Котёночек

      Граф дошёл до зимнего сада не торопясь. Он вообще не любил спешки. В руке у него была ваза с виноградом.       Отчего бы и нет?       Вампиры не нуждаются в обычной человеческой пище, чтобы утолить голод: голод у них другой. Вся еда становится просто лакомством: чувствовать вкус, ощущать во рту… сочную мякоть того же винограда, к примеру. Классическая наука о вампирах утверждает, что они не чувствуют ничего; вампиры же знают о себе, что они очень чувственны.       И что не скованная моралью чувственность может быть очень утончённой.       Когда граф отворил дверь, Людвиг фон Виттельсбах, как он представился Альфреду, смотрел на горящую свечу. Она была здесь всего одна и не сказать, чтобы ярко освещала кабинет, но вампиры очень даже неплохо видят и в полной темноте.       А ещё у них очень хороший слух – конечно, не в те моменты, когда, подчинившись привычке, они полностью отстраняются от окружающего мира, выпрямившись и положив руки на колени. «Родительская муштра и телесные наказания чуть что, – отметил про себя граф. – В этом теле нет ни одного мускула, который не был бы постоянно напряжён или не ожидал бы того момента, когда ему предстоит напрячься до предела… вот так!»       Он со стуком опустил вазу на стол. Бывший король Баварии встрепенулся и ещё больше выпрямился; синие глаза сверкнули из-под нахмуренных бровей… а потом выражение его лица смягчилось, стало просто удивлённым.       – Когда вы вошли? – спросил он.       – Разумеется, только что, – ответил граф. – А вы выглядите лучше, чем когда сбежали из зала. Прогулка по замку пошла вам на пользу. Не говорю уж про кровь фройляйн Шагал. Да, и ведь теперь вам есть с кем танцевать. Никто не принуждает вас подавать руку извращённому существу, как вы сказали, никто не принуждает вас потворствовать этой мерзости, никто… – он склонил голову. – Что вы ещё говорили?       – Я пришёл сюда затем, чтобы вы простили меня.       – Вот как! – удивлённым тоном произнёс граф. На самом деле, после разговора с сыном он был сравнительно готов к тому, что услышит. – Прикажете мне вас простить?       – Попрошу.       Нервозность так и сквозила в его голосе, делая его натянутым. Что ж, если подумать, глупо было ожидать, что их беседа будет простой.       – В самом деле? – спросил граф. – Дадите мне выбор? Вы меня удивляете, Людвиг. Где это вы потеряли корону?       – Она ни к чему мне больше. Я теперь не король.       – Да, вы меня всё больше удивляете! – старший фон Кролок забрал виноград и сел на диван, с Людвигом рядом. – И что же, вы готовы научиться просить? Повиноваться? Отвечать за содеянное не перед неким условно единым народом, а перед самим собой? Последнее может оказаться для вас особенно трудным.       – Вы считаете, что я этого не умею?       – Я считаю, что едва ли вам очень часто приходилось это делать. Вы оглядывались на ваше представление о ваших подданных, на понятие блага государства, на министров…       – Нет.       – … на бога, – не остановившись, продолжал граф. – И замечал это даже я, ещё не зная вас. Думаю, вам следует знать правду: с той самой ночи, как я передал вам через Герберта приглашение приехать сюда, единственное, чего я хотел – помочь вам в том, чего вам так не хватало. Да, поначалу это бывает больно, но в итоге я не знаю никого, кому бы не нравилось.       Людвиг изменился в лице:       – Вы говорите мне о…       – О свободе, – граф отщипнул виноградину и отправил её в рот. – М! Он сладкий, попробуйте. Раз уж вы согласны, что больше не король, то вольны поесть винограда вместе со мной.       Бывший король отодвинулся:       – Пожалуй, я откажусь.       – Да будет вам. Успокойтесь, – граф настойчиво придвинулся ближе к нему, – то, чего вы так страшитесь, не перейдёт на вас через виноград. Ешьте, я знаю, вы любите сладкое.       – Амадеус!       – И не кричите: наши друзья могут подумать дурное. Съешьте несколько ягод, примите моё угощение, и я вас прощу. Нет! – граф оттолкнул его руку от вазы, стоявшей у него на коленях, и сам отщипнул ещё одну виноградину. – Откройте рот.       Людвиг поднялся с места:       – Вы позволяете себе!..       – Поквитаться с вами, позволить вам заслужить моё прощение и заодно – научиться прислушиваться к чужим желаниям, что подобает уметь не только тем, кто не король. Безумно многое, как видите. Так что сядьте и откройте рот, – граф взглядом указал ему на место рядом с собой. – Да, вполне можете смотреть на меня волком: люблю кормить их с руки.       Людвиг и правда выглядел очень рассерженным. Граф вложил ему в рот виноградину, коснувшись пальцами его нижней губы. Он ощутил, как дрожь пробирает его собеседника с головы до ног. Дрожь отвращения? Фон Кролок заглянул в синие глаза бывшего монарха: их пристальный взор горел благородной яростью… как бурно! Впору оскалить клыки и устрашающе зашипеть! Однако Людвиг не сделал ни того, ни другого. Он выглядел, может быть, более человечным, чем всегда: заметная испарина проступила у него на лбу, по линии тёмных кудрей.       – Вам страшно быть со мной наедине, потому что мне нравятся мужчины? – спросил граф. – Считаете, что это так многое меняет? Вспомните тот вечер, когда я вышел встречать вас. Вспомните, как вы смотрели на меня!       – Нет… не могу вспомнить.       – Потом вы упали в обморок.       – Обморок я помню.       – Что-то вы слишком нервны. Слишком разговорчивы, – граф ловко вложил ему в рот ещё одну виноградину. – А как очнулись, припоминаете? Знаете, я всё смотрел на вас и ждал, когда же вы обо всём догадаетесь и придётся, может быть, загипнотизировать вас. Гипнозу вы, несмотря на всю вашу неуступчивость, на то, что ваш разум даже для меня загадка – а ведь я обратил вас! – вполне себе поддаётесь… Или же это просто моя власть вас не страшит? Вы доверяете мне?       – Амадеус…       – Вы хотите уйти?       Людвиг прямо-таки страдальчески вздохнул. Потом сказал:       – И всё-таки вы невыносимы, Амадеус.       – Да, – согласился граф, отщипывая ещё одну ягоду, – боюсь, это всеобщий недостаток, развитый в большей или меньшей степени – один из многих. Откройте рот… и не отодвигайтесь далеко: смотрите, я снова до вас тянусь, – он с укором в голосе придвинулся ближе, так, что его колено соприкоснулось с коленом Людвига. – Не отодвигайтесь, – улыбнувшись, повторил граф, – хоть меня и называли страшным человеком, не так уж я и страшен, как может показаться, – он успокаивающе коснулся колена своего собеседника. Тот вздрогнул и как-то неуловимо шевельнулся в сторону. – Я вам так неприятен? Для чего же вы сюда пришли?       Он улыбнулся: их разница в росте вносила в ситуацию определённую пикантность. Глаза Людвига находились выше уровня его глаз, так что приходилось смотреть на него немного вверх. И можно было наблюдать в подробностях всё: смущение, смятение, гнев, который иначе, отвернувшись, его неуступчивый, взволнованный собеседник мог бы скрыть. Однако молчание затягивалось… Граф нервно побарабанил пальцами по колену. Ах вот так!       – Молчите? – произнёс он. – Молчите, потому что боитесь оскорбить меня и предпочитаете дать ложную надежду, ваше величество? И я-то ещё невыносим!       – Амадеус, вы… да подождите! – Людвиг вскочил с места вслед за ним. Поздно! Граф ускользнул от него – Людвигу осталось только наблюдать, как под потолком повисла, укутавшись крыльями, большая летучая мышь. Вне пределов досягаемости, конечно же. Как отреагировал бывший монарх, граф не видел – но если судить по звуку, он натолкнулся на стол и чуть не превратил тот в груду обломков. – Нет, вы не только невыносимы – вы ещё и абсолютно бессовестны! Что вы предлагаете мне?       Диван скрипнул – Людвиг опустился обратно в совершенном, судя по всему, отчаянии. Граф тоже перестал притворяться оригинальным элементом декора и спланировал с потолка, преображаясь на лету.       – Меньше, чем вы заслуживаете, – произнёс он, останавливаясь за спиной у Людвига, прячущего лицо в ладонях, – не сомневаюсь. И не настаиваю. Вы можете отказаться.       – Не могу! – Людвиг обернулся к нему, глядя на него полными страдания глазами. – Неужели вы не понимаете меня?       – Ну почему же! Вы пришли сюда в надежде просто поговорить, побыть возле меня, мучаясь ровно теми же желаниями, что и сейчас, но под прикрытием дружеской беседы. А потом снова бросать на меня взгляды, думая, что я их не замечаю, танцевать с моим сыном, всё время оборачиваясь на меня… из зала, правда, вы сегодня сбежали в первый раз. Это ново! Не смогли находиться там без пары? Что ж, тем более охотно уступаю вам фройляйн Шагал. Конечно, она не знатная дама, но ведь и вы больше не король – есть в этом что-то из сказок, не находите? – спросил он. И вздохнул: – Да будь я трижды проклят! Ну почему, почему вы смотрите на меня так, будто я только что выстрелил вам в сердце? Потому что я разгадал ваши намерения? Да ещё с первой нашей встречи я был уверен, что на правильном пути! Только отбивались вы тогда куда как убедительнее, и я решил повременить… Всё ещё не готовы сделать шаг навстречу? Хорошо, у вас впереди целая вечность… и мне тоже некуда спешить.       – Вы ставите меня в безвыходное положение…       – Неправда, – граф уставился на свои ногти, – есть у вас выход, и не один…       – Но я не могу!       – Сказать «поцелуйте меня, Амадеус»? Да будет вам, это же проще простого! Имя это презренное я, правда, терпеть не могу, потому что любить меня, выходит, некому*, – но вас люблю.       Людвиг приподнял брови:       – Вы…       – А вы думали, что-то ещё может меня заставить кружить возле вас столько лет? И потом… а вы? Нет?       Людвиг опустил глаза.       – Амадеус, – произнёс он дрогнувшим голосом, – поцелуйте меня.       Граф закатил глаза.       – Ладно, – сказал он, – уговорили.       Он отстегнул тяжёлый плащ, сбросил его на спинку дивана и, чувствуя себя легче килограммов на двадцать, склонился к Людвигу и приподнял его лицо за подбородок:       – Если бы кто-то из ваших подданных посмел совершить подобное, что бы вы сделали?       И, не дожидаясь ответа, поцеловал приоткрывшиеся губы своего собеседника. Первые несколько секунд продолжалось только это… Потом Людвиг решился на объятья. Поначалу движение его рук было очень неуверенным, зато после… Граф удивлённо оторвался от него:       – Надо же, – сказал он, – вы это умеете!       Людвиг кивнул:       – Да, – отозвался он, слегка задыхаясь, – да… только это.       – Ничего, – улыбнулся ему граф, – это уже хорошо. Я в вас верю.       И поцеловал его опять, ероша на затылке его непослушные вьющиеся волосы. «Сейчас, ваше величество, – подумал он, придерживая другой рукой голову Людвига, гладя его лицо и невольно вздрагивая, потому что скользнувшая по спине ладонь на мгновение выбила его из колеи, – сейчас мы заодно излечим все ваши приступы. Раз и навсегда»...

