просто что-то идет не так

Хорошая асфальтированная дорога без ям и кочек кончается где-то на полпути к Мияги, уступая место настоящему дорожному аду. Ойкава при этом продолжает мирно сопеть у Куроо на плече, уткнувшись носом в хлопковую ткань футболки, так что Куроо мужественно терпит подступающую к горлу тошноту и жмурится, прикрывая глаза ладонью в попытке спастись от настойчивых солнечных лучей — свисающая со стекла пыльная серая шторка эту битву безнадежно проигрывает и ничуть не помогает. Большая часть пассажиров абстрагировалась от внешнего мира еще в самом начале поездки путем погружения в разного рода гаджеты. Куроо поначалу тоже утыкается в сотовый, без особого интереса пролистывает ленту twitter’a, проверяет входящие в whatsapp (Ямамото умоляет привезти из Сендая какие-то охренительно редкие монеты в коллекцию), разыгрывает три партии в шахматы по сети и где-то на этом моменте, если верить Ойкаве, «кончается цивилизация», то бишь, пропадает связь. Значок интернета жалобно мигает, появляясь раз в три-четыре секунды, пока окончательно не исчезает, и мобильник приходит в негодность — игр для ленивого втыкания Куроо в жизни не скачивал, потому что с убийством времени до сей поры прекрасно справлялась учеба. Ему не остается иного, кроме как закинуть аппарат в рюкзак, бездумно уставиться в однообразный пейзаж за окном и вслушиваться в беспокойное сопение Тоору под ухом, игнорируя бешеную тряску на въезде в Мияги. На очередном ухабе Ойкава резко заваливается влево, оглушительно вопит и в попытке удержаться на месте заезжает Куроо макушкой в лицо. Звук получается достаточно смачный — Куроо совершенно не удивляет вид падающих на светло-серые джинсы красных капель, зато побледневший Тоору мгновенно отводит взгляд, драматично охая и рассыпаясь в беглых извинениях. Куроо молча роется в бесчисленных карманах рюкзака, выуживая целую упаковку бумажных платочков, аккуратно протирает ткань, стараясь не сделать пятна хуже, правой рукой зажимая ноздри пальцами — первая медицинская, отчаянно вдалбливаемая еще в средней школе, чтоб ее. Он помнит, что откидывать голову на сиденье нельзя, ни в коем случае, слегка раскачивается вперед-назад, сводя на нет протяжный гул в голове, кончиком языка касается набухшей верхней губы — треснула немного, ничего страшного. Тоору испуганно на него косится, снова сбивчиво просит прощения, суетится так, будто проломил Тетсуро черепушку, не меньше, и тот не может даже нормально разозлиться. Нос — не печень, заживет, наверное, а Ойкава — он Ойкава и есть, как ни крути, не изменишь. И обижаться вовсе не на что, с каждым бывает. Кровотечение меньше почему-то не становится; Куроо это совсем не устраивает главным образом потому что к условному концу поездки (они вываливаются из злосчастного автобуса километров за двадцать до Сендая) забрызганными оказываются не только любимые джинсы, но и футболка Ойкавы с полностью оправдывающей владельца надписью «DRAMA QUEEN» на груди, лямка рюкзака и обычная бумажная карта, предусмотрительно купленная на автовокзале в Токио. Куроо некоторое время сражается со сторонником народной мудрости Ойкавой, аргументируя мятым студенческим без обложки с пикантным пятном от чая на фотографии и прицельными плевками, но в конечном итоге вынужден плестись следом, претерпевая унижение в виде торчащих из носа обрывков платков. Губу Сволочкава милостливо оставляет в покое после недвусмысленной угрозы отгрызть палец, так что хрупкие остатки самоуважения и здоровья (психического в том числе) Куроо удается спасти. Кенма, встречающий их у развилки, которая на карте обозначена у самой границы размытым пятном и популярностью у туристов, очевидно, не пользуется, вместо приветствия флегматично спрашивает, с кем они умудрились поцапаться аж вдвоем. Высунувшийся из-за его спины Кагеяма предполагает, что друг с другом, и прожигает Ойкаву таким взглядом, что у того по всем мыслимым и немыслим законам