просто что-то идет не так

Утро просто восхитительного по своей зашкварности дня для Куроо начинается с радостно бьющего в глаза, да еще и не пойми откуда взявшегося солнца, собственного оглушающего чиха, когда перо из подушки нагло залезает в нос, и стремительного падения с чужой кровати со всеми вытекающими последствиями. Куроо требуется пару минут во имя осознанности происходящего и несколько неловких попыток, чтобы подняться, потирая ушибленный копчик — не заработать бы синяк, после чего он нашаривает на полу одеяло, больше интуитивно, чем вспомнив его месторасположение, заворачивается в тугой теплый кокон и лениво шлепает босыми ногами по сверкающему светлому паркету в сторону душа. В ванной успешно обнаруживается Кей — отчаянно скрипя зубами, самоотверженно оттирает с зеркала подозрительные зеленоватые разводы. По стойкому запаху мяты в округе Куроо догадывается, что неопознанная субстанция — ничто иное как мятная зубная паста, но благоразумно не уточняет подробности произошедшего. Последующая логичная операция «незаметно слинять», впрочем, с треском проваливается, не успевая начаться: завидев его взлохмаченную пуще обычного макушку в отражении, Кей неразборчиво бурчит что-то, что отдаленно можно принять за «доброе утро» в сочетании таких нецензурных выражений, которые полгода назад блондину и в голове-то произнести было стыдно. Куроо все же надеется, что их смысл направлен не к нему одному, и на всякий случай только кивает в ответ. Выходит подобие нервной судороги, ладно. Повисшую тишину не прерывает ничего, кроме мирно журчащей воды и шуршания бумажных полотенец, трущихся об стекло. Куроо жмурится, смывая с головы навороченный бессульфатный шампунь, изредка косится в щель занавесок на недовольно пыхтящего Кея, мимолетно ощущая на себе ответный, какой-то невнятно-осуждающий взгляд, в зависимости от ситуации способный приобретать тысячу разных оттенков, но сейчас он буквально кричит «вроде как в этот раз накосячил не ты, но мне нужно на ком-нибудь отыграться, так что натвори что-нибудь такое дерьмовое, пожалуйста». А Куроо, как известно, просто не умеет отказывать. Особенно ему. Когда струя холодной, ледяной даже, с учетом пристрастий Тетсуро, воды внезапно бьет в спину, заставляя подскочить похлеще ужаленного, Кей вопит не хуже жертвы орды бешеных зомбаков из какого-то второсортного голливудского хоррора и чуть было не прикладывается со всей силы челюстью об раковину, что удовольствия приносит также немного. Уже спустя считанные мгновения роль жертвы благородно принимает на себя Куроо, с самым невинным видом младенца сообщая, что душ, наверное, не исправен, ай-ай-ай, а еще обеспеченные люди называется, да его старенький изношенный водопровод так не выделывается, как напор в этих трубах. Не поверить его ангельскому взгляду попросту невозможно — если знать его около трех с половиной минут. Во всех остальных случаях купиться может, разве что, полный придурок с амнезией и полнейшие утратой признаков разумности, и Кей не собирается себя к ним причислять — пока что, потому что рядом с Куроо нельзя быть уверенным хоть в чем-нибудь мало-мальски стабильном, что уж говорить про свое психическое здоровье. Склока в ванной выдается громкой и на редкость воинственной; Куроо редко слышит его кричащим, он больше предпочитает уходить в глухую оборону, демонстративно игнорировать мир сквозь блестящие стекла очков, но напряжение изредка требуется выпускать им обоим. На кухне они появляются мокрыми и румяно-красными. Куроо все еще завернут в одеяло, Кей додумывается натянуть только желтые пижамные штаны в клеточку, они снова вяло переругиваются, безобидно тычут друг друга лицом в мелкие промахи, ненароком сжигают омлет, начисто о нем забывая в жарком споре кто кого раздражает больше. Кей, не глядя, вышвыривает испорченное варево в мусорку и обреченно достает из шкафчика хлопья, Куроо уже тащит молоко