Котёночек

      Внезапнее Герберта мог быть только конец света!       Ну или молния. Что-нибудь такое, что Альфреда непременно убило бы.       Он даже сам не понял, как это всё получилось: откуда ни возьмись, нагрянул Герберт, поцеловал – и вот они уже оба валяются на кровати, играя в странное «кто-кого-поцелует», «кто-кого-опрокинет», «кто-кого-за-что-потрогает». Что приятнее, выиграть или проиграть, Альфред понятия не имел. Он млел от прикосновений, замирал от поцелуев, чувствовал безумное возбуждение, придавленный к постели сильным, разгорячённым телом виконта – и сам с наслаждением целовал губы, на которых чувствовал привкус шампанского, сам оказывался верхом, сверху вниз смотрел в сияющие голубые глаза, видел фиолетовый халат, распахнутый на гладкой мускулистой груди, а потом, краснея, прижимал к собственной груди голову Герберта, чтобы тот жадно целовал всё, что оказалось выше съехавшего корсажа... От ощущений юноша терялся и снова оказывался снизу: противник не дремал!       Наконец виконт воспользовался преимуществом, опрокинул его навзничь и приподнялся:       – Как я мог забыть! – слегка задыхаясь, вымолвил он, распутывая пояс на халате. – Как я мог забыть, что вы, учёные, так любите проводить всякие разные опыты?       – Я… я ещё только н-начинающий учёный! – Альфред залился краской.       – Ой, ну конечно же! – Герберт, шутя, поцеловал его в кончик носа. – И опыт у тебя будет первый, правда?       Можно ли было покраснеть ещё сильнее, начинающий учёный не знал, но, кажется, у него получилось. Ответить он не успел: Герберт снял халат, и… и как тут было не потерять дар речи?       Полуобнажённое мужское тело. Очень красивое полуобнажённое мужское тело. Ещё более красивое из-за отсвета свеч на гладкой белоснежной коже. Альфред протянул руку: потрогать. Ему не верилось… то есть ему нравилось прижиматься к виконту и он догадывался, что увидит что-нибудь приятное, но что увиденное приведёт его в такой восторг – даже не предполагал! Он провёл кончиками пальцев по груди, по боку; Герберт вздохнул, прикрыв глаза. Юноша осмелился посмотреть вниз и увидел, что пижамные брюки виконта оттопыриваются очень… многообещающе. Охваченный непреодолимой тягой к исследованию, он уже потянулся туда – но Герберт ловко перехватил его руку:       – А кто это тут у нас такой одетый? – и поцеловал пальцы Альфреда. – Позволь мне именно сейчас сказать тебе, мой птенчик: я никогда не желал видеть в своей постели женщин. Так что повернись.       – А я… – начал Альфред. Виконт развернул его к себе спиной, распустил шнуровку корсета, потом спустил по плечам рукава, решительно дёрнул за юбки – и прощай, маскарад на вечер. Юноша остался очень-очень голый, очень-очень от волнения дрожащий… а Герберт был сзади. Ох… может, не надо?       Виконт коснулся губами его плеча.       Стрелка некоего внутреннего барометра, самому Альфреду непонятного, резко скакнула с «А может быть, как-нибудь… никогда?» на «А можно мы сейчас, а потом ещё разочек?!». Юноша глянул вниз – и даже удивился… решительности и однозначности показаний. Гвозди забивать можно было…       – Ложись, – нежно шепнул ему Герберт и добавил: – А попка и правда… выше всяких похвал!       Когда там Альфред думал, что ещё сильнее покраснеть уже нельзя?       Герберт лёг вместе с ним. Он его целовал и гладил – лизнул в шею, куснул мочку уха и опять всё сначала… Его прикосновения казались любопытными ласками огня – они обжигали, они стремились охватить всё тело, они… дурманили разум – это, наверное, и происходило. Альфред разлёгся в его объятьях, даже не стыдясь собственной наготы. Герберт, хихикнув, ущипнул его неожиданно чувствительный сосок – и, склонившись, жадно облизал его, а потом другой… Чувствуя, как поцелуи опускаются вниз по его животу, юноша совсем потерялся. Хорошо, что Герберт был где-то тут: он бы его всегда нашёл…       – М-м-м!.. – у него вырвался очень неловкий, очень громкий звук: виконт вдруг провёл языком от выступающей тазовой косточки до паха… Альфред замер, распахнув глаза: это было сильно! А можно ещё?       – Прости, – Герберт опалил низ его живота своим горячим дыханием, что ощущалось едва ли не как пытка, – хочу приберечь твой пыл… О-о-о, как он рвётся в бой! – рассмеялся он с восторгом, заметив, как дрогнул возбуждённый член Альфреда. – А с другой стороны… ну ладно, сядь! Знаю, что сделать с тобой.       Он усадил Альфреда на кровати, заставив свесить ноги, потом соскочил сам, глотнул шампанского из оставшегося на столике бокала и опустился перед потрясённым юношей на колени. И развёл его колени, втискиваясь между них.       – Cher ami, – начал он, – послушай, что бы сейчас ни случилось, что бы ты вдруг ни почувствовал, не пугайся – позволь себе наслаждаться этим. Ладно?       – Ладно, – с опаской согласился Альфред. Так-то он уже испугался, но если Герберт просит, то ладно… Виконт пробормотал что-то вроде «ох, совсем поехавший», отпил ещё шампанского из бокала, но не проглотил, а вдруг наклонился вперёд, и…       …и, кажется, у Альфреда вырвалось что-то неприличное. Громкое. Страшное! Потому что… холодное шампанское, горячий рот и пузырьки, будь они прокляты! Целая пропасть проклятых, покалывающих, лопающихся – о боже, боже, боже! – пузырьков!!!       И губы Герберта… как же это всё… можно?!       Он вздохнул раз, другой, выгибаясь всем телом в какую-то невероятную дугу, упираясь в ковёр кончиками пальцев ног. Не держал бы Герберт его так крепко, он бы… ох, он бы удержался, или отодвинулся, или что-то ещё…       А так – вскрикнул, чуть не разрыдавшись, и совсем ничего не успел: рухнул навзничь, утопая спиной в перине, и… получилось как получилось. Куда получилось.       Герберт аккуратно промокнул губы краем простыни, поднялся с колен, капнул из флакончика в бокал апельсинового масла, взболтнул и по глотку допил шампанское. Альфред молча следил за ним краем глаза. Он не мог отделаться от мысли, что сделал что-то страшное… Герберт засмеялся.       – Уж не знаю, поверишь ли ты мне, сладенький, но… – он пожал плечами. – Никогда раньше не смешивал. Что-то мне сегодня тоже хочется экспериментов… – И повернулся к Альфреду: – Ну вот, я иду к тебе. Поцелуешь меня? Если не хочешь, скажи нет: всё, что нравится мне, вовсе не обязано нравиться тебе и наоборот, договорились?       Альфред приподнялся. Он понятия не имел, что ему нравится, что нет, но Герберта поцеловал. Вкус был странный… преимущественно алкогольный, а апельсиновое масло, скорее, для запаха… а потом язык виконта коснулся его языка, и стало совершенно всё равно.       – Дай-ка мне вон ту подушку и ложись, – попросил Герберт. Флакончик с маслом всё ещё был у него в руке. – Обещаю, что буду очень осторожным.       – Что… что ты хочешь сделать? – ложась на бок, спросил Альфред. У него появилось нехорошее предчувствие. Герберт вздохнул, развернул его навзничь, подсунул подушку под поясницу, наклонился, опять поцеловал… и всё-таки ответил:       – То, после чего ты, возможно, не возненавидишь меня. Не бойся, сладенький.       Он открыл флакончик с маслом, подцепил с пробки каплю и растёр её по пальцам. Запахло апельсинами… Альфред понял всё. И зажмурился.