физики в голове должна образоваться приличная такая дыра. Куроо, надеясь разрядить атмосферу, интересуется, где шляется их рыжая персональная катастрофа, и предельно ясным ответом ему служит вопль «Куроо-са-а-ан» из кустов. Либо скорость передвижения Хинаты выше скорости света, либо у Куроо мозги еще на место окончательно не встали после удара, но мощный толчок в грудь он ощущает раньше, чем в поле зрения оказывается сам мелкий, счастливо повисший на недо-семпае. Кенма нереально глубоко закатывает глаза, эй, чувак, это вообще реально с анатомической точки зрения? Куроо не спрашивает вслух, но Козуме будто мысли читает, досадливо машет рукой и без лишних прелюдий разворачивается на девяносто градусов, уверенно сворачивая налево. Сами, мол, решите, идти за мной или нет, большие мальчики, не потеряетесь. Ойкава тут же спешит следом, потому что какой из него, блин, следопыт, он и в универе однажды заблудился в четырех этажах. Куроо выпутывается из настойчивых объятий мелкого, треплет яркие рыжие пряди, ободряюще толкает в плечо хмурого Тобио. — Все в порядке? — выходит несколько гнусаво и неразборчиво из-за недавних травм, но этого хватает. Тобио излишне активно кивает, подхватывает Хинату за шиворот и шагает вперед, позволяя Куроо замыкать их своеобразную процессию.

***

Яку выбирает не самое дерьмовое место для празднования двадцать третьего дня рождения, стоит признать. На этом плюсы сразу заканчиваются. Огромный коттедж на хрен-знает-сколько спальных мест Куроо устраивает, внутреннее содержание, в принципе, глаз радует тоже. Толпа наваливающихся на него прямо у входа однокурсников энтузиазма вызывает куда меньше, но Куроо мысленно заталкивает зачатки асоциальности, подхваченные, вероятно, от Кенмы, подальше и выдает самую искреннюю улыбку, на которую способен. Ему пожимают руку, хлопают по плечу, рассыпаются в ироничных комплиментах, да, шрамы мужчинам к лицу, я знаю, спасибо. Киеко-сан под всеобщее улюлюканье с несчастным видом невесомо клюет его в щеку — Танака за ее спиной машет счетом за первые партии в покер, которые Киеко продула по всем фронтам, и торжествующе ржет. Наученный опытом Куроо трезвым с тандемом Танака-Нишиноя-маячащий на заднем фоне Энношита играть не садился со времен второго курса, девушек они в игры принципиально до этого не пускали, и что изменилось теперь — непонятно. Кажется, кончились простофили среди новичков, не иначе. Выпутаться из клубка тел оказывается проблематично до тех пор, пока на крутой дубовой лестнице, ведущей на второй этаж, не появляется сам виновник торжества. Яку с преданно семенящим сзади Львом в комплекте замирает наверху, машет ему рукой и одного требовательного «Тетсуро» хватает, чтобы народ разом расступился. Желания именинника — это серьезно, это почти что закон. Куроо подгребает к лестнице, понимая внезапно, что где-то посеял Ойкаву, давно уже причем, но, ладно, здесь все свои, ничего с ним не будет. Яку со стороны — слишком болезненный, слишком уставший, слишком маленький и несуразный в безразмерной клетчатой рубашке, и все же глаза у него искрят жизнью впервые за кучу времени, и Куроо как-то спонтанно прощает ему все: такую неудобную дату рождения, муторный путь до Мияги и толпу диких животных в лице всего пятого курса разом. Мориске задумчиво гипнотизирует его физиономию и выдает: — Ойкаву снова неудачно подстригли? — Что? — Ну, в прошлый раз он в приступе злости раздолбал себе переносицу, не вписавшись в стену. Тенденция приобретаем массовый охват? Это можно взять за тему научного исследования в дипломе. — «Поведение Ойкавы домашнего в условиях повышенного уровня стресса»? — «Выведение Тоору великолепного из природной зоны комфорта». Они в унисон фыркают, и Куроо, не сдерживаясь, заключает Мориске в короткие объятия. Тот играючи дает ему кулаком под ребра — выходит все равно прилично. Куроо сдавленно мычит, отпуская едкий комментарий об издевательствах над больными и врачебной