просто что-то идет не так

— Ты собираешься что сделать? — Признаться ему. Ой, вот только не делай такое лицо, я же просил. Это же выпускной, понимаешь? Наша последняя встреча и все такое. Только представь: пять утра, все по-тихоньку расходятся, стоим мы такие вдвоем на берегу, и тут я к нему поворачиваюсь и говорю: «Знаешь, ты мне нравишься. Уже очень давно. Я боялся сказать об этом все это время, но теперь, наконец, решился». И стою с таким скорбным видом. А он… — Размахивается и ломает тебе челюсть. — Ага! То есть, блин, нет, какого хрена?! Он обескураженно на меня смотрит, не в силах поверить своему счастью, и отвечает: «Знаешь, ты мне тоже очень нравишься, но я переживал, что это невзаимно и поэтому молчал все четыре». А потом мы… — Едем в травмпункт втроем, потому что ты не сможешь ответить ему со сломанной челюстью, а он один тебя дико визжащего от боли не дотащит. — Тетсуро! Куроо криво улыбается и возвращается к тому, с чего все, собственно, началось — к коробочке с китайской лапшой (фунчоза с морепродуктами, размер XXL, шестьсот грамм, четыреста йен по пятничной акции в «Таки»), про себя отпуская парочку не самых лицеприятных подколов, которые, по-хорошему, никогда не должны быть озвучены. Не при страдающе лохматящем макушку Ойкаве, как минимум. Ойкава ему, вообще-то, очень даже симпатичен, настолько, что у них, как у этих стереотипных сериальных подружек, есть парные кулоны «best bitches forever», аутфиты в сочетающихся цветовых гаммах, шуточки о знакомых только-для-них-двоих, общие планы на выходные, без малого двенадцать лет дружбы за спиной и пять — совместного проживания под одной крышей. Ойкава ему более чем симпатичен, а вот его ужасающие загоны по внешности и привычка влюбляться так, что крышу сносит начисто, — не очень, если честно. Впервые тот обжегся еще тогда, пять лет назад, сразу после переезда вляпался глубоко и надолго и черт его знает сколько ебал Куроо мозг извечными скандалами, склоками, изменами и прочими радостями крепких плодотворных зрелых отношений, в которых партнеры счастливы и, конечно же, доверяют друг другу. Он забил на учебу, целыми дня пропадал неизвестно где с объектом своего обожания, проебал работу и последние сбережения и практически не жрал, сверкая перед окружающими природной красотой в виде пепельно-серой спившейся рожи, трясущимися пальцами и выступающими в области ребер костями. Куроо терпеливо возился с ним, как с непутевым сыном, вытирал нос и ставил банки, когда он подхватил простуду, отпаивал глинтвейном (безалкогольным), когда чужая пассия ходила налево, молча отбирал бутылку, ему же об голову ее разбивая, прятал лезвия и выдавал таблетки дозами. К прошлой весне, наконец, попустило: Ойкава вроде как с пассией все связи порвал, бросил то, что градусом крепче десятки, вернулся в родимый универ на дизайнерское, где его с его-то аттестатом и грамотами приняли как родного, и уверенно зашвырнул розовые очки в дальний пыльный угол чулана-разума к некогда светлому лику первой любви. Затем подумал, послал туда еще и карьеру, и путем хитровыебанных схем, доступных ему одному, свалил с дизайнерского на журналистский, потеряв всего-то жалкий год. Куроо облегченно перевел дух, на всякий покружил над ним еще с месяцок — черт его знает, что в башку взбредет, и в итоге расслабился. Роль мамочки не то чтобы тяготила — пиздецки его утомляла, выматывала до предела настолько, что времени на собственную жизнь оставалось ничтожно мало. Куроо существовал практически на автомате, ел, спал и ходил на пары по привычному расписанию, выкручивал Тоору пальцы в перерывах, мотался с заказами на другой конец города на метро в час пик и к концу дня не чувствовал вообще ничего, кроме отупляющей