***

      Герберт поступил так, как ему велел отец.       То есть он вернулся к гостям, проследил за тем, чтобы профессора отнесли в тёмное место полежать (Альфред не мог на это смотреть и предпочёл отвернуться – хоть куда, так ему было стыдно, страшно и неловко), а потом похлопал в ладоши кому-то наверху и сердито объявил, чтобы все продолжали танцевать. Зазвучала музыка. Альфред поднял глаза и увидел на хорах целый оркестр – с инструментами, с дирижёром! Всего, наверное, не меньше дюжины вампиров, и все одеты в чёрное.       – Папин оркестр, – сообщил Герберт, притягивая его к себе за руку и просовывая её себе под локоть. – Этот танец мы пока пропустим… давай я расскажу тебе кое-что. Мы все очень разные, и хотя это не очевидно, это так. Отец – самый главный, его уважают, его боятся, ему подчиняются. Все, кого ты видишь – ну кроме меня – принесли ему вассальную клятву и прядь своих волос в знак повиновения. А знаешь, зачем? Затем, чтобы если кто-то взбунтуется против его воли, отцу не понадобилось искать его и вбивать кол ему в сердце. Он просто бросит прядь в огонь.       – В огонь?       – Да, Альфред, в огонь. И тогда – знаешь, что будет? – возможно, мы увидим красивый огненный фонтан, если будем где-то недалеко. Однажды такое случилось… Конечно, ты понимаешь, что если, например, я случайно смахну в камин несколько твоих волосков, не будет ничего. Для этого нужно иметь необыкновенный талант к чёрной магии, а у меня его нет. Но ты не бойся: на самом деле отец очень добрый. Он не прощает только тех, кто всерьёз угрожает ему и может навредить. С тобой ничего не случится.       – А… профессор? – спросил Альфред.       – И с ним тоже. Ну?       – Что «ну»?       – Давай, спроси про Сару, – предложил Герберт. – Ты же хочешь, я знаю.       – А ты злишься, – пробормотал Альфред. – Я чувствую…       И прижался к Герберту – чтобы ощутить напряжённые от гнева мышцы, чтобы даже перетряхнуло, чтобы сами собой закрылись глаза… Виконт накрыл его руку своей:       – Chéri?..       – Научи меня танцевать, – прошептал Альфред, млея от охватившего его чувства. – Я хочу… научи!       И испугался звучания собственного голоса: слишком… слишком! Так нельзя! Он открыл глаза: ну вот, и Герберт выглядел удивлённым… даже Герберт! В панике юноша перевёл взгляд на танцующих гостей… те смотрели на него в ответ. И если не слышали, то видели наверняка всё! Альфред тотчас же отпрянул: он и сбежал бы, если б мог, и за Герберта бы спрятался, если можно… Виконт его удержал.       – Тише-тише, помнёшь пёрышки! Что случилось?       – Н-не знаю… – зажмурился Альфред. – Все так смотрят…       – Пусть завидуют! – Герберт потянул его к себе. – Мы идём танцевать.       – Танцевать? Я же ещё не умею!       – Так ты ведь уже попросил! Я научу. Просто доверься мне и повторяй за мной… это нетрудно! Ну же, не упрямься! И не будь таким серьёзным: улыбнись, – Герберт проводил обучение на ходу. И хотя Альфред прекрасно всё понимал, легче ему всё никак не становилось! И ведь правда лучше было бы сбежать, но он ведь обещал танец! Лучше бы что-то другое пообещал… да он даже знал, что. Легче было бы!       – Подними подбородок и опусти взгляд, – советовал Герберт тем временем. – Альфред? Посмотри на меня.       «Как это я посмотрю, опустив глаза?» – хотел возмутиться юноша, но тут… встретился взглядом с Гербертом, а потом в его голове что-то щёлкнуло. Как карабин на снаряжении альпиниста…       «Я в твоих мыслях, сладенький мой, не бойся. Будем с тобой танцевать!»       «Но я же… подожди!» – взмолился Альфред, однако волна обвила его сознание… мягкая, как руки Герберта. И тогда Альфред всё понял…       Запутаться в юбках и упасть ему не дадут.       Их движения в танце, неспешные и плавные, зеркально повторяли друг друга – если подумать, тут и без помощи можно было справиться. Но Герберт помогал… не чувствовать чудовищного напряжения, не замечать посторонних глаз.       – Чудесно, – шептал он, поворачивая Альфреда, – всё хорошо, это не страшно… смотри на меня! А теперь подними руку… да, мы их скрестим, давай ещё раз повернёмся, а теперь иди ко мне…       «И правда, – думал Альфред, – совсем не трудно…»       – А теперь ты должен уделить внимание всем кавалерам.       – Что?!       – Не бойся, я тебя подхвачу! – Герберт поклонился, послал ему воздушный поцелуй, и тут Альфреда потянули за руку, а потом кто-то ещё, и ещё, и шляпа с широкими полями на мгновение закрыла ему обзор, – а потом он увидел ещё одну, высокую, с пряжкой, по моде, наверное, семнадцатого века. Из-под её полей и из-под густых тёмных бровей на Альфреда уставились серые глаза скучающего, если судить по виду, блондина… Юноше стало страшно. Тем более что блондин потянул его к себе и всё как-то вдруг померкло… но не до конца. Альфред почувствовал рывок – а вот теперь всё потемнело совсем.

