Черный

Он родился в солнечной долине, одной из восьми, теплых, цветущих, закрытых со всех сторон неприступными скалами. «Дарио», — ласково звала его мать. «Дар», — поправлял отец. Но улыбался так же ласково, когда думал, что Дар не видит. У Дара, единственного из всех знакомых ему драконят, да и взрослых драконов тоже, была сестра — белоснежная Ори, признанная красавица не только в их долине, но и среди всего драконьего народа. Дар часто ловил завистливые взгляды соседей, слышал приглушенные перешептывания за спиной. Долго, лет до тринадцати, он думал, что завидуют Ори, им всем — из-за нее. И только когда их семья перебралась в сложный лабиринт пещер во внешнем кольце окружающих долину скал, узнал, что не красота сестры была предметом зависти, а он сам. Второй ребенок, когда в драконьих семьях больше одного никогда не бывает. Дар. Незаслуженный, как считали многие, если не все. Мать стала меньше улыбаться, а золотисто-зеленая чешуя отца как будто потускнела и уже не сверкала ярче хрусталя под солнечными лучами, и какое-то время Дар чувствовал себя ужасно виноватым. Пока не заметил, что на него родители смотрят все так же — ласково, восхищенно. Будто и вправду на дар. Может, жить снаружи не так уж и плохо? Ему было шестнадцать, когда пропала мать. Год выдался неудачный, запасов и в долине не хватало, а зима принесла небывалые морозы, прогнав стада коз и оленей. И отец, и мать вылетали на охоту. Иногда по очереди, но все чаще — одновременно. Ори осталась в долине, со своей парой, но Дар был уже почти взрослым — что могло с ним случиться в их отсутствие среди неприступных для людей скал? С ним ничего и не случилось. Когда после долгого поиска вернулся отец — один вернулся, без матери — Дар не спросил ни о чем. Развернулся и ушел вглубь пещер, не видя стен за пеленой слез и не слыша ничего, кроме надрывного стука собственного сердца. Что-то внутри твердило, что нужно вернуться и спросить у отца, где мать, почему она не прилетела домой. Но он не хотел… не мог… Драконы не бессмертны. Они живут долго, очень долго, и все же однажды умирают. Дар об этом слышал. Только слышал. Позже, в остывшей жилой пещере, возле незажженного очага, отец коротко и сухо рассказал, что нашел тело матери — то, что от него осталось, — на поляне в лесу, возле какого-то из человечьих городов, вмерзшее в залитый кровью снег, обезглавленное и полуобглоданное зверьем, несмотря на крепкую драконью шкуру. — Люди, — с отвращением выплюнул отец, и Дар впервые увидел на его лице ненависть. Никакой хищник не может прогрызть драконью чешую — только человеческое оружие способно ее пробить. Люди забирают головы драконов. Чтобы похвастаться победой, добытой обычно в подлом нападении огромной толпой исподтишка, чаще всего еще и с помощью мага, на ослабленного дракона. Наверное, мать устала в полете, потому и спустилась передохнуть так близко от человеческого поселения. А еще морозы. Холод — главный враг драконов. После человека. Сбежав в самую дальнюю пещеру, какую только смог найти, Дар плакал как маленький, позорно всхлипывая, и ненавидел людей. Ненавидел свою похожесть на них, пусть и только в одном обличье. Мерзкая белесая кожа, отвратительные, все время растущие волосы на голове, черные, как вороньи перья, и уродливые голубые кружочки на белом фоне с нелепым круглым зрачком вместо глаз. Сплошная мерзость! Если бы можно было провести всю жизнь в крепкой драконьей чешуе!.. Если бы не законы… Если бы драконы умели общаться мысленно, без помощи этих отвратительных, человечьих ртов. Промчавшись мимо отца, Дар бросился со скалы, превращаясь уже в падении. Ветер, словно в насмешку, залепил глаза, швырнув прямо в лицо надоедливые черные пряди, пока проступающая чешуя не убрала наконец эту гадость с его головы. Отец что-то кричал вслед. Наверное, ругал за