вибрации в ногах и всепоглощающего желания сдохнуть. В личной жизни, как и во всей целиком, у него всегда было спокойно, ровно и обыденно. Никак, то есть, совсем. Куроо много кто нравился, он много кому нравился, и на этом все обычно заканчивалось, не пересекая черты парочки встреч и, может, быстрого перепихона. Куроо и не против вроде, только от очередного смазливого лица за столиком напротив его отчего-то мутит в тарелку с фастфудом (будто у него есть деньги на что-то еще) и все происходящее, включая знакомство, какое-то мутное в памяти остается. Ненастоящее. Не в том плане, что он этого не помнит, просто не находит нужным вспоминать. Лиц слишком много, они все смешиваются в голове озерами цветных пятен, он даже имен-то особо не запоминает. Иногда неплохо время проводит, и того ему с головой, в смысле, достаточно совершенно. Тоору не такой. Тоору вообще озер боится, в воду не ныряет и ноги старается не мочить. Разве что в хиджаб не закутывается, чтоб брызги ненароком лица, а лучше и одежды не коснулись. Но у него изредка что-то щелкает там, внутри, и взгляд становится таким безрассудным, и он с разбегу кидается в очередной водоем, зажмурившись, даже воздуха не набирает в легкие, просто погружается с головой и идет ко дну. По-началу, может, барахтается, а дальше уже и того нет. Смирение на него находит нереальное, отдается судьбе, вот только не в то время не в том месте постоянно. Вот и приходится Куроо, поспешно стягивая футболку, за ним нырять, героически вытягивать родную задницу из пучины, для проформы будто неспециально проходясь локтями по белому лицу, пока выгребает, вытягивая их на берег (хотя идиоту, конечно, понятно, — специально, ну, а Ойкава что, не идиот разве). — И чем тебе идея не понравилась? — зудит над ухом Ойкава, пока Куроо воюет со старой, видавшей виды плитой, пытаясь разобраться в хитросплетении всех этих кнопочек, рычажков и механизмов и выключить упрямого ржавого монстра, именуемого в быту «духовкой». — Тебе просто завидно, да? Признай: завидно ведь! «Да, Тоору, мне завидно, что тебе в очередной раз грохнут сердце, самооценку и желание существовать, и хорошо еще, если только их. Эй, да ты счастливчик! Не подскажешь адрес госпожи Фортуны?» — Конечно. — безэмоционально отзывается Куроо просто, чтобы сказать хоть что-то и лишний раз услышать собственный охрипший голос — уж не продуло ли где? — Тоору, отойди, пожалуйста, а то будешь жрать с пола. Тоору обиженно сопит, но послушно проваливает с пути. Куроо вытаскивает на свет Божий погнутый поднос, разворачивает фольгу и небрежно выкладывает содержимое в глубокое блюдо. Печеный картофель и бульон без всего — его коронное блюдо с тех пор, как Ойкава проебался с единственной подходящей ему по графику работой, и неполного рабочего дня самого Куроо хватало как раз на мешок картошки на месяц да полуфабрикаты с истекающим сроком годности за полцены в продуктовом в соседнем доме. Зарплату ему все-таки со временем повысили — спасибо Некомате-сенсею за его визит в к боссу и щедрую стипендию хорошистам, но полевой рацион плотно въелся в их устои, одинаково устраивая обоих. Куроо всегда было насрать, чем убивать поджелудочную, он в лаборатории нанюхивался дерьмом сполна, а мотивы Ойкавы… Об этой проблеме вообще вспоминать не следовало, потому что само ее наличие Ойкава отрицал до последнего, даже когда метр восемьдесят с копейками в сочетании с пятидесятью двумя килограммами заставили седеющего эндокринолога на медкомиссии недвусмысленно закашляться и осторожно предложить Ойкаве посетить кабинет психиатра еще разок. Куроо почти что с (тщательно скрытой) нежностью наблюдает, как Тоору запихивает в себя ужин, гадая, ел ли тот сегодня вообще, закидывает