***

      Граф дёрнулся так резко, как будто ему прострелило поясницу. Людвиг под ним вскрикнул, уткнулся в подушку, так отчаянно выпятив ягодицы… Граф выругался про себя: не мог же он всё бросить! Не в такой момент! Они уже и так порядком измучили друг друга, а тут…       Что ж за ночь-то такая?!       Он потянул любовника за собой, заваливая в большей степени на себя, чем на бок:       – Так лучше.       И овладел им заново, стараясь быть как можно более осторожным. Людвиг издал тяжёлый мученический вздох – что ж, граф и с этим смирился. Да, тело в его объятьях сейчас было напряжённым, а мужская плоть под рукой – вялой, безвольной, но он всё ещё ласкал своего неуступчивого любовника, всё ещё целовал его в затылок, в плечо, шёпотом уговаривал расслабиться, удовлетворял его и да, продолжал, как бы это сказать, любить физически, не встречая ровно никакого сопротивления. Слишком много хороших знаков. Больше, чем плохих.       И действительно: по мере того, как он отбрасывал осторожность и позволял себе двигаться всё глубже, быстрее, чаще, Людвиг всё больше ослабевал. Он кусал губы, запрокидывал голову, вообще всем телом пытался прижаться к графу – и стонал от отчаяния.       – Пожалуйста, не надо, хватит… – шептал он – а граф всё восхитительнее ощущал его тело – испарину, дрожь, тугой и горячий зад, пульсирующий от притока крови мужской орган в своей ладони.       – Нет, – шептал он в ответ поэтому. – Не сопротивляйся, отдайся, доверься мне.       Он заметил, что слово «отдайся» Людвигу нравится. Король, мечтающий о мужчинах…       Он задвигался ещё быстрее – так, что диван заскрипел, словно угрожая вот-вот развалиться. «Пусть, – стиснув зубы, подумал его сиятельство, – этой рухляди давно пора в печку, а вот он – вот он мне важнее». Стоны его любовника и правда перешли в крики – а потом прекратились совсем. Он запрокинул голову, приоткрыл рот, его глаза были закрыты…       – Давайте, – выдохнул граф, убыстряя и ласки тоже, – кончайте, ваше величество.       Людвиг шевельнулся:       – Как же я вас!.. – он не смог договорить: наслаждение сразило его на полуслове. Граф застонал и уткнулся ему в плечо, теряясь в бесконечных содроганиях и вздохах, мучительных объятьях и хватке длинных пальцев, сомкнувшихся на его запястье. Дольше и сильнее всего он чувствовал именно их.       Потом отошло, отпустило. Людвиг лежал зажмурившись, ни жив ни мёртв… Граф развернул его к себе и поцеловал, размыкая языком сперва очень неуступчивые, но уже через мгновение поддавшиеся его напору губы. Проведя за приятным занятием ещё несколько минут, фон Кролок потянул за край свой валявшийся неподалёку плащ и достал носовой платок из потайного кармана. Тот был уже в крови, ну теперь и вот… хорошо ночь прошла! Людвиг смутился происходящего, попытался отодвинуться; граф укрыл его плащом:       – Ничего не произошло. Ничего плохого не случилось. Ничего отвратительного тоже… – он швырнул смятый платок за диван. – И никто не узнает ни единой подробности, клянусь.       – И ты не жалеешь? – спросил Людвиг.       – Я жалею только тебя, потому что совсем замучил, – граф вздохнул. – Но всё могло быть намного хуже, уж я-то знаю! В любом случае, нам обоим нужен отдых.       Он приготовился немного подремать, но бывший король Баварии (бывший король-девственник, с ехидцей подумал граф), напротив, приподнялся на локте и тревожно уставился куда-то в темноту.       – Что-то случилось, – сказал он. – Я чувствую...       – А, уже ничего, – расслабленно отозвался граф. – Альфред – ты должен был видеть его с моим сыном – едва не попал в беду, так что Герберту пришлось выбирать, поступить ему как дворянину, который строго следует всем предписаниям этикета, или как мужчине, который защищает свою… ну пусть даже и не совсем даму. Зная его, ты наверняка догадываешься…       – Он вызвал кого-то на поединок?       – Скорее, слегка подправил нашему голландскому другу челюсть, а потом запаниковал. Не могу сказать, что одобряю его поступок целиком и полностью…       – Действительно?       – Да. Паниковать я бы не стал.       Людвиг засмеялся. Потом сказал:       – Герберту сейчас, может быть, нужна помощь…       – Нужна, – согласился граф, – но, хвала Люциферу, не моя. Так что закрой глаза и не борись со сном. До рассвета я тебя разбужу: мне действительно нужно заглянуть к сыну, но позже.       – Амадеус…       – Что?       – Ты никогда не думал немного осовременить замок?       – Думал, когда узнал, что приглашаю не только короля, но ещё и прекрасного архитектора. Однако если архитектор не научится спать со мной, я ему свой замок не доверю.       – Ты как будто предлагаешь мне покровительство.       – Мы начнём заниматься проектом со следующей ночи, если ты останешься со мной.       