просто что-то идет не так

Куроо иногда кажется, что все окружающее его мироздание раз за разом коварно сговаривается между собой: поджидает удачный момент, когда он будет слишком занят посторонними вещами, требующими скорейших безотлагательных мер, и наносит расчётливый удар со спины, неизменно вовлекая в это его близких. А может они с Тоору за последнее время просто окончательно породнились; прочно — так, что уже не разорвать — срослись не только душами, но и плотью, разделяя все невзгоды «на равных» в самом прямом значении. Или Куроо окончательно тронулся, и все эти совпадения — не более, чем сюрреалистичный, страшный сон, пугающий, но нереальный, как черные руки со скрюченными ногтями, тянущиеся к твоему горло в ночи, рассыпающиеся в труху с первым утренним заревом. — Я совсем дурак, да? — бесстыдно разлегшийся на его коленках Тоору горько усмехается, крепко зажмуриваясь, видимо, как и Куроо, молящийся лишь на спасительный рассвет. — Я знаю, что это совсем неправильно, но… я же не могу сказать ему правду. — Кому из них? — Никому! Тетсуро рассеянно треплет приятеля по макушке, устало угукает и возвращается к реферату. Тусклый экран ноутбука возмущенно мигает, недвусмысленно поторапливая ленивого студента, привычно отложившего писанину на последний дедлайн, который, к его великому ужасу, наступил еще два дня назад. Тетсуро, разумеется, этот момент благополучно профукивает, пребывая в глубочайшей прострации за последние пять лет учебы, и выпрашивает у Некоматы-сенсея допуск к сессии чуть ли не на коленях. Своего он добивается — не без помощи Хайбы-сана, взамен подписываясь на десяток дополнительных ночных смен в аптеке, с которых так не вовремя соскакивает невесть куда сгинувший Яку, так что его жизнь — в какой там раз? — вновь превращается в бесконечную череду неотъемлемо важных тошнотворных обязаловок: учеба-работа-учеба и так по кругу, пока окончательно не замутит и вырубит на добрые полчаса в перерывах — в метро по дороге или за ланчем в универе. Куроо ненавидит этот порочный круг, в котором оказывается по своей же вине; этих людишек вокруг, разглагольствующих о жизни, деньгах и «сначала работаешь на зачетку-дядечку-государство, а потом»-делах; участливую, смазливую и до блядского зубного скрежета взволнованную рожу Дайшо, предлагающего класть на работу большой и толстый и превратиться в жалкое подобие содержанки; молча лежащего рядом и поглаживающего по дрожащим костяшкам Кея, — имя настолько входит в привычку, что «Тсукишимой» он остается лишь в универе — спокойно и рассудительно уклоняющегося от летящей в лоб чашки; Акитеру, понимающе заглядывающего в глазенки и ненавязчиво напоминающего адрес клиники. Куроо, блять, ненавидел всех их и не пытался скрыть свою ненависть ни на минуту, тяжело выплескивая боль и чувства на окружающих, окатывая и затягивая на дно каждого, кто проявит хоть немного сочувствия. Он подпускал к себе только Ячи — вина выжирала изнутри, не позволяя вести себя с ней по-свински, Тоору — потому что, ну, это же Тоору, и, немного неожиданно, Иваизуми, смиренно терпящего откровенное хамство, с завидной регулярностью отбирающего у Куроо бухло, которым тот отчаянно пытался догнаться какое-то время, но способного в случае чего врезать так, что словишь вертолетики средних размеров. Он с радостью поддался бы в укрощение и к Яку тоже, но Яку не было черт знает сколько. Просто не было — и все тут. С концами, как говорится. — Ну почему нельзя как в классических романах? — жалобно тянет Тоору, морщит носик и подтягивает колени поближе — на левой зияет сочный налившийся синяк. — Как какая-нибудь знатная, опиздохуительно богатая дама… Чтобы, знаешь, вокруг вьются любовники стайками, грудью за нее ложатся, а она ходит такая загадочная, задумавшись, помахивает веером и выбирает. Или, нет, дуэль за нее устраивают! Кто выжил — тому и платочек, и воздушный поцелуй… Ты меня слушаешь вообще?! — Да слышу я, слышу, — лениво, больше для проформы огрызается Тетсуро, отводит взгляд от монитора, продолжая печатать по памяти, хмуро глядит вниз — на бесстыжую лисью морду, и отвешивает по лбу смачным щелбаном. — За что?! — За чушь собачью! — веско сообщает он. — Совсем кукушкой двинулся, дебил? То ты мне