остатки лапши и картошки в холодильник — на утро или, может, обед, как повезет. На часах — без пяти восемь, у Куроо — гора невыполненных упражнений по органической химии, эссе по социологии и реферат по биологии, а еще ночная смена в аптеке через три с половиной часа. Куроо немножко хочется утопиться, пока он быстро принимает холодный душ и умывается, стараясь хоть немного приободриться, полоснуть бритвой чуть глубже, пока бреется, и сигануть с четвертого этажа, пока захлопывает форточку после проветривания. К сожалению, ничего из этого он не может себе позволить, потому что в аптеке его ждет страдающий (от) в компании стажера Льва сменщик Яку, а стипендии Ойкавы хватит дня на три сытой жизни. Так что да, Тетсуро измученно трет переносицу, оценивает внешний вид (на троечку, кстати) в зеркале, замерев на мгновение в прихожей, и громко хлопает дверью, оповещая Тоору об уходе. *** Яку пожирает дремлещего Льва голодным, до одури жадным взглядом, закусив губу и вцепившись пальцами в край кривоватого, но теплого и мягкого черного с красными полосами свитера, который Лев собственоручно связал ему прошлой зимой, едва ударили первые холода. У Яку ненормально расширенные зрачки, как у наркомана со стажем, и мутная радужка, и когда колокольчики над входом тихо звякают, оповещая о приходе Куроо, он затравленно вздрагивает и поспешно зажмуривается, потирая виски. Однако стоит Куроо показаться — мол, это всего лишь я, Мориске судорожно выпускает воздух из легких, недовольно на него уставившись. — Опоздание, Куроо-сан. — с какой-то садистской удовлетворенностью тянет Яку, вытягивая откуда-то из недр прилавка журнал посещений и активно в нем строча, сверяясь с наручными часами на запястье. — Девять минут, сорок восемь секунд. На шесть секунд дольше, чем в прошлый раз. И не стыдно вам, мистер? — Мориске, — Тетсуро не просит вроде, не умоляет отъебаться и все такое, даже не меняет интонацию с безразлично-уставшей на ворчливую, но Яку все равно покорно вскидывает руки вверх, да ладно, не дурак, понимаю, и демонстрирует запись идеальным каллиграфическим почерком, сообщающую, что он, Тетсуро Куроо, прибыл на смену точно в срок. Как и во все предыдущие разы, разумеется. — Вы, значит, все так же не…? Это не то, что он хотел бы сказать — совсем не то. Слова как-то сами по себе выскакивают наружу, когда их не просят, и все, что Куроо успевает — поспешно захлопнуть рот, не выдав что-нибудь еще. Что-то эдакое, от чего журнал посещений пополнится парочкой некультурных записей о безнравственности одного работника. — А нет никаких «мы», Тетсуро. — Яку почти не мешкается, почти. Лишь едва заметно прищуривается, и Тетсуро беспокойно облизывает губы — набухшую на шее вену он замечает слишком отчетливо. — Нет и не будет, понимаешь? Нахрен мне не сдались все эти ваши Хайбы чертовы, и аптека эта, и курсовая по фармакологии, и ты мне тоже как кость в глотке встал! «Мориске, пожалуйста!», «Мориске, в последний раз!», « Ты понимаешь эту тему лучше всех, Мориске, помоги!», «Лев хочет на медицинский, Яку-сан, вы же не против позаниматься?!» Да Яку-сан против, пиздец как против, только никого это не ебет никогда!.. Яку роняет голову на прилавок, пряча побагровевшее лицо в ладонях, переходит на вопли и, в конце концов, сбивчиво шепчет последнее предложение сквозь пальцы, тяжело дыша. Куроо замирает каменным истуканом, по опыту с Ойкавой понимая, что утешения здесь не помогут. Он оглядывается на чудом все еще храпящего Льва, накидывает халат, переобувается, заскакивает за прилавок и осторожно усаживает не сопротивляющегося Яку в кресло, мягко, но настойчиво отводит руки от лица и пихает под язык успокоительное. Яку жмурится, предпринимает разовые попытки