***

      Герберт всегда подозревал, что обольститель из него неважный, но чтоб настолько… Увидев страх на лице зажмурившегося Альфреда, он вдруг почувствовал себя полнейшим ничтожеством. Эта дурочка Сара была права!       – В чём дело, cher ami, что случилось? – уже почти паникуя, но стараясь быть как можно более ласковым и любезным, спросил он, отправляя закупоренный флакончик в изгнание на ночной столик. До лучших времён! – Я тебе больше не нравлюсь? Ты передумал? Ты чего-то боишься? Зайка, скажи, я обещаю, что нисколько на тебя не обижусь!       Он прилёг рядом с юношей, выдернул из-под него эту дурацкую подушку, отбросил её в сторону и взамен привлёк его в свои объятия. Альфред сильно вздрогнул и открыл глаза. Бедный, испуганный птенчик! Герберт прикусил губу. У него слёзы на глаза наворачивались.       – Я не передумал, я совсем не передумал, – заверил его Альфред, доверчиво прижимаясь к нему – такой нежный, зовущий, сладенький… Виконту захотелось прижать его, такого, ещё сильнее к себе – больше бы он ничего не потребовал, кажется! – Просто это ведь… ну это ведь... – Альфред вздёрнул хорошенькие брови – да он буквально играл с огнём! Герберту захотелось ещё сильнее. – Ну… очень больно?       – Ох, chéri… – Герберту захотелось ругаться. Ну почему всё, что такие неопытные зайки знают о близости – именно то, что это очень больно?       Хотя сам он думал когда-то гораздо больше: грязно. Отвратительно. Греховно. И отец возненавидит, если узнает… Смерть казалась лучшим выходом!       От мучительных воспоминаний сделалось нехорошо – и Альфред, как ни странно, что-то такое понял. Он приподнялся на локте:       – Я что-нибудь не так сказал?       – Нет, зайка, ты ни при чём… иногда мне даже ничего говорить не нужно, – попытался улыбнуться Герберт, успокаивая его. – Кажется, нужно ещё шампанского…       – Я тоже хочу.       – Тоже? А не много ли тебе? – Герберт смерил его строгим взглядом – но улыбнулся: – Ну хорошо, и тебе тоже. Не просто так оно ведь тут стоит… у меня, знаешь ли, очень предусмотрительный отец. Такой предусмотрительный… – он потянулся за своим халатом, валявшимся неподалёку, набросил его Альфреду на плечи, сел на кровати и стал разливать шампанское по бокалам. – А я не умею пользоваться его дарами. Как глупо я пытался оборвать свою смертную жизнь! – он засмеялся. – И ведь подумать только, из-за кого… Этот мерзавец ничуть меня не любил! Он добивался меня, места в моей постели, он почти свёл меня с ума, думая, что если ему только удастся переломить мою волю, он больше никогда не станет ни в чём нуждаться, перестанет быть отвергнутым младшим сыном… А ведь всего-то и нужно, что затащить меня в постель, потерпеть немного – такого некрасивого, глупого, отталкивающего, набожного и неуклюжего меня! – ожесточившись, Герберт едва не опрокинул залпом бокал шампанского, но всё-таки опомнился и сделал спокойный глоток. – А уж он-то был красавчиком, ему было дозволено всё… Я прочёл это в его мыслях, когда уже после обращения пришёл навестить его. Ты и представить себе не можешь, котёночек, какой чёрной была его зависть, какой отвратительно грязной – душа… каким посредственным тело, и каким отвратительным притворство. Кровь оказалась лучше всего. В замке меня встретил отец, обнял и напоил вином. Через пару дней я успокоился… это даже хорошо, когда сам ставишь точку и понимаешь, что всё кончено.       Он вздохнул и обернулся на Альфреда: тот сидел, уставившись в одну точку, и сжимал в руках свой бокал. Герберт нехорошо прищурился: конечно, он опять думал о Саре – о том, что пришёл сюда ради неё… но то, что было дальше, удивило его: юноша вдруг с облегчением рассмеялся и выпил свой бокал, не отрываясь. Конечно, он всё-таки поперхнулся, и пара капель пролилась ему на грудь.       Слизать или не слизать? Вот в чём вопрос… В Герберте вдруг снова проснулся дух авантюризма, который уже успел угаснуть, как казалось ему, а за ним и желание… шевельнулось. Физически. Чувствуя, что кое-кто очаровательный сейчас доиграется и падёт жертвой его бушующих страстей, виконт, хмуря брови, спросил:       – И чем же тебя так развеселила моя история, сладенький?       Альфред встрепенулся и уронил на кровать пустой бокал:       – Я вовсе… вовсе не… – он попытался отползти, запутался пяткой – и взвизгнул, потому что Герберт вдруг хищно придавил его к постели. – Я не над тобой… – завороженно прошептал юноша, глядя виконту в глаза, пока тот склонялся к его груди, чтобы, не сводя с него взгляда, старательно слизать капли шампанского с обнажённой кожи. – Это просто я очень глупый… ой…       – Правда? – спросил Герберт, прежде чем прикусить манящий его сосок. Альфред кивнул – и вздрогнул, почувствовав его ладонь под халатом… «Так-так-так, – подумал Герберт, сосредоточенно его лаская, – вот что нам больше всего нравится! Рука под одеждой… Да ты у нас тонкая натура, сладенький мой!»       Он продолжал ласкать Альфреда, прижав его руки к постели высоко над головой, глядя ему в глаза. Юноша дрожал, но не сопротивлялся. Он был возбуждён так сильно, что едва коснувшись его члена, Герберт ощутил выступившую смазку на своих пальцах. А ведь это было очень неплохо! Он раздвинул Альфреду ноги; тот сглотнул – выступ кадыка двинулся несколько раз по горлу, туда-сюда, – выгнулся назад, но ничем не обозначил нет. Чувствуя, что у него уже ум за разум заходит, Герберт смочил пальцы слюной – всё у Альфреда на глазах, – чтобы коварно пробраться ему меж ягодиц… Альфред всхлипнул, куснул нижнюю губу… ах зайка! Герберт ещё подразнил его слегка.       – Хочешь, чтобы я поиграл с твоей попкой, мой мальчик? – произнёс он на низких, развратных нотах. – Давай, попроси меня.       – Герберт… – простонал Альфред, и виконт решил, что для просьбы этого достаточно. Медленно, смотря возлюбленному прямо в глаза, он ввёл палец прямо внутрь узкого, тугого, так неохотно поддающегося прохода… Альфред потрясённо замер, приоткрыв рот. В кои-то веки Герберт порадовался, что все ногти обломал о чью-то наглую физиономию! И что тщательно их обработал, заполировал, пока нервничал и сходил с ума возле своего бесчувственного chéri...       – Дыши, – посоветовал он. Альфред зажмурил глаза и затряс головой. Герберт протолкнул палец ещё глубже: всё равно дыши! Альфред сдавленно вскрикнул, обхватил его за шею обеими руками, замер так; он не знал, как приспособиться к этому ощущению, его попытки вздохнуть были похожи на рыдания, он не знал… Герберт куснул его в шею – вонзил клыки, глубоко; кровь хлынула горячая, почти сладкая, с пряными нотками возбуждения. Чувства и желания его chéri вместе с ней проникли в его собственное тело: укуси меня, подчини, забери себе, помоги мне… возьми. Альфред хотел его, именно его, несмотря ни на что. Даже на то, что будет больно.       Можно ли было растрогаться – и одновременно завестись ещё сильнее? Невероятно, но можно… ох, и кто же это всю ночь только и делает, что толкает его на невозможное, а? Вымогатель сладенький... Втянув клыки, отпустив шею возлюбленного, Герберт принялся зализывать оставленные ранки, заглаживать их языком, слизывать текущую кровь, чтобы они закрылись и зажили. Альфред застонал, обнял его, всхлипнул, затих… и расслабился. Только взглянув на его сомкнутые ресницы, полуоткрытые губы и самый трогательный в мире румянец на бледных щеках, Герберт пришёл ещё и в умиление, расцеловал его, подсунул подушку ему под спину и пообещал себе, что этот птенчик у него так запоёт… да у них полный замок кусающей локти нежити будет!       – Не бойся, – прошептал он. Альфред приоткрыл глаза – совершенно тёмные, совершенно пьяные, – вздохнул и снова закрыл. Герберт задумчиво подвигал пальцем туда-сюда, повернул, подразнил особо чувствительное местечко – Альфред вздыхал, жалобно постанывал и глядел в глаза, обнимал его, кусал губы, но задохнуться от боли и умереть в любом случае больше не пытался. Хороший мальчик… какая жалость, что они ещё только начали!       Чтобы ввести два пальца, он воспользовался маслом: рисковать было слишком страшно. Проникновение Альфред встретил таким мучительным стоном, словно у него вдруг разболелись все зубы, он даже вскрикнул, – но, главное, он уже научился расслабляться и дышать, остальное было не так страшно.       – Как это вообще может быть приятно? – прошептал он почти страдальчески.       Герберт поцеловал его в висок:       – Не думай сейчас ни о чём, cher ami…       И поцеловал в губы, одновременно принимаясь неторопливо двигать пальцами у него внутри. Альфред вздрогнул и обнял его за шею ещё крепче… но постепенно его страх, который он излучал всем своим отчаянно напрягшимся телом, сменился тем, чего Герберт искренне ждал: любопытством.       – Ох, это… – выдохнул Альфред и, не в силах выразить своих чувств, закусил нижнюю губу, запрокинул голову, принимая ласки, странные, но наконец-то приятные для него, и даже начиная покачиваться им в такт; он охнул, слабо застонал, на его губах появилась улыбка – изумлённая, такая… – К-кажется, мне уже лучше… – он глубоко вздохнул. – Герберт…       – Просто скажи, что хочешь меня! – взмолился Герберт, уже сполна измученный ожиданием. – Ну же…       Альфред жалобно взглянул в нерешительности – а потом кивнул. Просто кивнул. Но Герберту и этого было достаточно, чтобы почувствовать себя очень – очень! – готовым ко всему.       Он мягко оставил Альфреда и, быстро скинув с себя пижамные брюки, наконец-то предстал перед ним во всей красе. Альфред сглотнул. Кажется, глаза у него округлились настолько же, насколько он сомневался в своих возможностях.       – Ты просто ещё не представляешь всего, сладенький! – рассмеялся виконт, чувствуя одновременно волнение и гордость. – Не бойся…       Альфред не боялся – он был бесстрашен и совершенно готов. Но нервничал – тут уж Герберт ничего поделать не мог. Ни с ним, ни с собой.       Он мог только налить немного масла себе на ладонь и растереть по ноющей от желания плоти – пусть его сладенькому будет не так больно. Альфред смотрел – во все глаза, приподнявшись на локте, – и испытывал вполне ощутимое для Герберта желание тоже к себе прикоснуться. А что? Например, за компанию… Виконт прищурился. Альфред взглянул на него и смутился.       – А ведь мужчины тебе нравятся, правда, мой птенчик? – прошептал Герберт, опускаясь на постель, к нему. Юноша и правда выглядел как птенчик перед удавом… большим таким удавом. Солидным. Хихикнув от собственного сравнения, Герберт отобрал у Альфреда халат:       – Не бойся, маленький, иди ко мне. Я согрею тебя и так… Обними меня и не закрывай глаза.       Альфред послушался. Обнажённый, он казался таким угловатым, хрупким… хрустальным совсем. Глядя ему в глаза – только в глаза – Герберт попытался проникнуть в его тесную попку на ощупь… Альфред всхлипнул от боли, вцепился ему в плечо, рассадил ногтями до крови. Виконт хотел попросить его, чтобы он не сжимался, как вдруг почувствовал, что… не нужно. Он входил… о, чёрт возьми, да, у них получилось! Изнемогая, всеми силами пытаясь сделать хоть что-нибудь, чтобы всё не кончилось прямо сейчас, он вжался в Альфреда, закинул его ноги себе на пояс – ох, чтоб только не было так тесно! – замер…       – Котёночек, – выдохнул он, едва узнавая собственный дрожащий и слабый голос, – ты сегодня точно убьёшь меня…       – Ох… убийца вампиров! – Альфред, тяжко выдохнув, скрестил лодыжки у него за спиной – и Герберт понял, что это была последняя секунда бездействия, которую он мог перенести. И что, верно, его chéri сейчас не сможет его перестонать. Нет. Нет… о нет!       Альфред снова обнял его за шею, словно внимая каждому его движению всем телом – такой горячий, податливый, сладкий… принадлежащий только ему. Герберт поцеловал его в губы, в щёку, в шею, прямо под выступом нижней челюсти, и, чувствуя, что как бы ни пытался сдержать себя, просто не может не ускоряться, шепнул:       – Mon chéri… я не делаю тебе больно?       – Нет, – Альфред запрокинул голову, – нет, Герберт, больше нет, только я всё не понимаю…       Он вздохнул, охнул, сомкнул ресницы; потом стиснул зубы – они блеснули между полуоткрывшихся губ… Просто лежать у него никак не получалось, и виконт, сжимая его бёдра, всем телом ощущал каждый его вздох.       Ох, и кто же это тут ничего не понимает?