вопиющую для его возраста неосторожность. Наверное, призывал вернуться, не рисковать лететь в такой холод, когда и взрослым-то тяжело. Дару было плевать. Он не мог находиться на земле. Не мог быть таким. Настолько похожим на ее убийц. А потом он заметил это. И едва не сверзился вниз, на ждуще подставленные острые клыки скал. Большая половина его хвоста стала черной. Сердце тут же заколотилось в груди, но Дар постарался успокоиться, как учили родители, и, найдя взглядом ближайшую более-менее ровную площадку, опустился на нее. Несколько камней, отколовшись из-за его неаккуратного приземления, с грохотом полетели вниз. Дар не обратил внимания — он с ужасом смотрел на собственный хвост. Еще вчера его покрывала яркая золотистая чешуя. Теперь же добрых две трети ее стали отвратительного матово-черного цвета. Черного… Дар тер чешую снегом. Тер камнем, неловко зажатым в когтистой лапе. Елозил хвостом по песку, вжимая что есть силы. Драконьи глаза не имеют слез, но внутри жгло нестерпимо, и он не мог понять, о чем скорбит: о матери, о прежней жизни, которой без нее больше не будет, или о жизни вообще. Еще до того, как они ушли из долины, чтобы не вызывать постоянной зависти и пересудов, Дар учился вместе со всеми. Законы, обычаи, легенды… Долгая, сложная и величественная история его народа, знавшего и взлеты, и падения. Драконы с черной чешуей существовали лишь во времена последних. Идеальные воины, уязвимые только в своей человекоподобной ипостаси, которую почти никогда не принимали: им нечего было сказать соотечественникам. Им ничего и не нужно было, кроме возможности изливать свою ярость — на врагов, пока те существовали. Потом… Хроники очень красноречиво описывали, как вчерашний защитник, ведомый какими-то своими новыми инстинктами, непонятными для остальных, нормальных, оборачивался против тех, кого еще вчера защищал. Потому что не было для него на самом деле своих — были лишь чужие, которые враги, и чужие, которые просто чужие. Потому что душа дракона всегда цвета его чешуи. Каждый, кто заметит почернение на чешуе другого дракона (соседа, друга, отца, брата — неважно) обязан тут же сообщить старейшинам. Потому что уже больше двух тысяч лет черным не позволяли жить. Сколько бы врагов ни объявляли войну драконьему народу, какими бы тяжелыми ни были времена — эти живые орудия оказывались в конце концов опаснее любого врага. А потому — немедленное уничтожение. Пока еще можно. Пока оставалось хоть пятнышко изначального окраса — вся его уязвимость. Дар не хотел умирать. Он поднялся в воздух — тяжело, будто к каждой лапе и каждому крылу привязали по огромному валуну, — посмотрел на юг, туда, где была долина, и кольцо скал, и лабиринт пещер в нем. Непрошеной в груди заворочалась давно похороненная вина. Если бы не он, родители остались бы в долине, рядом с Ори, своим правильным — единственным ребенком. И мать была бы жива. И отцу не пришлось бы сообщать старейшинам, что его сын, которого и быть-то не должно, становится черным. Чудовищем. Сделав еще один круг, Дар решительно развернулся и полетел на север. Отец будет искать, и значит, надо улететь как можно дальше. После — без Дара — он сможет вернуться в долину. Прожить еще много-много сотен лет среди сородичей, так, как это и должно было быть. Боль прошила все внутри, и грудь сжалась, отказываясь впускать воздух, — как бы Дар ни старался, что бы ни делал, вернуть отцу пару он не сможет никогда. На какое-то мгновение показалось, что сейчас он упадет. Рухнет камнем вниз и разобьется о скалы, превратившись в каменную же крошку, смешавшись с такими же безжизненными осколками. Может, так было бы лучше всего. Но он хотел жить. Не представлял, где или как, но все равно хотел. А потому каждый взмах широких крыльев уносил его все дальше от драконьих долин — в глубь человеческих земель.