Черный

День выдался жарким. С самого утра — ни облачка. Солнце палило нещадно, и любое живое существо стремилось только к одному — спрятаться. Впрочем, воздух уже к полудню прогрелся настолько, что даже в густой тени было жарко и душно. Что уж говорить о раскаленном нутре крытой повозки, весь день трясущейся на ухабистой, петляющей среди полей дороге. По плечу мазнула легкая ткань — Адиль, неудобно пригибаясь под низким тентом, пробралась к открытому проему и села, свесив босые ноги и подставляя лицо несуществующему ветру. — Дышать совсем нечем, — пожаловалась она, ни к кому конкретно не обращаясь. Ян прижал ладонью струны, которые до этого лениво перебирал, не столько играя, сколько занимая чем-то руки, и заметил: — Тут еще жарче. — Тут хоть воздух есть, — возразила Адиль, обмахиваясь огромным веером. Явно из реквизита стащила, попадет же ей от Литы… Дар поколебался: сказать, нет? Потом мысленно махнул рукой — будто она сама не знает — и снова прикрыл глаза. Их повозка тащилась последней, но позади все равно не было ничего интересного. Только бесконечная дорога и раскаленный добела горизонт. Даже небо казалось таким же — белым, раскаленным и пыльным. — Ага. Такой замечательный, свежий воздух… Точнее, такая замечательная, густая пыль, — фыркнул Ян, возвращаясь к своему треньканью. Хорошо хоть не запел, с содроганием подумал Дар. Играл Ян хорошо, даже очень — гитара в его руках будто обретала душу и начинала петь, мелодично и проникновенно, как живое существо. Но вот стоило ему открыть рот, как вся магия рассеивалась: хриплый глуховатый голос нещадно терзал и рвал мелодию — и уши слушателей. Ему потому только роли злодеев или придурковатых недотеп и давали. Поэтому — и еще из-за лица, конечно же. Потому как нельзя исторгать восхищенные вздохи из прелестных ротиков городских дамочек с такой простецкой курносой рожей, как говаривал Герт, хозяин, а скорее просто заводила, всего этого «балагана на колесах» (как называл труппу он же). — Ну да, именно поэтому ты тут и сидишь, — отбрила Адиль, потом, обернувшись, глянула на Дара, который лежал навзничь, закинув руки за голову, на полу повозки и почти упирался ногой в бедро сидящего сбоку, под стенкой, Яна (Дар не видел, но почувствовал ее взгляд — как усики любопытного насекомого на коже), хмыкнула и добавила: — А может, и вправду не поэтому. Ян ответил каким-то особо замысловатым перебором, внезапно треснувшим фальшивой нотой на конце, и Дар метнул в его сторону быстрый взгляд из-под ресниц, силясь понять, что могло разозлить этого добродушного увальня. Картина его взору предстала вполне себе идиллическая: два силуэта на фоне бескрайней степи, заключенной в рамку тканевого навеса. Адиль снова уставилась на убегающую вдаль дорогу, рассеянно наматывая на палец выбившуюся из косы прядь темных волос. Забытый веер валялся рядом, покрываясь дорожной пылью. Ян сидел, сгорбившись над своей гитарой, и бездумно поглаживал струны, извлекая из них едва слышный повторяющийся звук. Короткие светлые волосы топорщились в привычном беспорядке, придавая еще более нелепый вид его почти круглому лицу с мягкими и какими-то будто случайно собранными вместе чертами. Впрочем, насчет увальня Дар поторопился, а точнее, вспомнил первое свое впечатление, которое нет-нет да и всплывало в голове. Когда около года назад он столкнулся — в прямом смысле — с Яном на выходе из придорожного трактира, это действительно было первым, что пришло на ум: «Что за увалень?..» Высокий, на пару пальцев только ниже самого Дара, человек в просторной полотняной рубахе и простых суконных штанах сбивчиво бормотал что-то — извинения, поднапрягшись, расслышал Дар — и нервно выкручивал перед собой руки. «Недотепа» — такой была вторая мысль. А потом Ян — хотя Дар лишь добрую неделю спустя узнал, что этого смешного человечка зовут Яном — вскинул на мгновение глаза — синие-синие, как самое безоблачное небо, — и появилась третья: «Как такие глаза могут быть у настолько нелепого существа?» Именно эта, вопиющая, по мнению Дара, несправедливость неизменно притягивала его внимание к «увальню», где бы тот ни появлялся. Благо артисты путешествовали с обозом, в охране которого подвизался Дар. А к их числу принадлежал и этот забавный неумеха, передвигавшийся так, будто боялся наступить на собственную ногу. Когда на обоз напали — крупная, хорошо вооруженная шайка — Дар как-то неожиданно оказался возле идущих в самом хвосте повозок бродячей труппы. И вот тут-то все его прежние впечатления рассыпались прахом — с мечом, отличным, явно дорогим полуторником, — «увалень» обращался едва ли не лучше него. Да и в почти звериной грации движений не было и следа прежней неуверенности и неуклюжести. Дар удивился настолько, что едва не пропустил прямой колющий удар, грозивший нанизать его на меч, как бабочку на булавку. Сильный тычок навершием в висок, прилетевший от… Яна, сбил нападавшего с ног. Под быстрым острым взглядом синих глаз Дар мысленно встряхнулся, добил упавшего противника и вернул все свое внимание бою. За