некомпетентности. — Тетсуро, — Яку легонько отталкивает его к стене, — ты — заноза в заднице, вот как. Самая настоящая. — Не крупновата ли заноза для такой тощей задницы? — Сойдет. Лев, найди, пожалуйста, Ойкаву-куна и вручи ему ключи от пятой комнаты. Скажи, я вечером заскочу проверить, как он там устроился. Тетсуро. — он мнется, пока Лев, грохоча связкой ключей, тяжело бухает ступнями сорок третьего вниз. — Ты со мной. Нужно кое-что показать. Куроо знает Яку слишком давно, чтобы не понимать, что под загадочным «кое-что» может скрываться что угодно вплоть до тайной лаборатории по нелегальным опытам над людьми в подвале коттеджа. С другой стороны, вряд ли бы Яку так подставлялся, будучи в курсе чего-то подобного, так что Куроо зря ебет себе и окружающим мозг. Они поднимаются выше; ступени становятся все круче, извиваясь во всевозможных направлениях. Куроо впервые за всю сознательную жизнь пользуется перилами по непосредственному их назначению, а не для катания вниз на особо скучных переменах. Яку зато скачет по дороге смерти горным козлом, беспечно и вообще без усилий. Ведьма, думает Тетсуро. крепко вцепляясь в дерево под пальцами, колдун, в смысле, и мстительно планирует под конец вечера разжечь где-нибудь за домом костер священной инквизиции, заручившись помощью Танаки и Нишинои. Сбыться его планам, конечно, не суждено, но помечтать на досуге бывает приятно. Место, в которое его на последнем издыхании разве что не запинывает Яку, поразительно напоминает чердак — не ту стремную камеру пыток с гигантскими паутинами по углам и метровым слоем пыли, как в фильмах ужасов, а… Нечто иное. Уютное, теплое, с мягкими креслами вокруг журнального столика в центре, мятными узорчатыми шторами на причудливом маленьком окошке, репродукциями шедевров Ван Гога вперемешку со старинными гравюрами на стенах и низким, но не нависающим потолком с картой звездного неба, старательно выведенного белой краской прямо на балках. Чердаком оно быть не может по определению, тут вроде как еще целый этаж над ними, но впечатление оставляет неизгладимое. — Здорово, да? — тихо выдыхает Яку, и Куроо, завороженный обстановкой, отрешенно кивает, совершенно уплывая от реальности. Он восхищен, пожалуй, даже слишком, упуская из виду, что они здесь не одни. Расположившиеся в креслах ничем не напоминают группку типичных школьных ботаников, которых Куроо приходилось собственноручно отлавливать в коридорах Некомы, ласково стряхивать пылинки с форменных пиджаков и проникновенно интересоваться наличием домашки по искусству и праву, ненавязчиво загораживая проход, но есть в них что-то такое… адекватное? Тетсуро не может подобрать нужных слов для описания этого чужеродного для взбаламошенных, даже внешне чудных медиков, идущих с ним бок о бок с начала учебы. Каждый из них, включая тихого Кенму, бесхитростного Хинату, придурка Ямамото, хранит в себе что-то пугающее, особенное, какую-то черту, объединяющую их в единый слаженный организм. Возможно, дело здесь во влиянии Некоматы-сенсея или же в отдельном гене, отвечающем за ебанутость, но по неизвестным причинам чересчур нормальные у них на потоке отсеивались сессия за сессией, уступая место таким вот чудаковатым личностям. Куроо на самом деле не задумывался о подобном до этого момента и вникать в суть поглубже желанием не горел. — Ребят, это Куроо-сан. Ну, я вам рассказывал. — Яку вообще не чувствует, что что-то не так, выталкивает Куроо вперед и добродушно улыбается. — Можно называть его Заноза-в-заднице-сан и Придуроо-кун, думаю, он против не будет. Не будет же? Русый веснушчатый парень скромно хихикает в ладонь. Миниатюрная блондинка напротив тактично кашляет и с тихим, но отчетливым «Тадаши!» приветственно машет, представляясь. Заикающееся «Ячи Хитока, кафедра философии и биоэтики, первый курс» звучит звонко, как у Хинаты, разве что не столь навязчиво. С философией и биоэтикой Куроо знаком с натягом и очень на «Вы», интересно, с