***

      Дождь… шум дождя. Людвигу казалось, что он слышит его сквозь сон. Как шумел дождь в ту ночь, когда предатели пришли арестовать его, чтобы провести по двору его прекрасного замка в цепях, как разбойника, как дикого зверя!       О, он уже в подробностях представлял, как это будет! Знал, что его уничтожат, знал, что нет на свете средства это изменить, что ничто не спасёт его. Корону теряют только вместе с головой; и любовь народа лишь скорее подтолкнёт вероломных министров избавиться от него. Потому что иначе вокруг него начнётся война, война! А как он ненавидел войну…       Он велел убираться всем, велел, чтобы его оставили. Ключ от башни, где он хотел запереться, чтобы не сдаваться до последнего, ему не дали – так и пусть пропадут вместе со своим ключом! Измученный отчаяньем и страшной головной болью, Людвиг заперся в спальне, опустился на пол у изножья кровати. Как его терзал дождь!       Отчего бы не выйти, не сдаться, отчего бы всё не завершить? Да, его убьют. Конечно же его не оставят в живых. Не сейчас, так через месяц… может, через несколько дней. Он же безумен! Он же для всех безумец! И никто не спасёт его, потому что он пленник, приговорённый к смерти пленник в своей собственной стране. Впрочем, разве не всегда так было?       Никогда у него не было свободы – никогда он не был свободен от бесконечного надзора, от пристального внимания тех, кто теперь приговорил его к безумию, к смерти! Алчные, корыстолюбивые, скользкие, грязные взгляды ни на миг не оставляли его. Они желали его ошибки, падения, позора! Желали, чтобы он запятнал себя всеми возможными пороками, потому что любая чистота по своей природе была противна им. Людвиг не поддавался: он окружал себя искусством, красотой, музыкой… но не было такого уголка, где он мог бы спрятаться. Напрасно он строил замки, стремясь затеряться в их великолепии. На всём свете не было места, где его просто оставили бы в покое, перестали бы от него чего-то ждать! Ждать, когда он поскользнётся, когда потеряет самого себя.       Он уступал им, да. Пусть думают, что победили! Тратил кучу денег на меха, на дорогущие тяжёлые шубы, которые делали его фигуру неуклюжей и громоздкой. Приказывал накрыть стол на троих, хотя ужинал один – смотрите, я предаюсь обжорству! Прятался от собеседников, приказывал закрывать даже зеркала – смотрите, я ненавижу даже своё собственное отражение, я ненавижу дневной свет, и глаза у меня вечно красные, оттого что я почти не сплю! Смотрите, как моя красота, которой каждый из вас так завидовал, ненужная никому, похороненная во тьме, разлагается и гниёт! Впрочем, может быть, он не так уж и преувеличивал: годы шли, ему было уже сорок… что осталось от того восемнадцатилетнего юноши, которым он когда-то взошёл на престол, кроме страхов, отчаяния и одиночества?       Зарокотал гром. Людвиг вскрикнул и обхватил руками разрывающуюся от боли голову. Чего, ну чего он всё ещё ждёт?! Неужели не ясно, что всё кончено?       Кто-то опустился рядом с ним на колени, коснулся его плеча. Запахло цветочными духами – сильно, почти до головокружения… и этот запах вдруг заставил отступить его боль. Но кто посмел?.. Людвиг поднял голову...       Те лакеи, что остались караулить его у дверей, уверяли, что он дико закричал – у него начался припадок, один из тех, что в последнее время якобы случались с ним, когда он, напившись лекарств, принимался метаться по сторонам, бешено вращать глазами, скакать, рвать на себе волосы и бороду, крушить и колошматить всё, что под руку попадётся. На самом деле он вскрикнул – вскрикнул от изумления, как любой человек, который вдруг увидел бы в ночи того, кто должен быть не здесь, кого он совсем не ждал…       – Виконт! – прошептал он, справившись с изумлением. – Глаза меня не обманывают? Это… это действительно вы?       «Он говорил сам с собой», – утверждал тот, кто осмелился заглянуть в комнату, но увидел на стене только зеркало – и король отражался в нём один.       – О, мой дорогой сир Отто! – его молодой трансильванский друг, неизвестно как, неизвестно откуда сюда, в Нойшванштайн, явившийся, взял его за руку. – Как я рад вновь видеть вас! Что с вами, вы плачете? Вам плохо? О, неужели вы действительно больны?       Услышав эти слова, Людвиг не выдержал и громко, почти что безумно расхохотался. Дверь спальни хлопнула. Он опомнился и в панике поднялся с места. Кто-то мог их слышать? Кто-то смел видеть их вдвоём, здесь…       – Как вы вошли? – спросил он, глядя на дверь. Потом – на виконта. – Кто вас впустил? Вас подослали… арестовать? Убить меня? – он попятился. – Вы заодно с ними, с этими мерзавцами?! Вы… – он почувствовал дурноту. – Даже вы…       Герберт покачал головой. Надо сказать, для заговорщика он был одет слишком приметно и слишком нарядно. В чёрное – да, но пышное жабо, блёстки на жилете, драгоценные запонки, пуговицы фрака, манжеты из чёрного кружева… Он нарядился, словно на маскарад. А его духи! Какой заговорщик, скрытное, подлое существо, может так благоухать цветами? А такие яркие, сияющие глаза – могут ли они быть у заговорщика? А это очарование молодости? Почти десять лет назад виконт фон Кролок дерзко проник в закрытую ложу в театре, где Людвиг, прячась от всех, слушал свою любимую оперу. Герберт не изменился ни на день. Он очаровывал всё так же. Не красотой – не назвал бы его Людвиг красивым, не получалось, не мог, – а чем-то запредельным, иным… капризный, самолюбивый, своенравный аристократ старых времён, одновременно очень взбалмошный и непосредственный:       – Papa передаёт вам письмо, но раз уж вы такой недоверчивый, я вам его не покажу.       – Письмо?..       – Да, письмо! Будьте паинькой, мой дорогой сир Отто, и вы непременно сможете его прочесть. Но для этого вам придётся выйти со мной вон в ту дверь, да-да, а потом… позвольте я вас украду. Отец горит желанием с вами познакомиться, он даже купил милое поместье недалеко от Зальцбурга.       Его появление в ту страшную минуту было таким фантастическим...       – Людвиг?       – Амадеус, я не сплю, – пробормотал бывший король Баварии, поворачиваясь на другой бок. – Я размышляю…       – Плащ заберу, – граф легонько подёргал за то тёплое и уютное, во что пытался завернуться Людвиг. – Послушай, тут нельзя встречать рассвет, я совсем не уверен в надёжности здешних ставен! Просыпайся, я должен показать тебе саркофаг.       – Саркофаг? – Людвиг приподнялся на локте. Граф закатил глаза.       – А в чём я, по-твоему, провожу дни? – спросил он. – Или, может быть, тебе приятнее будет возвратиться на кладбище?       – Но моё отсутствие заметят…       – Его уже заметили и истолковали однозначно – те, кто способен думать, по крайней мере, а мнение самовлюблённых дураков – последнее, что может быть интересным. Ох, да будь они там хоть все умны, как черти, я бы их к чертям и отослал, – фон Кролок вздохнул. – Ну, а что ты мне скажешь?       Людвиг задумчиво смотрел на него – полуодетого, опустившегося перед диваном на одно колено. «Чтобы в глаза смотреть», – подумал он. Всё казалось странным… вся ночь была странной, от начала и до конца. Значит, будет странным и он тоже.       – Ты сказал, что хочешь дать мне свободу, – произнёс он. – Так что, если я захочу быть свободным от тебя? От твоих речей, от твоего общества, от… – он помедлил. – Ты хотел моей свободы, Амадеус. Что скажешь ты, если я пожелаю быть и от тебя свободен?       – Если ты действительно этого пожелаешь? Или если этого изволит желать ваше величество? Вот уж о ком я не вздохнул бы ни на минуту!       Да что же это такое – чуть что, сразу издеваться?! Людвиг закрыл глаза, опускаясь головой на подушку и плотно сжимая губы. Это означало «Можете убираться». Любой бы понял именно так!       А граф фон Кролок его поцеловал. Нагло – почти насильно. Вопиющая дерзость!..       И возмутительно хорошо стало от прикосновения его губ. Будто сильный электрический разряд протащили по телу… ах, Людвиг слышал, безумцев лечат и так… Он поддался лечению – приоткрыл губы, сдался, окунаясь в объятья, о каких он никогда и не думал, что они могут быть предназначены одним мужчиной другому.       – А теперь только попробуй сказать мне «нет»! – потребовал его похититель, сверкая своими пронзительными голубыми глазами.       – Нет, – вымолвил Людвиг. И засмеялся. Слова… кому только нужны эти слова?       Он просто чувствовал себя непростительно счастливым.       – Мне нужно пойти в зал, разогнать – то есть, конечно же, отпустить по могилам – этих отпетых мерзавцев, – пояснял граф, застёгивая эти проклятые золотые пуговицы на его мундире, с которыми Людвиг всё никак не мог научиться справляться сам, – а потом проведать сына. Они с Альфредом, насколько я понимаю, останутся сегодня наверху, а нас ждёт саркофаг. Конечно, я мог бы показать тебе свою спальню, но прости, не сегодня. Я выжат досуха и вымотан просто насмерть… не без твоего старания, между прочим.       – Я должен чувствовать особую гордость?       – Всегда, – граф попытался пригладить его непослушные волосы. – Проклятье… нужно было укусить твоего парикмахера. И портного. Как бы они сейчас не помешали! – он вздохнул. – Вставай. У тебя не кружится голова?       Людвиг поднялся и сделал несколько осторожных, но, к его собственному удивлению, как никогда легко давшихся ему шагов.       – Нет, – произнёс он, – я… хорошо себя чувствую. Ты что-то сделал?       – Расправился с парой болезненных следов в твоём разуме. Когда-то очень давно, в детстве, ты так боялся неподобающе держать голову, что тебе защемило шею.       – Разве? Я этого совсем не помню.       – Конечно. Ты был ребёнком, – граф взял его под локоть и вывел из комнаты, – наверняка таким прелестным розовощёким карапузом… Жаль только, что управлять государством тебя решили научить раньше, чем ты научишься управляться с самим собой. Причём из самых лучших побуждений. А что, моя жена, например, так старалась привить сыну любовь к ближнему, что он возненавидел самого себя. И исправить это я тоже смог только обратив его – до тех пор его разум был закрыт для меня не хуже твоего. Пожалуй, он бы тоже настроил вокруг своего разума такую же стену, как ты... к счастью, ему не хватило времени. Это была бы трагедия, мой друг… – он вздохнул – и улыбнулся: – Знаешь, пожалуй, я предложу тебе испытание: выйди к гостям вместе со мной. Увидь их лица, почувствуй на себе их взгляды. Почувствуй, что не зависишь от них, потому что не принадлежишь никому, кроме себя… ну и меня, совсем немного. Ничего сверх необходимости.       – Сверх необходимости… – Людвиг улыбнулся, чувствуя себя очень непривычно. – Ты знаешь, кажется, я совсем разучился улыбаться, – сообщил он. – Искренне, во всяком случае. Так давно не приходилось...       – Научишься заново, – успокоил его граф. – Думаю, я смогу давать тебе поводы. Итак, здесь мы разделимся, – он остановил Людвига у лестницы. – Я поднимусь наверх, а ты войдёшь в зал через эти двери. Либо спустишься в склеп… Что выбираешь?       Людвиг вздохнул.       – Зал, – ответил он. – Я должен попытаться, во всяком случае.       – Хорошо, – одобрил его граф, – тогда входи. Я появлюсь совсем скоро!       Он оставил Людвига и стал подниматься на верхний этаж. Проводив его взглядом, понаблюдав за его походкой и подумав, что она его впечатляет (сам он едва ли смог бы двигаться настолько же свободно), бывший король Баварии открыл высокие двери.       Некоторые из соседей по кладбищу сразу его заметили. Некоторые почти не обратили внимания. К сожалению, графиня Батори оказалась в числе первых. Оставив сегодняшнюю гостью Бала в обществе своей неизменной подруги, она приблизилась к Людвигу.       – Наш дорогой граф искал вас, ваше величество, – улыбаясь, произнесла она. – Что же, вы нашли друг друга?       Вопрос был самый обыкновенный, но Людвиг почувствовал, как у него холодеют ладони и вспомнил, почему общество женщин всегда было для него мучительным.       – Да, – произнёс он, – граф скоро будет здесь.       О нет, он должен был выдержать это испытание – ради Амадеуса, ради самого себя! Неторопливыми шагами он пересёк зал и остановился под самым балкончиком. По счастью, никто больше не выразил желания заговорить с ним, и он подумал: «Может быть, я и впрямь придаю им всем слишком много значения?»       А ещё он подумал, что слишком за сегодняшний вечер устал.       Все остальные соседи по кладбищу сгрудились возле него. Верно, хозяина праздника ожидал не он один. Но того, что будет после завершения Бала, с нетерпением ждал, вероятно, только он – ещё при жизни переставший чего-либо ждать, во что-либо верить и на что-либо надеяться. Это было удивительно…       И он снова улыбнулся, ощущая, что всё больше и больше привыкает к улыбкам.