заливаешь, что любишь, то тебе кровавые распри подавай. Определись уже, чего твоя возвышенная натура желает или иди и убейся. Говорит Куроо, конечно, не всерьез — пусть и не в духе, с Ойкавой палку перегибать чревато для него ж самого. Совсем недавно терапия из принудительной перетекла в относительно добровольную, и им точно не нужны сейчас рецидивы чего бы там ни было. — Я тебя люблю, — честно сознается Ойкава, что важнее — куда серьезнее. Даже ерзать на месте перестает, только недовольно трет пострадавший лоб. — Но ты ж понимаешь, что не от меня все зависит. Ну, то есть, от меня, но не все. И вообще, «Каренину» читал? Ей на мужа плевать, ни любви, ни ласки, а уйти не может. Никак — хоть убейся… Вообще, убилась же, не смогла. — И причем же, солнышко ты мое неразумное, здесь тот факт, что ты мечешься между своим нынешним — которого, между прочим, так долго и трепетно добивался, и бывшим — которому, между прочим, не факт, что так же не наплевать? Вопрос, такой простой и логичный, до невозможности ожидаемый, вгоняет Ойкаву в видимый ступор. Он пару раз порывается ответить, открывает-закрывает рот, как рыба на суше, выпучивает глаза и выдает такой страдальческий вид, что Куроо издает тихий скулеж, падая лицом на протестующе пищащую клаву ноута. — Нашел, блять, к кому обратиться. Ты бы знал, что за дерьмо у меня в жизни отворится — обосрался бы от счастья, как тебе повезло! — А что такое? — невинно хлопает глазками Ойкава, сползая с чужих колен и устраиваясь рядом, выдает пугающий, почти хищный оскал. — Ячи-заечка не дает? Куроо замирает на месте — затаивает дыхание как подкошенный, даже ресницы перестают слегка подрагивать, а затем одним резким рывком поднимается на ноги, утаскивая за собой приятеля. — Представь себе, нет, — он пока еще ухмыляется с обжигающим бешенством во взгляде. — Зато кое-кто — кто-то очень раздражающий, блондинистый и очкастый так и рвется в койку. Никто, случаем, на ум не приходит? И едва лицо Тоору вытягивается в неверующую гримасу, в скулу ему прилетает кулак.

***

На зализывание ран уходят долгие вечера, между которыми для Куроо протягивается целая шеренга срочных и неотложных дел. Он постоянно куда-то бежит или едет, что-то сдает, кому-то продает, с кем-то общается на темы, что не силится вспомнить позже, кого-то прикладывает об стену; но что действительно откладывается в гудящей башке — это запах свежего постельного белья со слабыми нотками корицы и цитрусов, терпеливые увещевания пожрать и методично отработанный до последнего движения трах, органично вписавшийся в расписание где-то между парой по гистологии и восьмичасовой сменой в аптеке, там, куда втиснулось небольшое часовое окошечко. Впрочем, если гисту успешно проебывать, окошечко становится несколько больше, дышится чуточку легче, а сил хватает на ласку и проявление хоть каких-то эмоций вместо механических действий. Кей недовольно поджимает губы, но молчит, не рыпается, не высказывается — хотя уж он-то умеет, Куроо прекрасно помнит, да и повод имеется не один. Кей у него на правах какой-нибудь отдушины: ямы, куда после бессонных суток можно слить накопившуюся усталость и злость; даже не друга, а чего-то настолько извращенного и неправильного, что кроет и выворачивает параллельно. Куроо дрочит ему и сдерживает тошноту одновременно, не от брезгливости, а от отвратности ситуации. Ему одновременно и стыдно, и никак, будто бы он совсем привык и так надо. Кей задвигает неуместную язвительность на задний план, выжидает, носится с Куроо как курица-наседка — разве что слюнки не подтирает. Понимает, насколько ему хреново, или, во всяком случае, догадывается, и мудро старается не усугубить. Однажды Куроо ловит себя на мысли, что начинает ненавидеть самого себя, прямо во время формальной прелюдии, и скатывается с постели на пол, трясется, потеряно обхватывая голову руками, раскачивается из стороны в сторону, прожигая невидящим взглядом стену. Кей взволновано смотрит на него, не отводит глаза ни на миг, мягко отводит ладони, опускаясь рядом, и нежно, едва касаясь губ, целует, чутко наблюдая за реакцией. Поначалу Куроо слабо сопротивляется, пытается его оттолкнуть, делает все, чтобы задеть — для его же, Кея, блага. С Куроо мерзко. С