чего вдруг Яку решил (очевидно же) пропихнуть молодняку в наставники именно его, хронического разгильдяя. — Ямагучи Тадаши, педиатрия. — отзывается следующим веснушчатый, все еще посмеиваясь. Они с Ячи рядом смотрятся на редкость гармонично, словно родные брат с сестрой, и одинаково умилительно прячут смущение. Было бы познавательно увидеть их первую встречу; стоит как-нибудь стрясти с Яку эту историю, которая ему, как хорошему слушателю, без сомнений, уже известна, в обмен на помощь с лабораторной по изотопам. — Рад знакомству, ребят, но, уж простите, такого замечательного семпая, как Яку-сан, из меня не выйдет. — Куроо откровенно паясничает, не находя смысла лебезить и выставлять себя в лучшем свете, чем оно есть. Пусть присмотрятся, пошушукаются, перемоют косточки да решат, нужно ли оно им вообще. Да — хрен с ним, ему в роли няньки побыть не трудно, на Ойкаве натренировался профессионально. Нет — не жалко ничуть, тремя проблемами разом меньше. — Истина, так сказать, на лицо. — весьма кстати комментирует третья новоиспеченная проблема, сверкая стеклами очков из дальнего угла. Отлипает от стены с изображением всем известной «Звездной ночи», делает пару небрежных шагов к компании и отвешивает издевательский поклон. Едкое «Тсукишима, клиническая психология» тягучим гудением отпечатывается у Тетсуро в подсознании. Ячи что-то говорит, видимо, пристыжает, но Куроо ее слов уже не разбирает. Он в принципе в окружении больше ничего воспринять не может, кроме этого самого гудения и пробирающего холодного взгляда Тсукишимы, направленного вроде как в глаза — а по факту куда-то дальше. Будто в душу вперивается, прожигает насквозь лазерами золотисто-карих глаз и все это — с полнейшим равнодушием к происходящему, откровенно сообщая — вертел я вас, Куроо-сан, сами понимаете где. Куроо-сан не тупой, Куроо-сан понимает и какого-то хрена продолжает залипать даже когда блондин переключает внимание на живо жестикулирующего Ямагучи, не в силах скинуть нежданно напавшее оцепение. Яку не только хороший друг, Яку еще и отличное лекарство от любых недугов. Смачной затрещины хватает, чтобы застать врасплох и вернуть ошалело моргающего Куроо в родное измерение. Он нервно запускает пятерню в черное гнездо на голове, неловко смеется над откровенно отстойной шуткой Яку и честно выкидывает из памяти минутное помешательство. В спальню Куроо заваливается далеко за полночь. Ячи атакует его бесконечными расспросами об учебе, сессиях, профессорах, практике и еще о тысяче тем, рождающихся попутно, а затем, случайно взглянув на время, ойкает и предлагает проводить до нужной комнаты. Куроо от помощи предусмотрительно не отказывается — в этих хитросплетениях коридоров за пару часов не разберешься. Сил ему хватает на то, чтобы бегло почистить зубы и запрыгнуть в пижамные шорты с футболкой, после чего с разбегу упасть на большую двухместную кровать — для них с Ойкавой нет ничего естественнее совместной койки, забить болт на ворчание последнего и удобно устроиться на подушке, посланной самим Иисусом, не иначе. Куроо блаженно постанывает — для полной идиллии не хватает отсутствия бешено клацающего ногтями по экрану телефона Ойкавы. — С мамочкой чатимся? — больше для проформы, чем из любопытства уточняет Тетсуро, невзначай заглядывая через чужое плечо в экран. — Не совсем. Хаджиме предлагает встретиться в двадцатых числах, отметить мое назначение на должность старосты и… обсудить некоторые организационные вопросы. — Что еще за Хаджиме? Тоору мучительно запинается: — Иваизуми. Иваизуми Хаджиме, тот самый. — ах, да, точно. — Так ты, значит, все-таки ратуешь на позитивный исход той дебильной затеи? — Куроо. Тон у Ойкавы неойкавовский — уставший и почти что безжизненный, какой-то пустой, что ли. Спорить с ним сейчас, когда он цепляется за иллюзорные надежды, как за спасительную соломинку при потопе — невозможно, так что… — Ладно. Ладно. Не позволить же ему утонуть.