***

      – Братья, – произнёс граф, второй раз за вечер оглядывая собравшуюся под балкончиком толпу, – объявляю, что близится рассвет, и наш ежегодный Бал окончен.       Он привык к тому, как быстро пустеет зал после этих слов – гости словно испаряются. Но в этот раз ждать его…       … остались четверо, хотя рассчитывал он только на одного.       «Вот только трёх граций в вампирическом духе мне в замке и не хватало!» – подумал он с очень большим неудовольствием. Он взглянул на Сару; Сара делала вид, что на него не смотрит. Граф закатил глаза: «Да в самом деле, девочка, сколько можно сердиться? Тебе фактически дали свободу! Кто ещё в твоём убогом мирке сделал бы тебе такой царский подарок? Папа? Папа бегал от маминой скалки! Но теперь он тоже здесь – и он не в пример покладистее тебя».       Впрочем (он взглянул на Людвига), некоторым почти тридцать лет приходится осознавать, что на самом деле они получили, пролив совсем немного крови. Своей собственной крови.       «Ты даже не представляешь, насколько великолепен сейчас, мой король», – улыбнулся он.       Людвиг удивлённо вскинул брови: услышал. Граф спустился вниз.       Эржбета Батори оказалась возле него первой. Она умела опережать других, и в том числе по этой причине… ну были у них в далёком прошлом амурные дела, были. Были – и прошли, потому что в один прекрасный момент граф устал запоминать подруг Эржбеты, которые неизменно оказывались в его постели вместе с ней. Нет, поначалу ему даже нравилось, но потом…       Разнообразие настолько вскружило ему голову, что его начало слегка подташнивать. Кроме того, единственным мужчиной при таком количестве дам неизменно оказывался он (и нарушь он это требование, был бы скандал), а всё время отдуваться за двоих, если не за троих, сомнительное удовольствие. Да, у Влада, например, было три невесты – и, кажется, ключевое слово «было». В замок фон Кролоков он явился уже как свободный не-человек. У графа частенько возникало подозрение, что гордый и бесстрашный правитель Валахии, когда-то обращавший в бегство турок, в этот раз обратился в бегство сам.       – Спальня фройляйн Шагал на эту ночь в вашем распоряжении, сударыня, – сказал он. Эржбета взглянула удивлённо. Не ждала, что он угадает её намерения? Да полноте! – Боюсь, не могу уделить вам должного внимания: я спешу.       – Одну минуту, граф! – сказала она. – Ваш сын...       – Непоправимо изувечил вашего голландца? Вот уж не верю! И если ваш голландец смотрит на беззащитных юношей охотнее, чем на вас, виноват в этом нисколько не мой сын. Я поговорю с ним только о том, как следует обращаться с разумом своих созданий в присутствии посторонних – в этом он ещё совершенно неопытен.       – Об этом я вас и прошу.       Она ушла – растворилась во мраке вместе со своими наперсницами. Свечи погасли. Граф подошёл к замершему в нерешительности Людвигу и подал ему руку:       – Теперь ты понимаешь, почему я напрочь охладел к женщинам? Хотя фройляйн Шагал была довольно мила, пока оставалась смертной. Вот что мне любопытно: кого из этой сапфической троицы всё-таки вышвырнут? Ставки делать я бы не осмелился. Но проклятье, почему эти драмы должны происходить именно в моём замке?       Людвиг рассмеялся:       – Ты обречён, Амадеус!       – Ах так? Это мы ещё посмотрим. Ну что, идём в склеп? Имей в виду: там очень крутые ступеньки, так что лучше обратись своим неподражаемым крыланом, если не хочешь слететь с них вниз головой. Не устаю поражаться ловкости Куколя: он их всё время преодолевает, как горный склон... Почему ты на меня так смотришь?       – Знаешь, – Людвиг нахмурил брови, припоминая, – она сказала мне…       – Она? – переспросил граф. – Эржбета? О кромешная Тьма, я даже не удивлюсь, если бы она попыталась тебя увести! Всё ещё не может простить, что я отказался потакать её капризам. Но нет уж! Знаю я, чем это заканчивается. Дважды я был женат, дважды! И больше – даже не просите меня. Ни о каких детях речь идти уже не может, а если и могла бы – у меня взрослый сын. Мне достаточно. И потом, а как же мои капризы? Мы идём в склеп, и не думай об Эржбете, умоляю тебя! Не хватало только, чтобы она и впрямь нам всё испортила. Ей это будет только в радость, уж поверь.       – И что же, она действительно на это способна? – Людвиг задумчиво улыбнулся, глядя куда-то далеко перед собой. Возможно, сквозь время. Да, графу определённо нравилось видеть его таким…       – Если речь о тебе? – спросил он. – Даже не знаю… Постой.       Они как раз вышли к лестнице, и Людвиг успел спуститься на ступеньку ниже. Граф остался на верхней – посмотреть на него, обернувшегося, разглядеть в его улыбке гордость и одновременно – некую глубоко затаённую застенчивость, которая делала её ещё более притягательной… А может быть, всё дело во взгляде, в котором так и виделся вызов? В любом случае, страшно подумать, что этот чувственно очерченный рот никто даже не осмеливался поцеловать.       Это упущение следовало исправить. Немедленно.