Куроо больно и грубо. С Куроо опасно, потому что он сломлен и ломает окружающих сам. С Куроо легко забыться, уйти на дно с головой и захлебнуться в мутном болоте. — Я тебя не люблю, — хрипит он, с трудом шевеля языком. — Слышишь? Не тебя! Ложь. — Я знаю, — просто соглашается Кей и снова притягивает к себе, вплетает пальцы в волосы, утыкается носом в макушку — проделывает то, что совсем недавно вытворял с ним он. Куроо тихо всхлипывает и позволяет скопившимся в уголках соленым дорожкам пройтись по щекам. Он не ревел слишком давно и совершенно забыл, как сильно жжет глаза после неприличных масштабов истерики. Кей ничего не говорит, но Куроо и так знает, о чем тот думает. Дальше — не легче, и надо наслаждаться тем, что существует сейчас. Решающим фактором для относительного затишья — умиротворения водной поверхности перед самой разрушительной волной цунами — становится совсем не Кей. Куроо почти не удивляется, когда понимает, какой эффект на него оказывает лаконично молчащий, невозмутимый Иваизуми, сидящий рядом с ним на мокрой, хорошо продуваемой крыше многоэтажки, задумчиво вертящий в руках пачку с последней оставшейся сигаретой внутри — он не курит, даже не пробовал, наверное, никогда, но другим не мешает, пусть и качает головой неодобрительно и осуждающе цокает языком, перекидывая пачку назад. С Иваизуми всегда просто и легко, спокойно — как будто дома. Он понятный и знакомый как мелодия на три гитарных аккорда: вы вроде и видитесь в первый раз, но уже досконально друг друга изучили. Куроо сосредоточенно рассматривает его сквозь прикрытые веки, мешающие ресницы, сигаретный дым, так не вовремя летящий в глаза. Ему вдруг становится до очевидного ясно, почему кажущийся счастливым Ойкава пребывает в подобных сомнениях. Иваизуми классный парень, без шуток, он мудрый, рассудительный, независимый, но вместе с тем верный. Надежный словно скала посреди бушующего моря, прочно держащая свои позиции; прикрывающая близких, действительно дорогих ей людей от любых невзгод. Открытый и честный до самых костей. И — такой другой, совершенно непохожий на переполненного холодной вежливостью Дайшо, привыкшего глядеть на мир сквозь призму прагматичности и собственных интересов, играюче вступающего в вооруженный конфликт, но неуклонно внутри него преображающегося — в жестокого хладнокровного, в то же время до одури яростного и решительного, бьющегося до конца, рвущего противника в клочья и не оглядывающегося назад ни при каких обстоятельствах. Не поворачивающего никогда. Если подумать, Ойкаве — даже со всей его беззаботностью, легкомыслием и похеренной менталочкой — нужен вовсе не преданный добряга-медведь, этакий рубаха-парень, понимающий и миролюбивый, с которым можно жить душа в душу долго и счастливо, пока смерть не разлучит вас. Нет, Тоору с его темпераментом просто необходим кто-то, кто способен не просто усмирить — превзойти, сдавить горло цепкой мертвой хваткой, помочь выплеснуть эмоции и не натворить лишних глупостей. Кто-то вроде змея-антагониста с серебряной сверкающей чешуей, смертельно привлекательного и опасного, и пусть «долго» — да и «счастливо» едва ли — им не видать, а смерть, возможно, явится к этой парочке рановато, но подобные моменты схваток и единения, кипение крови, клацанье ядовитых клыков над ухом принесут опьянения больше, чем вся промелькнувшая жизнь. — Я же вижу, ему со мной неплохо, — задумчиво сообщает Иваизуми, замирая у самого края и взирая на город сверху вниз. — Только никак не пойму — а хорошо ли? Или просто никак? — Ему кажется, что он тебя предает, — помешкавшись, замечает Куроо, затягиваясь, — Типа, если всеми силами не твердить мысленно «я счастлив, блять, просто до одури!», то все мгновенно разрушится и полетит в задницу. Думает, что начнет разбираться в себе, в чувствах — потеряет тебя. Вас обоих. Иваизуми выслушивает его с нечитаемым прищуром и отрешенно кивает. Он, к великому разочарованию наивного Тоору, не слепой или тупой и прекрасно воспринимает реальность — достаточно, во всяком случае, чтобы увидеть горькую, но все-таки правду. Он Тоору, разумеется, дорог, по-настоящему, не из жалости или чувства вины (у Куроо в голове полупрозрачный образ Хитоки осуждающе покачивает головой), только