ему уже не хватает… Стало безумно жарко; он обхватил Герберта обеими руками, чувствуя, что этот жар – то, что он должен ему отдать. Отдать своё тепло, свою кровь, отдать себя… всего. Если Герберт действительно любит его, как сказал, то ни за что не заберёт слишком много. Ну а если он сглупил и зря доверился – значит, так тому и быть. Ничего хуже уже всё равно не будет...       Шею вдруг отпустило. Альфред зашатался – но тут же был подхвачен и уложен на ковёр. Герберт был сильным, опытным и осторожным… встревоженным и с окровавленными губами, когда наклонился сверху:       – Альфред, милый, как ты?       – Умираю… кажется, – слабо вымолвил юноша, озираясь кругом. Тени словно бы обступали их, становились гуще и чернее… Герберт был светлым пятном. И к нему тянуло. Альфред приподнялся, чтобы его обнять...       Тени сомкнулись.

***

      У Альфреда оказались свои собственные желания.       Герберт об этом не подумал. В сладких мечтах ему казалось, что достаточно будет загнать этого строптивого зайку в тёмный угол – и можно будет без труда сделать с ним всё, что только захочется. Но то ли угол оказался недостаточно тёмным, то ли…       То ли отец не без причины назвал его идиотом, когда вытащил с границы между жизнью и смертью прямо в бессмертие. Кстати об этом: Герберт, наверное, никогда не умел достойно уходить. Ещё одно, чему он так и не научился у отца.       Тебя чуть ли не отталкивают в ответ на признание в любви? Уходи. Тебе всё-таки удалось уговорить негодника и напиться его крови? Так чего ещё ждать? Тем более уходи! Особенно если отец тебя уже звал и больше, кажется, повторять не намерен.       Но Герберт даже ребёнком был непослушным.       Когда Альфред, укушенный и вроде как для вампиров уже не столь представляющий интерес, потянулся его обнять, он, конечно, позволил ему это сделать. И ещё прижал к себе, плащом укутал… ну чтобы, если котёночка вдруг охватит ярость и он превратится в тигра, весь удар принять на себя, не иначе.       – Не могу понять, холодно мне или жарко, – тихо прошептал Альфред. Он весь дрожал – лихорадило, наверное. – Такое странное чувство…       – Всё будет хорошо, – пытался успокоить его Герберт. – Ты только ничего не бойся… Скоро всё закончится. Да, ложись. Вот так…       – Отец тебя больше не зовёт? Ты… ты останешься?       – Конечно, воробушек мой, конечно! Разве я могу бросить тебя сейчас, здесь, в такой момент?       «Даже если потом ты сам предпочтёшь уйти…»       Кем станет Альфред после обращения? Каким он станет? Герберт не мог этого даже предположить. Но из какой-то глупой сентиментальности всё-таки хотел провести последние мгновения с тем, в кого успел без памяти влюбиться всего-то за ночь с небольшим.       Что он мог поделать со своей неугомонной натурой, если даже отец не в силах был с ней справиться? Маленький Берти был неудержимым, как ветер. Взрослый – стал настоящим ураганом, сметающим всё на своём пути.       После обращения, правда. До него он страшился своих страстей, мнения света и пламени геенны огненной, старался молиться, пытался подавлять свои чудовищные, противоестественные, как казалось ему, наклонности... пока они не разрослись и не уничтожили его. Или это он пытался уничтожить себя, чтобы они не прорвались во внешний мир и не явили никому его самую страшную тайну? Ну да неважно.       Если бы в ту минуту рядом с ним был кто-то, похожий на Альфреда! Кто-то, кого было бы так же приятно любить и страшно оставлять…       Юноша дышал часто-часто и жался к нему всё теснее. Вероятно, начинал испытывать боль. Герберт мог бы заглянуть к нему в мысли, чтобы узнать точнее, но боялся трогать его разум. Он не был уверен, что знает, как это делается. Когда боль станет нестерпимой, можно будет понять и так: никто не терпит её молча. И долго – тоже.       – Ай…       Наверное, было жестоко оставлять его в сознании. Но Герберт так боялся чересчур увлечься! Если жертва теряет недопустимо много крови, она может по-настоящему умереть. С Альфредом этого не должно было случиться. Только не с ним! Виконту больно было видеть даже то, как он сейчас страдает.       – Всё пройдёт, нужно просто потерпеть, не бойся! – уговаривал он юношу, который сжался в его объятиях, дрожал в них и чуть не плакал. – Ох, милый, так всегда бывает… Может, тебе лучше всё-таки прилечь? Лёжа проще расслабиться, так будет легче… – он бережно опустил Альфреда на пол, снова – сам лёг вместе с ним, продолжая укутывать его плащом. Юноша пробормотал что-то неразборчивое, прижался к нему, горячий, как печка, и затих. Его дыхание, неровное и прерывистое, вдруг участилось – а потом стало замедляться, как у спящего. Герберт смотрел в потолок и отмечал: вдох. Пауза. Выдох. Вдох. Пауза. Выдох. Вдох. Пауза. Пауза. Выдох. Вдох…       …выдох.       И больше ничего. Альфред перестал дышать.       Герберт осторожно взглянул на него: свернулся клубочком, как раз под боком. Ресницы сомкнуты, лицо очень серьёзное – и оттого ещё больше милое. Прелестное, только очень бледное, измученное дитя… Неожиданно Альфред открыл глаза и устремил взгляд прямо на него. Теперь его глаза и впрямь сияли как звёзды – такие же прекрасные, но и такие же далёкие, отчуждённые и холодные. Словно какое-то неизвестное существо, умное, хитрое и опасное, смотрело на виконта глазами Альфреда. И дальше могло произойти что угодно.       