вырваться, таблетку все же принимает и с тихим хлюпаньем рассасывает, вперившись расфокусированно куда-то Куроо в плечо. Они молчат, потому что Куроо не хочет снова что-нибудь такое ляпнуть, а Яку не хочет случайно дать ему по яйцам в очередном приступе истерики, хотя в адеквате от сие действия, разумеется, не отказался бы. Он весь — перетянутая струна, на которой не то что играть, коснуться страшно, вдруг лопнет. Куроо помнит несколько таких инцидентов со времен старшей школы и гаражных репетиций с однокурсниками и в груди разливается секундное ностальгическое тепло, развеиваясь при первом же взгляде на разбитого Яку. Тетсуро и понимает его психи, и нет одновременно. Яку — влюбленный идиот, и слепому видно, драмы все эти тоже не на пустом месте — мало, наверое, приятного вгеиться (о, нет, словечки из лексикона Тоору, караул) в тупого пятнадцатилетнего сына босса, внешне тянущего на все двадцать пять, когда ты сам — двадцатидвухлетний студент фармацевтического факультета одного из ведущих вузов страны, выходец из приличной семьи именитых юристов да еще и отличник с повышенной стипендией, хороший мальчик, у которого вся жизнь, вплоть до женитьбы и внуков, расписана по часам. Еще менее приятно становится, когда вертится этот самый сынок босса под носом круглые сутки, самим боссом навязанный, а твои предки еще и в восторге от приобретенных связей, хлопают тебя по плечу, гляньте, семейная гордость растет, и таскают чету Хайба на все семейные застолья подряд. А уж после негласного договора между главами семейства о скорой помолвке старших отпрысков (у Льва оказывается в наличии потрясающе красивая и в столь же мере тошнотворно прилежная сестрица Алиса), впору только уйти в леса. Или в запой, тут кому что по вкусу. Мориске выбирает последнее. Куроо три с лишним недели пашет без выходных, исправно отмечая присутствие Яку на работе в графике, открывает у знакомого хирурга больничный, переносит курсовую с июня на сентябрь и большую часть зарплаты тратит на энергетики, пытаясь не отрубиться навсегда прямо на кассе и доковылять до ближайшего магазина за спасительной дозой кофеина. Яку возвращается в строй в начале июля, изрядно потрепанный, отекший, с иступленным безжизненным взглядом, но — живой. Куроо трижды за смену нащупывает пульс, два раза на запястье и третий на шее, и к вечеру получает сияющий фингал под глазом, который почти что счастливо позже рассматривает в общественном туалете местной забегаловки. Яку, родной агрессивный Яку снова тут. Пусть чурается Льва, вздрагивает при резких появлениях посетителей и закатывает истерики по поводу и без. Неважно. Так Куроо узнает, что не все люди осознанно загоняют себя в кислотную яму, как Ойкава. Некоторых туда безжалостно сталкивает жизнь. Остаток ночи проходит без необычных проишествий. Яку сдает ему кассу и уходит, двигаясь на автопилоте после лошадиной дозы таблеток, растолканный Лев также собирается, быстро проходится шваброй по помещению и сваливает, и Куроо остается в блаженном одиночестве, ближе к двум позволяя себе ненадолго погрузиться в сон, потому что единственный идиот, шастающий в их районе по аптекам в такое время суток — он сам. Нормальные люди, вообще-то вызывают скорую и не парятся. Тетсуро вспоминает о дежурящем в одной из бригад при поликлинике Кенме в компании его шумного напарника Хинаты и мрачного приятеля последнего, Кагеямы, и не сдерживает злорадного хихиканья, потому что вот кому серьезно не повезло с практикой. И с наставниками, кстати, тоже. Оказаться в подчинении душегуба Укая не решился бы даже любимчик всех преподов Мориске под жесточайшими пытками. Воистину, Тетсуро Куроо — счастливчик. Только людям вокруг него почему-то вечно не везет.