с холодильника, без теплой кружки которого Кей в последнее время херово засыпает, ворочаясь и пинаясь битый час, в четыре руки им даже удается не свернуть миски и кофе, что случается не каждый день, и за всем этим великолепием, полуголых, чавкающих, сосредоточенно жующих хлопья, их застает Акитеру, тактично покашляв, прежде чем появиться в проходе. — Не помешаю? — старший представитель семейства Тсукишима выглядит несколько помятым, но при этом бесконечно довольным, улыбаясь так восторженно, будто только что выиграл нобелевку в области медицины, не меньше, и оттого кажется моложе лет на пять. А еще его улыбка направлена на всех присутствующих, не только на братца, и Куроо немного смущается от понимания, как его все-таки здесь воспринимают — как своего, родного практически человека, при котором не пытаешься вести себя сдержаннее, строя формальную вежливость, а спокойно демонстрируешь чувства, не боясь осуждений. Тем более, в нынешней их ситуации, когда язык-без-костей Яку выдал их с потрохами, не поморщившись, в свой борьбе за право остаться холостяком. Наверное, вредить ближнему своему — это у них некое общее кредо, изюминка такая, способствующая удачному сосуществованию двух безмозглых индивидов в условиях жестокого мироздания. — Вы не стесняйтесь, я спать все равно собираюсь, созвонюсь только с дежурными, предупрежу о переносе сеансов. Куроо, ты как? Выглядишь получше, начал высыпаться? Ну да, сессия у вас прошла уже, значит не загонишь себя, и то хорошо. Акитеру так мастерски поддерживает диалог сам с собой, что Куроо только и успевает кивать между вопросами, поражаясь доброте этого человека. Зато Кей решается рубить прям с плеча, не давая никому ни шанса на отступление: — Нужно поговорить. — О чем? — Как будто ты не, — — Кей. И вот оно, то, что Куроо уважает в нем больше всего. Акитеру всегда собран и серьезен, если это потребуется, в каком бы настроении не пребывал до этого, он будто дергает неуловимые рычаги, сходу переключаясь на внутреннего психолога, засевшего в нем так глубоко, что невозможно отличить, где сам Акитеру с врожденным даром убеждения, а где — банальные профессиональные навыки, так гармоничны они в действии. Братья опасно переглядываются, но даже теперь Куроо не чувствует себя третьим лишним — и все-таки поднимается с места, убирает пустую миску в мойку и поспешно семенит в сторону спальни, предоставляя Тсукишимам столько времени и пространства, сколько те сами пожелают. Отчасти он снова сбегает, не справляясь иначе, но Кею это сейчас нужно — разобраться лично, без оглядки на чьи-то авторитеты и помощь, не выращивая негатив более внутри. Так правильнее, хоть и тяжко. Нет, правильнее было бы уйти — не в другую комнату, а прочь из квартиры и их жизней, но так он не смог бы. Просто не умеет. Мама, бесспорно, научила его многому, одного не объяснила: как отпускать людей, когда заведомо знаешь, что будет больно. И если бы только тебе. Мобильник он в руках вертит с завидным упорством, то открывая ветку диалога, то судорожно смахивая окошко контактов в сторону. Злится на себя же за абсурдную трусость, мысленно проклинает самым гнусным способом, вдохновленно заносит палец над клавиатурой и вновь по порочному кругу сбрасывает. Что там Акитеру говорил про внешний вид? Да у Куроо видок должен быть похлеще маньяка, в перерыве между убийствами мучащегося мигренями от совершенного… хорошо, немного драматизма не то, что ему нужно, но это неожиданно помогает глубоко вдохнуть, сосредоточиться и перебороть легкую дрожь в руках. Тетсуро <3: доброе утро Тетсуро <3: нужно поговорить Хитока: Все хорошо? Тетсуро <3: не знаю как и сказать Тетсуро <3: хотя чего это я Тетсуро <3: вообще-то знаю Хитока: Мне приехать? Тетсуро <3: нет послушай Строчки прыгают перед глазами, смазываясь. Он нелепо моргает, пока не успевает передумать, продолжает: Тетсуро <3: ты только не подумай что я мудак хотя так и есть, но дело не в этом ну во мне конечно, но не в том что я мудак Тетсуро <3: пожалуйста ячи Хитока: Я не понимаю, Куроо, что стряслось? Тетсуро <3: нам нужно расстаться Тетсуро <3: типа совсем Тетсуро <3: я кое кого встретил и это Тетсуро <3: я больше не могу извини