Юноша обвёл взглядом тупиковый коридор, в котором они находились. Потом попытался подняться… но запутался в плаще Герберта, в который был закутан, и чуть не упал. Он обратил внимание на плащ, осмотрел его, потом повернулся к виконту и оглядел его руки – его всего, словно пытался осознать, что он вообще такое. Потом, уперевшись рукой в ковёр, уставился в одну точку… Он снова начал дышать – испуганно, загнанно, точно вдруг вспомнил, как и зачем это делается.       А виконт, затаив дыхание, кусал губы и мучился, не зная, чего же ожидать. Дождался он неожиданного: Альфред вдруг покачнулся и рухнул ничком прямо на ковёр. Герберт испуганно ахнул и бросился поднимать его. Не хватало только, чтобы бедный мальчик разбил себе лицо!       Заживёт, конечно: на нём всё теперь станет заживать очень быстро. Но это ведь больно…       – Герберт… – слабо вымолвил юноша, когда виконт перевернул его навзничь. – Ты… ты здесь…       – А ты надеялся, что я окажусь за сотни миль отсюда? Вот ещё! Какой ты непостоянный!       Альфред не ответил: он смотрел, с недоумением и болью, ещё несколько секунд…       А потом, вмиг приподнявшись, поцеловал Герберта. Неумело, как и полагается неопытному возлюбленному, но зато очень-очень пылко… Последовало падение – да, теперь они оба оказались на ковре. Точнее, Альфред на ковре, а Герберт, измученный желаниями, которые так и не сумел удовлетворить, – на нём. Это было жестокой пыткой, но раз уж напала на сладкого птенчика охота целоваться…       …можно было заодно в очередной раз показать ему, как же это делается. Покусывать его губы, дразнить проворный язычок… Альфред вздрагивал всем телом и замирал – Герберт замирал тоже, сжимал его в объятьях, и пальцы юноши стискивали его плечи, и напряжение проскальзывало по телу, сосредотачиваясь в… достаточно предсказуемом органе. Альфред чувствовал то же: когда он прижимался, виконт ощущал прелестную, очень убедительную выпуклость у него под юбками, старался задеть её и гадал, сколько ещё сам продержится.       – Герберт…       Кажется, недолго! Виконт приподнялся; у него кружилась голова.       – Да, мой птенчик? – спросил он, слегка задыхаясь. Давно ему не приходилось переживать ничего подобного! Альфред выглядел потрясающе: лихорадочно блестящие глаза, зацелованные алые губы, тень румянца на бледных щеках, сползший лиф платья, оголяющий угловатые плечи и грудь, так, что отчётливо виднелись тёмные соски. Виконт едва сдержался, чтобы сейчас же не попробовать их на вкус. Альфред взял его руку и потянул под подол. Герберт прерывисто вздохнул: ах, лапочка! Хочешь, чтобы тебя поласкали, но так боишься об этом попросить…       – Подожди-ка меня! – он настойчиво высвободил руку, расстегнул и сбросил плащ, задрал на встревоженном Альфреде всё шелестящее множество юбок. – Не бойся, – успокоил он, – это вовсе не то, что ты думаешь. Но этот ужас, – он подцепил ногтем резинку подштанников, открывая взору искушающую дорожку тёмных волосков на животе возлюбленного, – с тебя всё равно придётся снять.       Альфред покорно приподнялся – слегка покрасневший, дрожащий от волнения. Герберт с удовольствием стянул с него этот жутко раздражающий стираный-перестираный кошмар (нельзя столь прелестному созданию такое носить!) и швырнул подальше. Пусть даже не думает потом искать!       – Ох, mon chèri… – он прижался к Альфреду как следует, расстегнул свои панталоны и – ох, проклятье, наконец-то! – обхватил ладонью два возбуждённых члена, его и свой собственный. Затем, принимаясь ласкать их вместе, закрыл глаза… О, как же хорошо! Альфред со стоном обнял его снова – он быстро догадался, что нужно делать, – и вскоре задвигался, подталкиваемый Гербертом, торопясь испытать наслаждение. Виконт жадно отвечал ему, стискивая пальцы, лаская одновременно его, себя… о да, однажды он возьмёт этого птенчика на шёлковых простынях, и вся ночь будет принадлежать только им двоим. А пока – будь что будет.       Альфред поцеловал его опять, застонал, взглянул так жалобно… Потом он выгнулся, ахая и вздыхая, – а потом и Герберт настиг его. В очередной раз... догнал.       Они лежали на ковре, обнявшись, и молчали, а где-то вдалеке играла музыка. Полонез. Ну вот, самое интересное они всё-таки пропустили…       – Есть хочу, – вздохнул Альфред ему в плечо.       Герберт обнажил запястье:       – Всё, что я могу тебе сейчас предложить. Угощайся, не бойся. Тебе полегчает…       Юноша задумчиво посмотрел ему в лицо, потом на сплетение вен на его руке… и куснул. Виконт слегка зашипел. Клыки вонзились в его плоть, было больно – да, но и сладко… до боли. Ради всего самого ценного полагается жертвовать кровью. Вот он и жертвовал…       – Ты и вправду мне очень нравишься, – прошептал Альфред, оторвавшись от него спустя несколько глотков.       – На вкус? – засмеялся виконт. Он приподнялся – вздохнул и вытянул платок из кармана. – Мой друг, не усложняй словами, – посоветовал он удивлённому юноше, вытирая уголок его губ.       А потом поцеловал их. Да, он любил поддаваться мимолётным порывам. Отчего нет?       – Пойдём вниз, – предложил он Альфреду. – Мне кажется, нас всё ещё ждут.