***

      Между тем в спальне Герберта Альфред почти сходил с ума.       Он не мог сдерживать стонов, он чуть не плакал, умоляя Герберта не останавливаться. Он не мог поверить, что всё это происходит с ним, мучился от непонятного чувства, всё нарастающего изнутри, и даже боялся его. Он бы спросил, он очень хотел понять, что с ним происходит, но… обнимая Герберта, забывался снова и снова. Даже забывал слова.       Однако это всё не продлилось слишком долго: Герберт вдруг не выдержал собственного ритма, охнул, прошептал:       – Ох, милый мой, хороший, я… я больше не могу!       Он вжался в Альфреда, крепко, всем телом, – и юноша принял его, чувствуя долгий миг напряжения внутри. Ему стало очень неловко, но он почти сразу же понял, что ничего ужасного не случилось. Ощущениям не надо противиться. Всё хорошо! Возможно, он чуточку испорченный, если ему это приятно, но это же ведь ничего, совсем чуть-чуть…       Герберт оставил его очень осторожно, не причинив ни малейшей боли. Но это было ещё не всё. Он перекатился навзничь, притянул Альфреда к себе, уложил в объятьях, шепнул на ухо:       – Ты же понимаешь, cher ami, что было бы несправедливо совсем больше не поиграть с тобой?       – Что ты хочешь? – слабым голосом спросил Альфред, теряясь между предвкушением и страхом.       Герберт растёр в ладонях ещё немного масла, разливая по комнате яркий, будоражащий запах:       – Сделать тебе приятно! И не говори, что этого не хочешь ты.       Руки у него были больше, чем у Альфреда. Сильнее. Но такие нежные! Под их плавными, скользящими прикосновениями юноша почувствовал себя как в раю. Он растёкся под ними, расслабился, отдавая им всё тело, позволяя гладить себя везде. Было просто хорошо… а потом Герберт вдруг его поцеловал и сомкнул пальцы прямо на головке его члена. Альфред застонал ему в губы; Герберт опять поцеловал его, лизнул в шею, а его рука всё двигалась… Юноша зажмурился, в отчаянии накрывая её своей.       – Сладкий мой, – шепнул виконт, переплетая свои пальцы с его. – Двигай бёдрами, не бойся… ты ведь можешь, правда? Да-да, ты можешь! Ты был таким страстным на ковре… Покажи мне, как тебе хорошо, котёночек. Я хочу увидеть всё. Всё!       – Герберт… – Альфред запрокинул голову, и виконт с нажимом провёл ладонью по его горлу и груди. Альфред взвизгнул: чувство, заставившее напрячься все его мышцы, наросло неожиданно и резко…       Он брызнул семенем себе на живот и грудь. Он просто не мог остановиться! Он отпустил себя, Герберт отпустил его… нет, Герберт обнимал его. Герберт так!..       Дрожа, весь в испарине, Альфред упал ему на грудь. Он захлёбывался воздухом. Он… он не мог открыть глаза. Было стыдно. Было страшно. И страшно хорошо...       Герберт вытер его влажным полотенцем, смоченным в кувшине с водой. Юноша лежал тихо, смущался… и всё равно наслаждался чувством облегчения и прохлады. Виконт шепнул ему на ухо:       – О, мой неудержимый маленький гейзер!       И засмеялся. Потом сказал:       – А знаешь, у нас ещё есть время принять ванну. Вместе! – он поцеловал Альфреда в висок. – Хочешь?       – Я, наверное, засну… – Альфред вздохнул. Он осознал, что лежит уже почему-то на боку, поэтому привычно свернулся калачиком. Герберт рядом издал стон умиления и укрыл его одеялом. Оно было тёплым и тяжёлым – юноша на мгновение почувствовал, что на него навалились все снега Трансильвании. Зато сразу ясно: можно закрывать глаза и спать, спать, спать… например, до весны.       Герберт же придёт к нему?       – Я так люблю тебя, – произнёс виконт совсем рядом своим безумно очаровательным голосом. Альфред потерялся в его непостижимой глубине.       Всё было совсем хорошо, когда виконт вдруг вскочил и, спохватившись, заметался по комнате. Альфред сразу проснулся:       – Герберт, что случи… лось? – осёкся он, увидев, что плотный, расшитый цветами полог вокруг него задвинут. – Пожар? – спросил он на всякий случай.       – Хуже! – полог отодвинулся, заглянул испуганный Герберт в халате. – Папа! – пояснил он с ужасом. – Ох, но ты спи…       Он больше ничего не успел ничего сказать: прозвучал стук в дверь.       – Герберт фон Кролок! – донёсся из-за двери голос графа. – Я знаю, что ты там, ты ничем не занят и у тебя нет никаких причин не открывать мне дверь, потому что наказывать тебя я тоже не иду. Так что открывай, я жду.       – Oui, papa! – Герберт опустил полог и торопливо метнулся через комнату. По дороге он вскрикнул, обо что-то запнувшись… Альфред с тревогой подумал, что, кажется, временами у них слишком много общего.