Людвиг вздохнул:       – Я бы остался и без этого, Амадеус…       Он вздохнул опять – глубоко, расслабленно, – потом ещё раз. Как море. Потом заснул. Граф неслышно усмехнулся, прошептал: «Ну ещё бы ты не остался!» – легко поцеловал его в плечо и закрыл глаза. Собой он был доволен, любовником доволен ещё больше… а Герберт умеет вовремя о себе напомнить. Как всегда.       Надо будет проведать их с Альфредом под утро, не раньше. Пусть пока разбираются друг с дружкой. Им не повредит...       – Приказал бы содрать кожу живьём, – вдруг услышал он и удивлённо открыл глаза. – Ты спросил меня, что я приказал бы сделать, если бы кто-то из моих подданных дерзнул посягнуть на меня, – пояснил Людвиг. – Я приказал бы содрать с него кожу живьём.       – А! – сказал граф. – Какая прелесть.       – Но это же не значит, что я позволил бы исполнить приговор! Я бы его помиловал…       – Нет, – вздохнул фон Кролок, – только не меня.       – Почему?       – Потому что ты не успевал бы выносить мне приговоры.       – Ну нет! Тебе бы, как особо опасному бунтовщику, я бы построил отдельную тюрьму и приходил бы вести с тобой спасительные беседы… скажем, по четвергам. Мы были бы наедине, ты был бы закован в цепи… я мог бы хотя бы вдоволь говорить с тобой и смотреть на тебя, не опасаясь того, что может случиться дальше. Конечно, когда бы я уходил, не было бы никаких цепей, тюремщиков и решёток, никогда… – он вздохнул, опять засыпая. Граф улыбнулся:       – Однажды я бы всё равно выбрался из цепей и вонзил бы зубы в твою шею, чтобы избавить тебя от тягот и ужасов смертной жизни, мой король… Спи, – прошептал он. – Потом я тебя разбужу.       Под звуки его голоса Людвиг действительно заснул. Он слишком устал.

***

      – Папа меня убьёт, папа меня убьёт, папа меня убьёт…       Альфред очнулся именно под эти слова, которые Герберт повторял совсем рядом… а где? Юноша потянулся, чувствуя себя совсем деревянным. Осознал, что лежит на кровати, на жутко мягкой перине… и всё ещё в платье. Зато с него сняли чулки и башмаки: холодок пробегал по пяткам. А ещё корсаж ослабили…       Он сел, слегка пошатываясь и всё ещё не открывая глаз, как сомнамбула. Веки были тяжёлые-тяжёлые, и голова...       – Папа меня… ах! – Герберт вскрикнул и с грохотом вскочил с места. – Альфред, птенчик мой, любовь моя, ты в порядке?       – Да, кажется… – слабо пробормотал юноша, открыл глаза – и ужаснулся, различив на скуле Герберта хорошую такую свежую ссадину. – Кто это сделал? – спросил он. – Неужели из-за меня?!       Это уже потом он заметил, что волосы виконта растрёпаны, а сам он в халате и ненакрашенный. Это уже потом он разглядел кровать под пышным балдахином и валяющийся на полу стул. Кровоточившая ссадина слишком напугала его в первую секунду. Хотя казалось бы, что такое для вампира ссадина?       – Нет, всё только из-за меня! – возразил Герберт с отчаянием в голосе. – Я, я один виноват: нельзя заниматься этим на глазах у других…       Альфред соображал недолго:       – Танцевать?       – Трогать твой разум… в присутствии всяких проходимцев это может быть опасно, а я тебя не предупредил! Мой глупый каприз… – Герберт прислонил ладонь ко лбу. – Альфред, милый, если можешь, прости меня. Я так хотел потанцевать с тобой… так, что даже подверг опасности!       – Но что случилось?       Герберт вздохнул:       – Тот, с кем ты танцевал последним, попытался подчинить тебя, и когда я это увидел… ох, даже не помню, как это случилось… я растолкал гостей, вырвал тебя у него из рук и ударил его кулаком в лицо!       Ой-ой… Юноша перевёл взгляд на его руки: и правда, костяшки пальцев были сбиты. Мысль о том, что виконт с кем-то из-за него подрался, да ещё и на глазах у целой толпы, приводила его в трепет.       – А потом? – спросил он.       – Он ударил меня, мы сцепились… примчалась очень злая Эржбета – она его создательница, – скрутила его разум, а меня оттащил тот русский князь… не помню его фамилию, но вроде бы она как-то связана с темнотой. Мой костюм погиб, Бал испорчен, я затеял драку, подверг опасности тебя… отец меня убьёт!       – Но ты ведь ни в чём не виноват! Ты защищал меня…       – Правда? Ой, и почему же мне пришлось это делать?       – Но это он ужасно поступил, а не ты! Мне понравилось танцевать с тобой… – Альфред смутился. – Мне всё понравилось. И спасибо, что ты меня не бросил…       – Ох, chéri, это мой долг – защищать тебя… – Герберт тоже смутился, опустил глаза, поигрывая поясом халата. Халат был фиолетовый и шёлковый, пояс тоже; а ещё Альфред увидел колено виконта, обтянутое очень знакомым лавандовым шёлком… «Брюки надел, а верх под халатом не смотрелся», – догадался юноша, чувствуя… странное любопытство: а как Герберт выглядит без халата? Ну и, может быть, без… ох, попадёт ему за такие мысли!       