***

Изрядную часть утра Куроо определенно проводит в тумане, пока Тсукишимы старательно успокаивают его душевную истерику, за полчаса их отсутствия разросшуюся из обычного состояния тупняка в полноценную мини-апатию. Отвязаться от общества людей, которым в кои-то веки на него не насрать, удается ближе к полудню. Куроо бредет по знакомым районам, не узнавая ни одно здание в округе, не здоровается с соседкой и дважды вписывается в двери лбом, прежде чем вспомнить, что перед этим их принято открывать. Удивительно, что дома он соображает стянуть хотя бы ботинки и как-то вызванивает Яку, сходу сматерившегося в трубку, заслышав откровенно депрессивные нотки в голосе. Состояние мерзкое, неприятное и совсем незнакомое, хочется то ли спать, то ли бухать, хотя глобально не хочется ничего, так что одному находиться в четырех стенах стремновато. Но не Кею же плакаться в плечо, в конце концов, тоскуя по бывшей подружке, которая тому и вовсе верный друг детства. Слава Всевышнему, есть машина для сарказма и осуждения Яку, в редкие мгновения личного просветления способный растормошить любого. — И вообще, ты всю эту кашу, выходит, и заварил, — в момент рождения столь гениальной мысли вышеупомянутый отхлебывает из банки пиво и чуть не давится от непрошибаемой логики уже вполне ожившего Куроо, вступившего в фазу «суки, пидорасы, одна я в белом пальто стою красивая» — Вот нахрена ты мне их подсунул? — Исключительно из природного благородства и человеколюбия. Решил, значит, помочь молодым ребятам. Опыт передать. Откуда ж мне было знать, что ты хер свой в штанах не удержишь? Дважды, блять, Тетсуро, серьезно? Куроо (впервые за час) некрасиво ржет, дергаясь как жертва экзорцизма, но это скорее из разряда его обычного состояния, чем нечто сверхъестественное. Яку смотрит одобрительно, не злится. Ну, стресс у парня, всякое бывает. Сам только-только из полного пиздеца выполз, ему ли верещать на чужие самокопания? Неприятная штука, когда друзей касается, стоит признать, на себя-то в подобные минуты насрать, потому что кажешься в собственных глазах великим мучеником, оправданно заслужившим небесную кару. Вспоминаешь все свои грехи с младшей школы, думаешь: вот это я гондон был, правильно, так мне! Но Куроо на антихриста тянет слабовато, ему-то сердечные муки за что? Так, для баланса Вселенной? Неужто кто-то там, свыше, всерьез ополчился на обычного студента, честного и смышленого, пусть с шилом в одном месте? — Этот парень был из тех, кто просто любит жизнь, — недоделанный антихрист продолжает пафосно заливать после того, как Мориске делится чудесной философской мыслью, и весь их плохо осмысленный обеими сторонами диалог сводится к тому факту, что Мориске жизненно необходимо перейти на филфак, а Тетсуро уже готов нести документы на драматургию, — тут он слегка тушуется и признается, что планировал на историю искусств, но вышло как вышло и ничуть никто из них не жалеет, а если жалеет, то ему прямо щас вправит мозги второй, и проблема рассеется сама собой. Яку тематическое русло неожиданно заинтересовывает, как это он о таком умудрился не знать, Куроо бьется не хуже разъяренного льва, угрожая унести все тайны в могилу, которая вот-вот действительно начинает ему светить — Яку распаляется не на шутку. Они копошатся в безуспешной полу-борьбе с полчаса, пока домой не является Ойкава без явного пульса и признаков жизни — в его универе сессия еще не прошла, а значит он, как обычно отложивший долги еще за летние экзамены, курсовую и отчеты по практике на неопределенный срок, в ближайшие дни вынужден пахать на износ, порхая между корпусами в поисках любимых