на одной привязанности и помеси теплых чувств далеко не уедешь. Между ними нет ничего искрящего, связывающего невидимыми прочными нитями, никакой вспышки и знаков судьбы; в общем, ничего такого, что удерживало бы их вместе достаточно крепко. С Дайшо же, — о, их с Тоору отношения отчетливо напоминали оголенный провод, подключенный к неисправной сети. Одно неловкое движение — уже полыхает вместе со всей квартирой и хозяевами в придачу. Результатом этих отношений могут стать сломанные вещи, носы и жизни, если окончательно углубляться, но они определенно стоят того. — Было бы лицемерно советовать ему разобраться в себе, да? — ему не требуется подтверждения, просто хочется услышать эти слова вылетающими из чужого рта. — Ну, ты, кажется, уже разобрался, — безошибочно подмечает Хаджиме, — Передавай Тсукишиме-куну всех благ за то, что вытаскивает тебя на свет Божий из пучин рефлексии. Серьезно, мы все его должники. Куроо так и давится дымом, не успевая банально выдохнуть. — Откуда… — По глазам вижу! — тот вдруг стремительно подмигивает, по-доброму ухмыляясь, — Честно? Тоору рассказал несколько дней назад. Он не специально, — добавляет тут же, как скрещивает взгляды, — Ходил сам не свой, пришлось тормошить и спрашивать. Мы же с ним договаривались — никаких тайн. — Контроль-фрик, — хмыкает Куроо, лохматит голову и стряхивает пепел вниз, на частично спящий, но продолжающий сверкать мерцающими огнями город. — Не люблю ложь. — поправляет Хаджиме твердо. Они молча сверлят друг друга нечитаемыми взглядами. Куроо затягивается в последний раз, тушит окурок об обшарпанную поверхность крыши и ловким щелчком посылает вдаль, завороженно наблюдая за коротким падением. Иваизуми сдержанно зевает, оценивающе глядит на небо — у него график не меньше нагружен, только он всегда бодр, свеж и готов к свершениям, каким-то неебическим образом сохраняя расположение духа после полных бессоных суток на ногах. — Как мать? — вопрос зависает в воздухе, с трудом прорезает окружение, как тупой нож брикет застывшего на холоде масла. — Лучше, спасибо, — сухо прилетает в ответ, намекая на нецелесообразность дальнейшей беседы. — Мне пора. Передашь Дайшо-куну привет, ладно? — Окей. Иллюзия равнодушия резко пошла по швам. Иваизуми немного, но все-таки ощутимо злился.

***

Яку вернулся. Вообще-то, вполне ожидаемо, он всегда возвращается, и было бы просто заебись, не пропадай он пропадом совсем, но и так нормально, пока Куроо еще жив и может двигаться хотя бы на простых человеческих инстинктах. Яку возвращается в половину двенадцатого ночи, когда Куроо дремлет в подсобке, закрыв аптеку на «перерыв 10 минут» примерно полтора часа назад, и видит во сне Тоору в пышном бирюзовом платье, кокетливо махающего веером, схватку бурого когтистого медведя и крупного рогатого змея, устрашающе трепещущего раздвоенным языком, Такеду-сенсея с «винчестером» наперевес, приставленным к его башке, требующего немедленно перечислить кости нижнего таза на латыни, а в центре всего этого великолепия восседает Кей, брезгливо сжимая нос и отодвигаясь подальше, то и дело называя его падалью и презрительно фыркая. Яку вваливается в подсобку через выход для персонала — нервный, потный, с пикантным шлейфом перегара и — внезапно — дыма от костра, на дрожащих ногах, и Куроо ловит настоящие вьетнамские, блять, флешбеки в одном флаконе с мерзкими дежавю. Мориске выпучивает глаза, того и гляди — лопнут, обмякает на соседнем стуле, беспомощно взмахивает руками как культяпками и начинает истерично хохотать. Сон как рукой снимает: Тетсуро окончательно выдергивает из безумной карусели подсознания не менее безумное реальное зрелище. Мориске тупо мычит, стараясь сквозь бульканье в глотке и хохот сказать хоть что-то, вместо связной речи заходясь в приступе тремора и новой волне смеха. Становится немного стремно, словно он прям щяс тут откинется, на этот раз по-настоящему, без загадочных припадков и необъяснимых исчезновений. Прозаично, без всякой драмы, откинет копыта. Помним, не очень-то любим, немножко скорбим. Тетсуро бурно пугается, не слишком соображая кидается к нему, хватает за плечи и грубо встряхивает. Дает пощечину, пытаясь привести в чувство, чертыхаясь на полубезумных рыжих