Впрочем, Герберт в его мысли не вторгался: его достаточно мучили свои:       – Долг! – воскликнул он. – Ах, долг… Потому-то, конечно, я и привёл тебя, такого чистого, невинного, неопытного в стаю голодных вампиров! Как будто не знал, что это сведёт с ума их всех и заставит желать тебя! Завладеть тобой таким… Даже твоя Сара так посмотрела на меня, как будто назвала ничтожеством!       Сердце Альфреда билось, кажется, лениво и неохотно, но даже теперь он почувствовал, как оно пропустило удар:       – Сара всё видела?!       – Конечно видела: она же теперь с Эржбетой. Боюсь, теперь нам долгое время придётся наслаждаться обществом их обеих и ещё Дельфины: твоя Сара нашла сразу двух покровительниц, которые позаботятся о ней не в пример лучше, чем отец. И не в пример лучше, чем я о тебе… прости меня, Альфред…       – Н-не надо, – Альфред помотал головой, – Герберт, не надо! Ты меня всё-таки спас, а не убеждал остаться в замке, полном вампиров, даже прекрасно зная, что мне грозит… Так Сара просто посмотрела и ушла? Просто? И совсем ничего не сказала.       – Посмотрела и ушла, – печально улыбнувшись, повторил Герберт с какой-то необыкновенной, тронувшей Альфреда мелодичностью. – И совсем ничего не сказала… Я же говорил тебе, Альфред, что ты ей совершенно не нужен. А ты всё надеялся, надеялся… да?       – Нет, я не… – Альфред сжался, чувствуя, как его начинает трясти. – Я смирился, я уже смирился, я просто… ну не могло же ей быть настолько всё равно! Я ведь так хотел её спасти!       Герберт не ответил – он плавным, грациозным движением поднялся с постели. Такой похожий на отца… «Прекрасно, – с ужасом подумал Альфред, – сейчас я потеряю и его тоже...» В этот момент виконт застыл и резко обернулся.       – Не надо, – произнёс он почти угрожающим тоном, – вот просто не надо, Альфред, терять и меня тоже!       – Герберт, – юноша почувствовал, как у него падает голос, – Герберт, пожалуйста, подожди…       По лицу виконта пробежала странная, непонятная Альфреду судорога.       – Пожалуйста? – изумлённо рассмеявшись, воскликнул он. – Ах, пожалуйста! Пожалуйста... – полушёпотом повторил он на ходу.       «Всё в порядке, – попытался успокоить сам себя Альфред, когда хлопнула дверь, – всё в порядке… Он рисковал из-за меня, он имеет право злиться… мной тоже, конечно, рисковал, но он ведь не хотел...»       Мысли выходили какими-то воспалёнными, словно у него горело в голове… Альфред лёг на бок, подобрал к животу колени, обхватил себя руками. В голове горело, а он дрожал.       У него просто не получалось согреться.

***

      Герберт никак не мог успокоиться. Он метался из угла в угол по гардеробной… на его счастье, здесь было не так много мебели, чтобы он на каждом шагу опрокидывал её. Один раз он запнулся о пуфик и больно ударился коленом, но это так…       Альфред! Как мог! Как посмел! И это после всего, что Герберт для него сделал! После того, как – ужас! – затеял драку в бальном зале! О чём же стоит думать? Ну конечно – о Саре!       Он рухнул на пуфик и, не зная, что делать дальше, сгорбился, зарылся пальцами в растрёпанные волосы. Нелюбимый, несчастный, жалкий!       Он и ещё кое-что чувствовал через стену: Альфреду плохо.       «Да! Зато мне-то как хорошо!»       Ему плохо. Его знобит. Ему нужно помочь. Потому что если он решится выйти из спальни такой, брошенный, несчастный и почти совсем раздетый, его подберут с радостью – кто угодно, хоть этот же самый паршивый художник, который уже пытался забрать его.       «И пусть забирает! Если ему так нужен кто угодно, пусть это и будет кто угодно, только не я!»       Герберт запрокинул голову, уставившись в потолок. Он бессовестно себя обманывал… Впрочем, его страхи тоже его обманывали: Альфред и не собирался никуда уходить. Более того, виконт был уверен, что он и пролежит так, свернувшись калачиком в его постели, хоть до скончания света… если только не вышвырнуть его.       А чтобы вышвырнуть, нужно выйти из комнаты, посмотреть в его испуганные, с затаённой надеждой глаза… «Милый, хороший, сладкий мальчик! – подумал Герберт, пытаясь свыкнуться с болезненной теснотой в груди. – Что же ты так мучаешь меня? Или что же я сам так себя мучаю...»       Он поднялся с места: сидеть и ждать неведомо чего было выше его сил… Так уж и быть! Он открыл дверь в спальню: Альфред сидел на краю кровати и… Тут юноша вдруг испуганно обернулся и что-то выронил из рук. Герберт махнул прямо через кровать: ловить!       Он чуть не сбил прикроватный столик, ударился коленом о столбик кровати, но поймал! Поймал… флакончик с апельсиновым маслом?!       – Я… я только п-п-посмотреть, – вымолвил Альфред в своё оправдание. Виконту сразу захотелось удариться ещё лбом. Об пол. И, желательно, потерять сознание… «Papa!!!» – взвыл он про себя.       Потому что первое, что он увидел, когда принёс бесчувственного Альфреда в комнату, был именно этот самый треклятый флакончик с маслом. Он стоял на столике у кровати вместе с двумя бокалами и бутылкой шампанского в ведёрке со льдом. Не хватало только карточки с гордым отцовским почерком:       «Ты же знаешь, я всё предусмотрел».       