преподавателей, давненько вызубривших фамилию несчастного. Впрочем, Яку тут же утаскивает его в ванную, не дав возразить, и так яростно шепчет о сердечных трагедиях некоего Куроо Тетсуро, что последнему не составляет никакой проблемы просто подслушать под дверью, исключительно чтобы затем ползком вернуться на свое место и принять самый непринужденный вид из всех существующих. И кто бы сомневался, что сдувшийся было Ойкава вмиг наполняется жизненной силой, благородно принимая на себя ношу бремени соседского горя, позволяя Яку беспрепятственно отчалить из их тихой гавани после подозрительного звонка от некоего Хайбы Льва. Отчалить — и столько коварно бросить Куроо в трудную минуту, начавшуюся ровно тогда, как Ойкава в перчатках и со шваброй наготове решительно переступает порог, затеяв, наверное, худшую терапию в мире — чертову генеральную уборку. Куроо страдающе стонет, протестующе мычит, предпринимает две попытки к бегству. Куроо не спрашивают. Куроо торжественно вручают влажные тряпки и отправляют протирать пыль в гостиной. Мафия просыпается. Этой ночью она обрывает жизнь некоего Ойкавы Тоору. Покойся с миром, Ойкава. Мы закинем тебе в гроб пару тряпок, палку от швабры и красное ведро с черной глянцевой ручкой, которое Куроо когда-то самолично ухватил бесплатно по акции, а на утро офицер с удивлением заметит твое бездыханное тело, равнодушно пожмет плечами и объявит следующего. Идиллию ломает ехидный внутренний голос, сообщающий, что уголовный кодекс у них пока что защищает (хотя бы) мертвых граждан, а сам голос поразительно напоминает некоего Тсукишиму Кея, так что Куроо вынужден окончательно смириться с нелегкой участью домохозяйки во имя профилактики возникновения схожих наваждений. Дайшо с его неизменным змеиным чутьем возникает аккурат к последнему бастиону — шикарной горе шмоток, без стеснения расположившейся на полу, прикрываясь лишь жалким стулом, якобы для нее и предназначенным. Забавно, что эту же кучу они перерыли неделю назад в поисках чьих-то ключей, но так и не удосужились ее разобрать, и теперь непокоренный рубеж выпадает на долю Дайшо, сохраняющего пугающее самообладание на вопли Ойкавы в ответ на тихое, твердое «нет». Тоору напрасно добрых десять минут кричит и упирается, в итоге все сводится к одному: он плетется к куче самостоятельно и демонстративно причитает, что дерьмо прибирать за двумя великовозрастными лбами не нанимался и вообще ему за это не платят, а некоего Сугуру Дайшо он, по доброте душевной, приютил, на шею посадил и вот как ему за это благодарны, оказывается, спасибо огромное, я запомню. До середины его пронзительный монолог Дайшо благосклонно выслушивает, причем выражение лица у него воодушевленное, как при ангельских песнопениях в канун Рождества. Дальше не тянет, разделяет тяжкую ношу, присоединяясь к борьбе со шмотьем. Ойкава пораженно затыкается и завалы они разгребают молча — Куроо готов поклясться, что Дайшо слегка улыбается, но с его ракурса плохо видно, так что, — Нет, он правда улыбается, вполне даже искренне, а когда Ойкава что-то на грани слышимости (со стороны не разобрать) ворчит ему на ухо, не сдерживается вовсе, разъезжаясь в голливудской улыбке — блин, вот это генетика, законно иметь такие белые зубы? Куроо сокрушенно цокает, вспоминая собственные. Дайшо — истинный читер, крутанувший русскую рулетку пять раз подряд, как иначе ему удается столько лет проворачивать с Ойкавой Непобедимым-в-стычках этот трюк, после которого тот буквально тает и на глазах из злобного гремлина превращается в покладистого паренька, а тут еще классная внешность и богатые предки… последнее скорее минус, чем плюс, но маленькая завистливая червоточинка внутри Куроо снова дает о себе знать, фу, какой он ужасный мальчик, нельзя таким быть. Что сказала бы его мама? — Ну куда?! Куда руки свои кривые суешь?! Я что, о многом прошу? — Я не специально, ты же знаешь Читер.