карликов, встретившихся ему в очень странный период его жизни. Как завещал Паланик, короче, все по канонам, не придраться. — Ты охуел? — интересуется он, едва мелкое исчадие ада понятливо затыкается, отдышавшись. — Ты вообще ебанутый, Мориске, признайся честно? Бить не буду, обещаю. Пока что. — Охуел, — подозрительно счастливо соглашается Яку, на его наглой роже расплывается улыбка пришибленного на голову и сомнений не остается — чокнулся полностью. — Признаю и сдаюсь на милость своему Господину. Можно бить, орать, хамить, ненавидеть и кусать за ушко. Только нежно, я ранимый! — Хуимый! — без малейшего запала, потому что, ну, бля. Можно понять человека, конечно… — Ой, кстати, Тсукишима просил передать, чтобы ты резинки по хате не разбрасывал, ему перед девушкой неудобно как-то. Акитеру, в смысле. …а свинью решительно невозможно. — Я тебя убью, — будничным тоном сообщает Куроо как будто так и надо, они для этого сейчас здесь и собрались. — Что ты вообще у них делал? — Дрался! — в доказательство гордо демонстрируется налившийся кровью синяк на правом плече и такой же — под ребрами слева. — За честь невесты, между прочим! У Куроо слегка плывут мозги и восприятие текущей действительности. Спустя полчаса мучительного выцепления информации из сияющего напарника — практически клещами и насильно, с применением санкции и меры принуждения — выстраивается общая, с трудом вероятная, но вполне стройная картина. Яку влюблен во Льва. Это факт. Яку помолвлен с его сестрой Алисой. И это тоже — факт. Алиса спит (встречается?) с Акитеру Тсукишимой. И это — нихуя не факт. Пиздец. — А ты спишь с его братом, — добавляет Яку для полноты половых связей в их просторном практически семейном древе, где все переплетается настолько тугим прочным образом, что не разберешь ничего. — Жопа? — Жопа! — флегматично соглашается Куроо, ломая голову, что ж тут еще сказать. — Полная. Как будто у них другая бывает. — И че с помолвкой? — он заранее знает, что услышит, судя по тому что, у Яку все запястья целы, а на шее не зияет петля. — Не будет, — подтверждает тот главную догадку. — Пока не знаю как, но… Акитеру обещал. Я ему верю. Он точно разрулит, увидишь. — Разрулит, ага. — Тут только одно… — Тетсуро вскидывает бровь, мол, давай уже, хуже не будет и Мориске постыдно опускает глаза в пол, как задротка перед главным красавчиком школы. — Я вас с Кеем спалил перед ним. Случайно. Всегда. Бывает. Хуже.

***

Примирение с Тоору заканчивается обычными чайными посиделками без блэкджека и с пончиками, на котором помимо них троих (привет, Дайшо, как жизнь молодая) не без помощи Тоору возникают помятый, но определенно довольный компанией Яку, удачно освободившийся Иваизуми и смущенная Ячи, не привыкшая к столь оживленным мужским сборищам. Как-то так быстро получается, что местные жители и Мориске заводят разговор о старых добрых деньках, которые с теплой ностальгией неожиданно вспоминают все, пока Хитока знакомится с Хаджиме, вдохновленно слушает болтовню об учебе будущего редактора и втягивается в диалог настолько, что отвлекшийся от спора Куроо — «кто сильнее, медведь или акула, ну же, парни, это важно!» — чувствует легкий укол ревности, тут же злобно себя одергивая. Он смотрит на неприлично довольного Яку, разобравшегося, наконец, с личными драмами, и заряжается подозрительным пониманием, что ему тоже нужно что-нибудь решать. Желательно до Рождества, нет никакого желания омрачать праздник — не столько себе, сколько близким. В самом деле: сессия закрыта, Яку потихоньку вливается в работу, нагрузка сходит до терпимого минимума, Тоору больше не отпускает саркастичные комментарии и выглядит крайне извиняющимся, а Кей снова натягивает маску неприступности, грубо отбривая словами безобидные подколы и пуская к койке, но не душе. Действительно пора разобраться, что между ними, — а с Ячи или Тсуки, зависит от обстоятельств и этого разговора. Он полон решимости сделать все прямо сейчас, на месте, не тянуть кота за хвост и поступить как мужчина, но… Хитока смеется в ответ на безобидную шутку Хаджиме, мягко улыбающегося девчушке напротив; они выглядят так умиротворенно, и у Куроо сами собой опускаются руки. Как-нибудь потом. Не сегодня, чтобы не рушить момент.