О-о-о… Герберту хотелось завыть и тогда: «Papa!!! Так нельзя, это ужасно! Ещё бы постель лепестками роз усыпал! Нельзя же вот так открыто…»       Но как оказалось, с Альфредом – можно.       – Что это? – спросил он Герберта теперь, рассматривая флакончик у него в руках. Отец говорил, и не раз, что новообращённые вампиры – как дети, в восторге от всего блестящего. Вероятно, это и привлекло Альфреда – переливы оранжевой субстанции в тонких гранях хрусталя.       – Апельсиновое масло, – отозвался виконт почти сквозь зубы.       – А… зачем?       – Можно капнуть в шампанское. Для вкуса.       – Да? Ого...       «Ах, знал бы ты, какое “да” и “ого” может быть, если капнуть кое-куда ещё!» – в сердцах подумал Герберт. Он на себя злился. Пришёл утешать Альфреда – а в итоге стал доблестным спасителем флакончика, который просто не нужен! Не так-то уж и нуждался Альфред в его утешениях! Или… Он покосился на юношу: тот сидел опустив голову, плечи у него поникли… такой потерянный! «Ой, ну ещё бы! – подумал виконт. – Нас обратили, совратили и опозорили, мы укусили своего учителя – ой, что же теперь делать? – девица, за которой мы бегали, нас бросила, а относительно мужчин мы не то чтобы очень возражали, но всё же! – он положил руку Альфреду на колено; тот взглянул ошарашенно. – Что же теперь нам, таким несчастным, делать?»       – Я обещал тебе вино, – произнёс он вслух. Альфред вдруг покраснел. Что ещё у него за мысли? Герберт чувствовал искушение: отодвинуть слабую преграду между ними, заглянуть за шторку… увидеть Альфреда во всей красе. Хотя ведь это он ещё успеет… Пусть сладенький лучше говорит, а то разучится. – Ты ведь выпьешь немного со мной?       – Ах… д-да, хорошо, – отозвался Альфред: Герберт плавно переместил руку ему на бедро, и неудивительно, конечно, что волнение в его голосе взяло верх. – Только я не…       – Что? Не пил шампанского? Да это ничего! – успокоил его Герберт. – Я тебя научу… – «Жаль, руку придётся убрать: ты так славно напрягаешься, как будто тебе – ну конечно же! – нравится только Сара. Ведь она бы охотно вот так касалась тебя...» Он ещё раз погладил бедро юноши, отчего тот зажмурился, – и убрал руку. – Я открою шампанское.       Ковёр бы не залить! А впрочем, ничего, ничего… Герберт ловко управился с бутылкой и бокалами, один отдал Альфреду, второй взял себе. Он не стал предлагать тоста – просто глотнул немного, не спуская глаз с юноши; тот сделал большой глоток, поперхнулся, облил платье и закашлялся.       – Там пузырьки, осторожно! – запоздало предупредил Герберт. Ну что, не всё же ему костюм портить! Альфред взглянул почти обиженно. – Ничего-ничего, просто будь осторожнее… chéri.       Не то чтобы он был настроен мстить… нет, совсем нет! Иначе следующий вопрос он бы задал не дожидаясь, под руку:       – Что ты хочешь делать дальше?       Впрочем, Альфред и так чуть не уронил бокал:       – Ты хочешь, чтобы я ушёл?       – Ох, ну да, да, конечно! – Герберт закивал. – Потому-то ты и здесь. Чего я хочу, я знаю, а вот ты?       – Что я?!       – Ты очаровательно паникуешь на пустом месте, мой птенчик, – улыбнулся Герберт. – Так ты не решил или не хочешь говорить? Например, ты мог бы попробовать ещё раз поговорить с Сарой…       Альфред помотал головой:       – Не хочу.       – Тогда чего же ты хочешь? Знаешь, я могу поговорить с кем-нибудь насчёт тебя. Возможно, кто-нибудь захочет взять тебя под своё покровительство…       Альфред взглянул на него так, что Герберт даже содрогнулся. «Ах, сладенький! – подумал он. – Тут-то я тебя и убил!»       – Хорошо! – он придвинулся к своему прелестному созданию ближе, отобрал у него бокал и поставил на столик: ещё постель зальёт. – Тогда почему я?       – Н-не знаю… – у Альфреда были несчастные глаза, но виконт чувствовал, как от этой неожиданной близости его ведёт в сторону… Ох, вот теперь и у него самого начинают дрожать руки. Какой позор! – Только это не из-за Сары, Сара ни при чём… даже если б она обо мне вспомнила, вряд ли я бы про тебя забыл. И однажды мы с тобой… ну не знаю, – он вдруг рассмеялся, – остались бы где-нибудь вдвоём… мы бы ведь остались, правда? – он заглянул виконту в глаза. – Только не говори, что нет…       – Так я тебе всё-таки нравлюсь, Альфред? – Герберт старался говорить как можно более ровным голосом, чтобы это не звучало как со сцены: «Ах, решайте же судьбу мою несчастную!» Если говорить откровенно, младший фон Кролок дешёвых сантиментов на дух не переносил… Альфред кивнул.       – Да, – сказал он, – да, и это… знаешь, это очень странно…       «Да ничего не странно, душечка, – отстранённо подумал виконт, – просто кое-кого унесло с полбокала шампанского...»       – Просто сначала, когда я только тебя увидел, – продолжал Альфред, – ты мне… ну… совсем не понравился. Я подумал, что ты… ну... – он зажмурился.       – Что «ну»? – с подозрением переспросил Герберт. – Скажи. Альфред, сейчас же скажи! Не заставляй меня вламываться к тебе в голову!       – Некрасивый! – оглушительно выпалил Альфред – виконт даже отшатнулся. – И даже хуже… Но при этом мне хотелось всё время смотреть на тебя, как будто я сам себе не верил, и… а потом ты мне приснился.       – Я тебе?       – Да, там ещё был твой отец, Сара, Магда, другие вампиры, а меня укусил твой отец, потом мы вместе кусали Сару, но это не важно. Ты наклонился ко мне или задел меня плащом, когда уходил… – Альфред покраснел. – Я проснулся, и если бы Куколь меня не напугал, мне было бы очень стыдно перед профессором, потому что…       – Потому что твой профессор увидел бы, что за колышек навострил на вампиров его хорошенький ассистент? – Герберт облизнулся. Альфред всё равно опустил глаза и подавленно закивал – так ему было стыдно. – Значит, тебе всё-таки нравятся мужчины?       – Н-не знаю… никогда об этом не думал. Это плохо? Мне ты нравишься… – он поднял глаза.       «Нужно выпить ещё, – подумал виконт. – Мне. Ему явно хватит...»       – Сколько тебе лет? – спросил он.       – Двадцать один! – с облегчением выдохнул Альфред. Ну да, на этот вопрос ответ он знал… хотя нет, тут же смутился: – Почти… Теперь, наверное, уже не будет считаться?       – Что? Ах, ты про это… да понятия не имею, честно говоря. Я бы всё равно дал лет восемнадцать… не обижайся только, – Герберт поправил волосы. – Ох, как бы тебе это сказать, я так волнуюсь…       – Я тебе тоже нравлюсь?       – И даже больше, но дело не только в этом. Я просто хочу знать, с какого момента начал нравиться тебе настолько, что теперь ты готов даже сказать мне об этом… пусть это будет мой каприз, – Герберт искоса взглянул на него. Альфред опустил глаза.       – Ну... когда я упал и ты ко мне наклонился… – мало того – он ещё и отвернуться попытался! Виконт приподнял его лицо за подбородок:       – Что тогда?       – Ох, у… – Альфред вдохнул побольше воздуха, – у тебя были такие красивые глаза… ну то есть и есть, и я...       – Глаза… да, – вздохнул Герберт, – пожалуй, всё, что есть во мне красивого. Моя мать была настолько нехороша собой, что отец никогда и не пытался утверждать, что женился по любви.       – Почему всё? Совсем не всё! – возразил Альфред. – Мне много чего ещё нравится! И губы, и волосы, и то, как ты улыбаешься, и… – он сглотнул, – и руки твои мне тоже нравятся. Нравится, как ты одеваешься, тебе очень идёт...       – М-м, – протянул Герберт, – а как я раздеваюсь, ты не видел, поэтому об остальном не можешь сказать наверняка. Не то чтобы мне не хотелось это исправить... (Альфред чуть не поперхнулся воздухом). У нас с тобой другая проблема.       – Какая?       – Большая! – позволил себе сказать Герберт. Альфред моргнул. – Ты, мой цветочек, так нескромно благоухаешь невинностью, что тебя мечтает опылить вся округа! Я же говорил тебе, что мы, вампиры, все разные… вот тот голландец, который пытался украсть тебя, кажется, совсем поехавший. Но есть и другие, которые отнесутся к тебе более благородно (“Один из таких идиотов – я”, – про себя добавил он), и если ты не уверен, скажем… – он взглянул на юношу. Тот смотрел на него так выразительно, что Герберт мог бы и мысли его не читать: “Все вы, по-моему, поехавшие”.       – Эй! Не обзывайся! – возмутился виконт. – Я, между прочим, забочусь о тебе! Или, – он схватил Альфреда за руку, – ты готов совершить самую большую ошибку своей жизни именно со мной?!       – П-почему ошибку?       – Да я понятия не имею!!! – вскричал Герберт, рванулся с места и заметался по спальне. Нервов у него не хватало, нервов!!! Ну вот, теперь Альфред ещё больше укрепится в своих мыслях… нужно ещё выпить, хотя руки у него и так трясутся – куда уж ещё? Минутку… – Ты спросил, почему ошибку? – обернулся он к юноше, держа очень опасно подрагивающий полный бокал шампанского в руке. Альфред кивнул. – Ты уверен, что понимаешь, чего я от тебя хочу?!       Альфред подумал… недолго. Потом кивнул. Герберт перевёл взгляд на бокал в руке.       Целый бокал шампанского залпом опрокидывать нельзя. А так хотелось... Ну папа!       Лучше бы коньяк предусмотрел. Хотя повторить старую ошибку и глотнуть мышьяка виконт сейчас тоже не отказался бы.       Он со звоном опустил бокал на столик и подошёл к окну. За окном ничего интересного не было – снег и только… окна его спальни на пропасть не выходили. Жаль… Посмотрев, как падают снежинки – безумно интересно! – Герберт снова обернулся к Альфреду:       – То есть ты не скажешь мне нет?       Альфред – серьёзный, просто прелесть! – помотал головой. Потом вдруг спохватился, вытаращил глаза:       – А нужно?!       Герберт не ответил: он рассеялся туманом – чтобы коварно собраться заново у ошеломлённого Альфреда за спиной и хихикнуть:       – Нет!       И утянуть в поцелуй. Скорей-скорей!