***

      Сердито пнув под кресло попавшуюся под ноги ночную туфлю, Герберт дрожащими руками пригладил волосы, потуже затянул пояс халата и, попытавшись принять как можно более спокойный вид, открыл дверь.       – Да, папа? – спросил он, одной только дрожью в голосе сводя все свои приготовления на нет.       – Ложитесь спать? – спросил граф. – Выйди-ка на минутку. (Герберт неловко переступил босыми ногами по ковру). Ох, да я тебя умоляю! Здесь ковёр толще, чем вся моя биография. Иди-ка сюда. Вижу, с Альфредом вы всё обсудили?       – Папа!       – Что? Уж я-то имею право поинтересоваться. Не обижаешь его? Смотри: будешь обижать – заберу себе. Людвиг, конечно, будет против...       – А что Людвиг? – встрепенулся Герберт. – Вы поговорили?       Граф усмехнулся.       – Смотри-ка, – сказал он, – да по мне что, и впрямь не видно? Ух, какой я, оказывается, скрытный! А помнится, одного объяснения с фройляйн Шагал мне хватило, чтобы ты спросил, уж не заболел ли я. Да, конечно, мы с ним поговорили – иначе и быть не могло. Подозреваю, мы влюбились друг в друга ещё по твоим рассказам… или меня просто необыкновенно притягивают мужчины, которые падают в обморок у моих ног, не успев произнести ни слова. Так или иначе… я вижу, в склеп вы сегодня не собираетесь?       – Сегодня? Нет, – отозвался Герберт, не зная, удивляться ему или, учитывая нрав отца, ничему уже не удивляться. Да, но Людвиг! Сдержанный, неприступный сир Отто…       Пожалуй, папой можно только гордиться.       – Ну, тогда всё отлично, – улыбнулся граф. – Да, Герберт? Ещё кое-что. В зале ко мне подошла Эржбета, в общем… у нас остаются три гостьи. И куда ты подевал нашего многоуважаемого профессора?       – В подземелья под библиотекой. Всё хорошо, папа, он в гробу! – успокоил его Герберт. – Куколь сделал такой большой-большой… и с цепями, на всякий случай. Ну вдруг он буйный? Не очень-то хочется снова иметь дело с его зонтиком, – он нахмурился. – Тем более, Альфред теперь со мной, а значит, тоже в опасности…       – Цепи, – задумчиво произнёс граф. – Да нет, не оправдывайся: цепи – это хорошо. Это правильно. В нём слишком много энтузиазма, я заметил… что-то мне подсказывает, скинет он лет сорок, когда очнётся. Забавно будет посмотреть… Что ж, не буду больше тебя мучить, беги к своему Альфреду – он, наверное, боится, что я тебя здесь ругаю. Кстати, а с лицом у тебя что? Ну-ка подойди.       Он прокусил себе запястье и смазал щёку зажмурившегося Герберта кровью. Потом стёр кровь краем манжеты. Виконт приоткрыл один глаз и с опаской взглянул на отца.       – Как и не бывало! – успокоил его граф. – Да, об этом: за то, что ты вступился за Альфреда, я тобой горжусь. Ну а за то, что пришлось вступаться… зная тебя, ты уже сам себя десять раз до смерти заел. (Герберт, зажмурившись, закивал.) Постарайся научить его закрываться, ладно?       – Конечно, папа.       – Больше ничего не нужно залечить? (Герберт помотал головой). Ну тогда всё, не задерживаю тебя. Иди.       – Спокойного дня! – Герберт улыбнулся. – И скажи Людвигу, что я рад за вас обоих, ладно? Альфред, наверное, тоже порадуется, когда узнает.       – Да, непременно, когда очнётся от потрясения. Спокойного дня, сын.       Он улыбнулся и пошёл прочь по коридору. Герберт проводил его взглядом до угла, а потом вернулся в спальню и торопливо запер дверь на ключ.       – Cher ami? – шёпотом позвал он – и, не услышав в ответ даже сонного дыхания, умилился: – Сладенький! Ну и утомил же я тебя...       Он прокрался к окну, выглянул в щель между плотными гардинами, привычно зашипел на занимающийся вдалеке рассвет, потом хихикнул и, скинув халат, забрался в постель к Альфреду. Тот так уютно свернулся клубочком… Кажется, кое-кто проспал весь разговор за дверью.       – Спокойного дня, chéri, – прошептал он, нежно целуя плечо возлюбленного.       – Герберт… – сонно вздохнул Альфред и потянул его руку к своей груди: обними меня. Ну как было отказать ему, такому очаровательному?       Никто не отберёт их друг у друга – ни профессор, ни эта нахалка Сара. Никто, никогда!

***

      Бесшумно воспарив под сводчатый потолок склепа, граф опустился у подножия лестницы в своей обычной не-человеческой форме.       Он любил запах сырости и камней. Это место наполнял дух истории. Десятки жизней до него обрели свой итог здесь – а он всего лишь подводил итоги ночи, неподвластный смерти и разрушению.       Да, временами на него находила меланхолия, и он нещадно ругал опостылевшую вечность… как когда-то ругал и непродолжительную смертную жизнь. Ну что поделать? Нрав у него был непостоянный, переменчивый… и очень свободолюбивый. Настроение часто портилось…       Влюбляться давно не приходилось.       Он отодвинул крышку своего саркофага. Людвиг глянул на него из-под ресниц. Граф задумался.       – Почему у меня такое чувство, что ты тут без меня ещё больше похорошел? – спросил он.       – Потому что я действительно рад тебя видеть?       – Не исключаю. Не возражаешь, если я тебя немного потесню?       – Ничуть. Знаешь, Амадеус, я подумал, что в этом месте есть какое-то особенное великолепие. Эти своды, тьма, величественное молчание… Если у твоего замка есть сердце, оно, вероятно, скрыто здесь, – Людвиг сел в саркофаге. – И знаешь, меня это очень занимает – барокко и высокая готика… тьма в самом сердце света или неугасимое пламя в самом сердце тьмы? Что ты думаешь?       – Думаю, что хочу обнять тебя, закрыть глаза и понять, что эта ночь уже наконец-то закончилась, – вздохнул граф. – Я измотан, рассвет приближается… ты не чувствуешь?       Людвиг пристально всмотрелся ему в лицо. Кажется, он был обижен, что его энтузиазма не разделили… но потом его взгляд смягчился, он вздохнул и погладил графа по щеке тыльной стороной ладони.       – Верно, – сказал он, – это же я вечно путаю день с ночью. Прости меня. Конечно же ты ответишь завтра!       – И в состоянии думать буду тоже завтра, – охотно согласился граф. – Куколь! – позвал он.       – Аыгх? – донеслось откуда-то из темноты.       – Задвинь крышку, светает уже. А ты ложись, – потянул он к себе удивлённого Людвига, – он ведь задвинет… а мне тебя будет не хватать.       – Какое трогательное проявление заботы, – пробормотал бывший король Баварии, укладываясь с ним рядом и опасливо косясь на тяжёлую каменную плиту.       – Конечно, – улыбнулся граф. – Кто же ещё это сделает лучше меня? И уж, надеюсь, поцелуй я заслужил.       – То есть ты хочешь, чтобы я…       – Да, и ты даже не можешь себе представить, насколько.       – Хорошо. Но это странно.       – Отнесись философски, – граф притянул его к себе. – В мире много странных вещей… и мне очень нравится, как ты на меня сейчас смотришь, котёночек.       Услышав это слово, Людвиг взглянул на него почти с ужасом.       – Котёночек? – переспросил он. – Я?!       – Ну а почему бы и нет? – спросил граф, пытаясь сдержать улыбку – но не выдержал и расхохотался. Крышка саркофага громыхнула у них над головами.       До следующей ночи.