***

Утро восемнадцатого августа застает Куроо врасплох, хладнокровно подкрадываясь сзади и накидывая на голову мешок из бьющего сквозь закрытые веки света и людской шумихи внизу, кто-то совсем рядом шумно роется в лакированном комоде, действуя на нервы назойливым стуком ящиков, за стеной разворачивается полномасштабная реконструкция наступления под Нагасимой и все это упорно давит на нервы, силой выталкивая из мира грез, где Куроо на «отлично» защищает диплом и успешно просиживает штаны в кресле главврача Токийского научно-практического центра современной хирургии с симпатичной секретаршей под боком. Он честно пробует разлепить глаза, но с первого раза удается отвратно; из неоткуда возникшая под носом вонь спирта бодрит несколько быстрее. Куроо подскакивает на месте как резанный, закашливаясь, задевает кого-то сразу всеми четырьмя конечностями и по сдавленному писку напротив опознает незваного гостя — и, да, к удивлению, есть тут ранние пташки помимо Ойкавы. Ну, не такие уж ранние, полдесятого, все дела, но шестнадцать часов сна в сумме за неделю — не очень круто для молодого цветущего организма. — Без обид, но травить человека во сне как-то несправедливо, не находишь? — Хитока выглядит такой озадаченной, что желания добродушно рассмеяться и немедленно успокоить при мимолетном взгляде на девушку причудливым образом переплетаются в одно, целостное, и Куроо оно немного — самую чуточку — пугает. — Серьезно, что это ты задумала? Вместо ответа прикрывающая пунцовые щеки Ячи указывает на зеркало над комодом. Куроо на всякий случай напрягается, сползает с кровати в бесформенном коконе одеяла и, превознемогая лень, ползет к искомому предмету мебели. Из зеркала на Куроо пялится собственная заспанная физиономия с атомным взрывом заместо прически и игривыми синеватыми ореолами там, где другим людям природа снисходительно дарует нижние веки. Пикантности виду придает разбухшая губа с трещиной прямиком посередке — почти пирсинг, свежести — тонкая кровавая корочка под носом, трескающаяся под пальцами, и отчетливо припухшая переносица. — Ну, не красавчик ли? Прямо сейчас на обложку. Тоору от зависти удавится, когда увидит. — с самооценкой у Куроо все в порядке, слава Богу, а Яку его в каком только виде не лицезрел, ничего, проведет денек без эстетического оргазма, авось, переживет. У него вон, безотказный Хайба под боком для любования, хоть все двадцать четыре на семь в центре гостиной поставь, разглядывай да слюнки пускай. — Не переживайте, Куроо-сан, у вас ночью, кажется, снова кровотечение началось. Нужно просто обрабатывать, — Ячи машет зажатой в ладони бутылочкой. — и все будет нормально уже через пару дней. О, нет, он будет жить. какая жалость. — Спасибо, Ячи-тян. Ты же не против?.. — Нет, разумеется, это здорово! Она больше не выглядит такой уж растерянной, разве что самую каплю смущенной. Куроо такой расклад устраивает больше: ему правда не хочется заработать проблемы еще и на почве социального взаимодействия и пугать малышню панибратством, ровно как строить из себя суровую тетушку пуританских взглядов, и хотя в былые времена именно он славился завсегдатаем каждой тусовки, находить подход к ровесникам, бесспорно, в миллионы раз проще. Хорошо бы, если с тем парнем, Тадаши, тоже не возникнет серьезных затруднений. Совсем отлично — самоустранись куда их язвительный очкарик-дружок, но Куроо наверняка действительно слишком требователен к беспощадной Вселенной. Хитока ерзает и предлагает присоединиться к остальным. По приглушенным звукам значение загадочного «присоединиться» уловить не удается, Ячи открывать карты не собирается и приходится, поддавшись недолгим уговорам, натягивать вчерашний прикид, так что Тетсуро сам себе напоминает павшего в том самом сражении под Нагасимой война. Он отгоняет мысль позаимствовать что-нибудь из вещей Тоору — в его джинсы влезет лишь голодающая первокурсница, но майку все-таки наглейшим образом крадет, рассчитывая откупиться похожей на Рождество. Бесконечный