***

Куроо, к сожалению, никто чит-кодов при создании не прописал. Не вложили даже ни единой лазейки в программу — вот так хладнокровно вышвырнули в игру, как какого-нибудь NPC, не объяснили правил и квестов не дали. Не очень-то ты нам нужен, мол, разве что на фоне маячить для детализации. Прискорбная фигня, если вдуматься, но вдумываться как раз и некогда: очередная старушенция долго расспрашивает про мази от остеохондроза поясничного отдела, по одной разбирает мелкие надписи в до невозможности простых составах, надсадно кряхтит как толстый мопс, рискуя отбросить коньки на месте, что было бы не очень хорошо для его смены, но тогда аптеку прикроют на какое-то время и будет ли это засчитываться как оплачиваемый отпуск? Ага, конечно, старик Хайба скорее лично избавится от трупа, чем сознательно подставит бизнес под удар. И как у такого практичного человека с деловой хваткой, не лишенного жилки авантюризма, вырос такой… такой Лев? В отрыве от ситуации Лев неплохой парень. Добрый, слишком честный, на грани с наивностью, но это возрастное, пройдет со временем, зато прямолинейный и не воротит душой. И помочь готов всегда, пусть в своей неуместной манере, обязательно что-нибудь свернув — главное ведь порыв. Но после постоянных истерик Яку, попоек и неприятностей, Куроо иррационально раздражен в его компании примерно всегда, если между ними не встает хотя бы тот же Яку. Это неправильное суждение, очень поверхностное и субъективное, Лев этого не заслуживает, а у Куроо абсолютно отсутствует стыд. И совесть. И он снова чувствует себя ходячим зомби, не физически, на моральном уровне, потому что через неделю придется вернуться в вуз и продолжить вариться в сомнениях, есть ли иные пути, и все эти воспоминания часами ранее порождают некую туманность в желаниях, а еще гарантированно придется контактировать с Ячи, и у многих точно возникнут вопросы, что он должен сказать? Что проебал первую и последнюю нормальную девчонку в жизни? И расскажет ли ей Тсукишима? Ох, он наверняка… Куроо с излишним усердием натирает стеклянные витрины по второму кругу, те разве что не скрипят от чистоты, средство для чистки кончается. Отвлечься в небольшой аптечной коробке больше не на что. За дверью надрывается ливень, слышно и отсюда — не покуришь. Лев скромно слоняется в складском помещении, силясь казаться полезным, чем-то гремит через равные промежутки времени. Если прикрыть глаза и как следует сосредоточиться, Куроо сможет сказать, чем именно. Когда звук звонкий, характерный для верхних склянок, Лев врезается в полки могучим плечом; приглушенный звон, будто удар стекла о тупой предмет — не вписался бедром в ряды ящиков; а бумажный хруст — потоптался по бумажным образцам, не глядя под ноги. Лев огромный, неловкий и суетливый, в фармацевтике ему делать нечего. В медицине, по-честному, тоже. Такому в спорт замечательно, в театрализированных постановках смотрелся бы органично, но в белом халате — увольте. Впрочем, тут бы Куроо насчет многих поспорил. — Эй, Хайба, — Лев послушно высовывает любопытную физиономию на свет Божий, чуть ли Куроо в рот не заглядывая. — На кого поступать-то будешь? — Так это, в мед, — он недоумевает, чешет макушку, округляя зеленые глазищи. — А то не знаете, Куроо-сан. — Да-да, знаем, плавали. Сам-то куда хочешь? — А… Он мнется с ответом, вдруг отводит взгляд, ежится, разом волшебным образом уменьшаясь в росте, так, что перед Куроо сейчас — обычный шестнадцатилетний мальчишка, банально переживающий за собственное будущее, а не тот кровожадный монстр, которого он успевает нафантазировать в личных амбициях в обиде за друга. — Отцу не скажете? — Обижаешь. — Зоологом хочу. Очень люблю животных, с детства. — Классная мечта. Лев прищуривается, пытаясь разглядеть — что? Скрытую издевку? Ну, настолько низко в осуждении Куроо еще не падал. — Я серьезно, — Льву, очевидно, слишком некомфортно, и интуитивно хочется немного сгладить обстановку. — Достойная область, востребованная. У тебя еще время есть, биологию знаешь неплохо, остальное подтянуть не так трудно. Попробуй хоть раз с отцом обсудить, посмотри на реакцию, он все-таки у тебя мужик понимающий, вон, меня до сих пор не вышвырнул. С Мориске поговори сначала, если одному стремно, вдвоем авторитетнее выйдет. Он не шибко понимает, зачем все это мелет, проговаривая вслух каждую деталь. Льву шестнадцать, а не шесть, он не полный тупица, которому нужно разжевывать вообще всякую истину, он точно за столько лет приходил к этому выводу, но почему-то слова сами рвутся наружу, словно словно предназначены они не тому. У Льва классная мечта и ничего еще не проебано, если не складывать лапки, покорно следуя за судьбой. Какая мечта была у Куроо? Ничего еще не проебано. Выкусите.