Привычка умирать еще раз

Как долго он мог страдать по ней. Просыпаться в слезах, после снов, где она — рядом, обнимает его и говорит, что хочет видеть его счастливым, ходить за ней по пятам в школе, прикрывая веки каждые две минуты и вдыхая запах ее — карамель и цветочные нотки. Пытаться поймать ее взгляд и натыкаться всегда на мудака Джексона, зубы сжимать, наивно полагая, что это ослабит не покидающую внутренности боль. Готовить ужин отцу и улыбаться, не в силах оттолкнуть мечты о ней, сидящей за круглым столиком в их кухне и следящей за тем, как он суетится перед плитой. Засыпать, обнимая любимую подушку, вдыхать собственный запах, и желать ощущать ее дыхание на шее. Просыпаться вновь после снов, где все — как и в его жизни — крутится вокруг нее, и проклинать очередной день, который он обречен проживать. Как долго он мог любить ее? Влюбленность длится три года, чуть больше, если слишком сильна, а чувство, зарожденное в потерянном девятилетнем мальчишке, которому рыжеволосая новенькая показалась прекраснейшим творением всевышнего, не покидало его, кажется, целую вечность. Хотелось убить себя, или напиваться со Скоттом каждую ночь и болтать о том, какие у него красивые янтарные волосы, и глаза цвета болотной ряски — он не знал, почему ему хочется провести именно такое сравнение и никакое другое — ровно как и называть ее кожу не бархатно-нежной или мраморно-бледной, а сияющей и солнцем поцелованной. — Ты видел как она улыбается? — он растягивал гласные, выговаривая каждое слово отдельно, и бился головой об пень, на котором лежал, желая ощутить боль — алкоголь притуплял его чувства. — Ты когда-нибудь ее забудешь? Голос Скотта звучал совсем как его внутренний, который задавал ему тот же вопрос уже миллион раз — ответ Стайлз найти все равно не мог. Да и нужно ли было? Они окончат школу скоро, она поступит куда-нибудь в Принстон, он уедет в Стэнфорд, и, если повезет, встретятся еще парочку раз за всю жизнь. Так какая разница, если он хоть всю жизнь будет по ней сохнуть? Стайлз бы рад усмехнуться и бросить какую-то шутку про то, что остыть к ней будет легче простого, только сердце ноет — в прямом смысле, и все тело болит, и он знает — до счастья ему не хватает всего лишь одного ее звонка или короткого сообщения, которое он, правда, никогда не получит. — Подумай о себе, Стайлз. Просто выбрось ее из своей головы и постарайся подумать о себе. Совету друга хочется следовать отчаянно. Он кивает, повторяет его слова несколько раз вслух, будто убеждаясь в собственной решительности, и пытается сменить тему. В тот день он засыпает, вспоминая о своей маме, и никак не связывает приснившуюся ему русалочку с Лидией. Уверенность в своих силах остается с ним еще парочку часов — ровно до того момента, как на уроке математики, закончив решить задачу у доски, он не поворачивается и не встречается взглядом с ее. Она довольно улыбается и приподнимает брови, будто не ожидала, что рассеянный и неуклюжий Стайлз может быть хорош в математике, а он стоит в оцепенении и безуспешно старается дышать, слыша как сердце пропускает удар. Как долго ты будешь страдать по ней, Стилински?