спуск не превращается в ад вновь только благодаря рассыпающейся в рандомных фактах Ячи. Менее, чем за семь минут, Куроо узнает день ее рождения (четвертое сентября), знак зодиака (Дева), профиль в старшей школе (английский), любимое блюдо (фугаши) и добрую часть подноготной. Она не похожа на излишне открытого человека, скорее, наоборот, и Куроо такое доверие отчасти льстит. Пугает, впрочем, тоже: он в самом деле не тот, с кем стоит вот так откровенничать с первой же встречи и дело не в порядочности, с ней у Куроо все на сто процентов в порядке, просто просто, Во время знакомства Ойкава лишается парочки зубов, при всем классе перевирая обращенный к Тетсуро сонет Шекспира на оскорбительный лад. Тогдашний абитуриент Яку впечатывает его в стенд с расписанием, задыхаясь от тянущей боли в солнечном сплетении. Ямамото получает прицельный плевок в удон на ланче в столовой прежде, чем тарелка оказывается нахлобучена на чужую макушку. Козуме равнодушно режет пальцы в кровь, убирая с пола осколки разбитой в миллиметре от головы Тетсуро любимой вазы Кенмы-сан. Ячи заваливается к нему в спальню в девять тридцать утра, чтобы помочь с ранами. просто что-то определенно идет не так. Они добираются вниз как раз вовремя, к тому моменту, как Куроо смиряется с судьбой и собирается кубарем катиться по ступеням, наплевав на условности и нормы приличия. Хитока извиняется — за что? — и растворяется в предпраздничной суматохе. Куроо свободно дрейфует от одной тусовки до следующей, нигде не задерживаясь дольше десяти минут, ощущая жутчайшую потребность в нормальном человеческом диалоге, а не надрывных воплях Танаки, комментариях Киндаичи на тему чувства стиля Асахи, тяжких вздохов Яхабы и его же жалобных «господибожемойпочемуя». На середине этого линейного вращающегося цикла его перехватывает улыбающийся во все тридцать два Сугавара и куда-то беспардонно утаскивает, не спрашивая. Компания, состоящая из радостного Суги, горячо спорящего с Ойкавой Даичи, уткнувшегося в газету Ушиваки и мирно жующего Акааши, Куроо оказывается как раз по душе. Они не собирались вместе, кажется, целую вечность, с тех пор, как Суга с Дайчи умотали в условную кругосветку, на деле ограничившуюся большей частью Японии и четвертью Центральной Азии, а Акааши неожиданно даже для самого себя послал документы в один из университетов Лиги Плюща, да там и осел в итоге. У Куроо, как у самой настоящей сопливой девчонки, дома до сих пор над кроватью висит их последняя общая фотка, датируемая аж две тысячи четырнадцатым, и он был бы совсем не против новой по-соседству, говоря откровенно. После озвучивания столь привлекательной мысли Дайчи прерывает жаркий монолог об экономике Монголии и демонстрирует собравшимся новенький полароид. Тоору нечленораздельно мычит и публично зарекается пить в присутствии Савамуры под общий взрыв смеха. Куроо смотрит на их счастливые лица и готов лично расцеловать каждого, чувствуя небывалый прилив энергии. Виновник торжества, он же Мориске Яку, он же «Блин, Лев, не стой на пути, придурок» объявляется внизу ближе к полудню и вызывает у всех присутствующих неуправляемую бурю восторгов. Куроо, благоразумно не участвующий во всеобщем балагане, со стороны наблюдает, как беднягу едва не заваливают ворохом подарков различных цветов, форм и размеров (он краем глаза замечает что-то отдаленно напоминающее телескоп в руках Киндаичи). Эта куча мала вразнобой выкрикивает поздравления, пожелания долгой жизни, плодотворной учебы, «усынови уже, наконец, Хайбу», треплет по макушке, обнимает до хруста ребер, тянет за уши, заворачивает Яку в гигантский японский флаг — суть последнего действа доходит до Тетсуро, когда Танака с Ноей, бухнувшись перед Яку на колени, объявляют его Последним Токийским Императором. Мориске ржет, отвешивает им щелбаны с щедрого императорского плеча, отпихивает от себя пробивающегося за второй порцией обнимашек Хинату, что-то шепчет на ухо апатично замеревшему Куними, вмиг улетучившемуся на кухню. Куроо делает все, что может — не лезет пока, позволяя Яку вдоволь насладиться чем-то помимо череды серых будней, зубрежки и забивающего обоняние запаха медикаментов. Под заранее включенных кем-то предусмотрительным Fall Out Boy Ушивака с Акааши вносят в гостиную импровизированный торт-пиццу с двадцатью тремя свечками по краям — так, чтобы задуть все разом на едином дыхании сделалось невозможным. Мориске загадывает четыре желания прежде, чем гаснет двадцать третья, и, переводя дыхание, клятвенно обещает бросить курить в (не)редкие минуты стресса. Позже выясняется, что пицца все же не одна, их еще двадцать две и в довесок к этому Асахи притаскивает несколько связок сосисок, гору овощей с собственного небольшого огорода и приличную сумку всяких дешевых снеков. Они всей гурьбой вываливаются на улицу, рискуя в щепки разрушить узкий проход, накрывают на заднем дворике поляну, как окрещивает подобие пикника Яку, и получают не только фастфуд, но и качественные блюда на гриле в исполнении Вакатоши. Мориске чуть ли не плачет, шмыгает носом, бесконечно благодарит каждого попавшегося под руку, раздает дружеские пинки особо старательным и кружится под музыку из плеера Танаки с Киеко. Какой-то умник вдруг вспоминает, что Куроо раньше бацал в гаражной группе. Его силой усаживают в центр кутерьмы, вручают гитару и велят исполнить «что-нибудь, ну, как ты умеешь». Куроо толком не помнит ничего, даже пальцы на грифель кладет с трудом, кое-как настраивает истерзанный кем-то до этого инструмент и на пробу играет что-то из репертуара «Битлз», свыкаясь с ощущениями. Потом дело идет куда живее, физическая память дает о себе знать, и он уверенно бацает все хиты подряд, от пресловутых «фобов» до почти классического Боуи. Его хвалят, требовательно орут «Еще!», делают заказы, пока Тетсуро не доходит до логического предела, когда пальцы сводит непреодолимой судорогой, а в горле пересыхает от тихого отсчета аккордов себе под нос. К счастью, к тому времени на смену музыкальной части подъезжает, пожалуй, главная — алкоголь, и духовное развитие для большинства отходит на второй план. Завистливо наблюдать за вдрызг пьяными однокурсниками — то еще удовольствие, поэтому Тетсуро пропускает пару стаканов неизвестной бурды, по вкусу одинаково напоминающей пиво с водкой и виски с колой, и позволяет вытащить себя на сомнительное подобие танцпола. Первым, как ни странно, в ебеня беспамятства отправляется Ушивака, не имеющий хоть какого-то опыта в приличных пьянках, за ним, по традиции, с отрывом в две стопки от лучшего друга, улетает Танака, бесцельно носящийся по двору и яростно размахивающей над головой футболкой на манер флага. Как обычно ни хрена не съевшему Ойкаве тоже быстро становится очень хорошо, а затем — очень-очень плохо, но от помощи Куроо он благородно отмахивается, переливаясь всеми оттенками зеленого, заползает в помещение и где-то там тут же отрубается, не снимая даже кроссовки. Основная масса, однако, остается в строю вопреки коварным обстоятельствам и довольно весело проводит время. Куроо решает пожалеть голову и завтрашнего себя, отдает неведомым образом оказавшуюся у него в руках бутылку Даичи и в практически адекватном состоянии идет выполнять свой непосредственный долг. Долг семпая, то бишь. С Хитокой все ясно и так, напротив имени Ямагучи условно можно поставить кривую жирную галочку — Куроо успевает поговорить с ним сразу после освобождения из лап горе-меломанов, до того, как паренька, явно не страдающего тягой к спиртному, загребает в свои сети и в обычное время неуправляемый Шое. Тадаши не спешит заключать клятву на мизинцах, как его подружка, но вполне идет на контакт, делясь с Куроо основными аспектами: родители — стоматологи в седьмом колене, сам от вида металлических орудий пыток в экстаз не впадает и вообще больше любит возиться со здоровыми детишками, чем с больными, но на компромисс согласен и к педиатрии готов. Куроо обещает уже сейчас, так сказать, заранее, поговорить с Некоматой-сенсеем о будущей практике и направить Тадаши в соответствующее место, тот искренне благодарит за содействие и высказывает восхищение его, Куроо, выдержкой. В общем, да, беседа у них выходит довольно теплая, что значительно облегчает Куроо жизнь. В его мысленном списке дел остается единственный незавершенный пункт с вопросительным знаком напротив. Самый, по правде, сложный. Тсукишима торчит в одиночестве на переднем крыльце коттеджа с бокалом безалкогольного пунша в руке, выстукивает ногой незамысловатый ритм играющей в массивных наушниках мелодии и слегка морщится при виде возникшего напротив Тетсуро. В его взгляде не читается ни единой эмоции, кроме бесконечного разочарования во всем человечестве разом, и хотя глобально между ними не находится ничего, кроме редких порывов теплых воздушных масс, Тетсуро четко ощущает разделяющую их, почти что материальную стену. Тсукишима собственноручно выстраивает перед собой преграду из холода и гранита, закупоривается в каменном саркофаге и отнюдь не случайно забывает оставить отверстие для взаимодействия с окружающим миром. — Серьезно? — Куроо вопросительно вскидывает бровь, намекая то ли на нетронутый пунш, то ли на что-то куда более печальное. — Парень, тебе восемнадцать или восемь? — Семнадцать, вообще-то. — Кей откликается настолько сухо, что невольно хочется предложить ему минеральной водички — без газа, конечно, он же весь такой правильный мальчик, наверняка следит за водным балансом организма. — Не употребляю. Хочется дожить до выпуска, знаете. — И правильно. С бурдой от Укая есть риск и до завтра не протянуть. Нам еще вон, Ушиваку откачивать. Надеюсь, Кенма не на поезде, а на «Скорой» приехал, позаботился. А, не, куда там, с Хинатой же, с ним только на танке. Правда, он и танк разнести способен, особенно на пару с Бокуто, ну, хорошо, что его тут нет, Акааши сказал — долги по зимней сессии отрабатывает в Америке. Хотя я соскучился, конечно, с радостью бы его уханье сейчас послушал, и… — Что ты делаешь? Куроо сам не вникает, что творит, просто говорит, несет тот бред, что в голову первым приходит, цепляется за любую подвернувшуюся на язык тему, приплетает незнакомых Тсукишиме людей, лишь бы Тсукишиму на месте удержать и удрать не позволить. Куроо сейчас — не Куроо, он самый натуральный Тетсуро, в меру пьяный, в меру красноречивый, в меру чокнутый и совсем не в меру залипающий. Снова. Тсукишима смотрит на него своими золотистыми глазами, и Куроо становится абсолютно наплевать и на застывшее в них презрение пополам с недоумением, и на день рождения Яку, и на себя самого в частности, да вообще на все, пространство вокруг него сжимается до этих двух точек за прозрачными стеклами в темной аккуратной оправе. Они в его представлении искажаются до бездонных омутов, затянутых на поверхности тиной, однако стоит глубже, метров эдак на пятнадцать, копнуть — и обнаружишь кристально чистые воды, заманивающие против всякой человеческой воли дальше, куда-то в бесконечную тьму, и чем более отдаляешься от спасительного света позади, тем томительнее и болезненнее ожидание чего-то неизвестного, до безумия иррационального и пугающего для людской сущности, но чертовски притягательное. — Эй! — У тебя глаза-омуты. — Что? — блядство. Это вообще не, — не то что Куроо хотел сказать, не то что должен говорить, в конце концов. Его тупой язык скачет впереди мозгов, вернее, их жалких остатков — значительная часть все же попадает под губительное влияние виски с колой и всеобщего помешательства, и это пиздец как мешает мыслительному процессу исправно хоть как-то, блин, работать. — Слушай, я… Забудь, хорошо? — Да пошел ты, — Тсукишима слетает с крыльца, как ошпаренный, быстрее, чем Куроо успевает что-либо предпринять, и размашистым шагом направляется во двор, оканчивая реплику уже на ходу. — Долбоеб. — И ведь не поспоришь. — бормочет Куроо в пустоту, задумчиво пялясь ему вслед. Куроо Тетсуро отличный семпай, без вопросов. Только кохаи у него что-то не очень.