то, что его пришлось выручать, было стыдно. А за то, что делать это случилось Яну, которого он до этого дня держал где-то в одном ряду со щенятами, неуклюжими, нелепыми, но безобидными и порой забавными, — стыдно вдвойне. Банда была большая и вся, похоже, из бывших солдат или стражников, так что в какой-то момент выматывающей драки Дар потерял из виду своего недавнего спасителя (звучало противно даже в его голове), сосредоточившись на простом и необходимом — выжить. Но едва покончив с последним противником, обернулся, ища взглядом взъерошенную светловолосую голову. Долго искать не пришлось — Ян обнаружился за спиной, в нескольких шагах буквально. Стоял, опустив меч, и все тем же острым, пронзительным взглядом осматривал поле боя. Напряженные широкие плечи, уверенная осанка, твердая линия решительно сжатых губ, казавшихся до этого исключительно мягкими и какими-то почти бесформенными… И длинная, набухающая кровью прореха в рубашке на боку. Дар нахмурился и шагнул вперед. Ян уловил движение, посмотрел на него и моргнул — растерянно. Дар моргнул тоже — потому что стоящий перед ним человек, неловко сжимающий в руках окровавленный меч (хоть бы не уронил себе на ногу, мелькнуло в голове), был совершенно не похож на того, которого он видел совсем недавно крошащим врагов направо и налево. Решение загадки пришлось отложить на потом, уделив внимание более насущным делам, таким как перевязка, например. Рана на поверку оказалась поверхностной, но Ян все равно вздрагивал и сжимался каждый раз, когда Дар касался кожи, обмывая и сшивая края пореза и накладывая мазь и повязку после. Вокруг суетились женщины из труппы, и он без лишних мыслей командовал, что принести, подать или убрать. И только закончив и стоя уже возле повозки, глядя, как стаскивают на обочину трупы, спросил себя, с какого перепугу он вообще во все это влез, вместо того чтобы с другими дорогу расчищать. Будто без него некому было обычную рану заштопать. Вторая загадка. За все последующие месяцы он не разрешил ни одной, зато насобирал еще несколько. Вот и сейчас невесть откуда взявшийся ветер дунул в открытый проем, всколыхнул застоявшийся воздух — и принес с собой запах. С запахами Дару всегда было особенно сложно — он их чувствовал. Даже те, которые без труда ускользали от несовершенного обоняния людей. И сколько бы времени ни проходило — а исчислялся срок его добровольного изгнания уже тремя десятками лет, даже больше, — человеческий запах, резкий, едкий, чуждый, по-прежнему раздражал и вызывал неприятие. Ночевки в казармах были особым видом пытки, а походы в кабаки и бордели, которые почему-то считались обязательными для любого уважающего себя (и, что важнее, претендующего на уважение других) воина, и вовсе требовали невероятной сосредоточенности и недюжинного усилия воли. Особенно если учесть привычку многих двуногих мыться только по большим праздникам. Если бы не насущная необходимость не выделяться, Дар бы в жизни не подошел ни к одному из тех мест, где люди так любили торчать часами. Конечно, догадаться о настоящих причинах его затворничества и странного целомудрия никто бы не смог, но, как подсказывал уже приобретенный опыт, оставленные на волю своей фантазии, люди придумывали самые невероятные объяснения непонятному. Однако принесенный порывом ветра запах раздражения не вызывал. Никогда. Будто все неприятное в нем проходило мимо обоняния, оставляя лишь терпкость и горечь сухих трав, вызывающие не привычное отвращение, а лишь странное беспокойство. Неосознанно вдохнув поглубже, Дар поморщился на едкий привкус — Адиль — и шумно выдохнул. Ян повернул голову, посмотрел, недоуменно сдвинув светлые брови, и спросил: — Ты там не сварился еще в своей коже? Дар досадливо дернул уголком рта: снова забыл снять куртку. — Нет, здесь, в глубине, не так жарко, — ответил наполовину правдиво. Правда была в том, что ему и на самом солнцепеке никогда жарко не было. И под навес в повозку он прятался исключительно затем, чтобы лишних вопросов не вызывать. Ну и полежать хотелось, признался он сам себе. Было в таких вот лениво тянущихся часах, не занятых ничем, кроме таких же ленивых мыслей, что-то успокаивающее. Домашнее. Лежать вот так в тряской повозке или сидеть у костра вечером, слушая, как наигрывает какие-то неясные мотивы Ян, смотреть, как Лита, Адиль и Тара готовят ужин, поочередно поучая двенадцатилетнюю Риллу то готовке, то актерскому мастерству, а Герт обиходит лошадей да привычно пререкается с Фаэдом, бессменным героем-любовником их труппы, не желающим пачкать свои изящные руки ничем мирским… В такие мгновения можно было забыть о реальности, почувствовать себя своим. Потом, конечно, Дар поднимался и шел помогать Герту, но только после того, как позволял себе насладиться этой короткой иллюзией. Ян только улыбнулся, ничего не сказав. И Дар понятия не имел, что значила эта улыбка. Вообще-то он считал, что научился понимать людей за все проведенные среди них годы, научился читать их по глазам и жестам, по сказанному — и оставшемуся непроизнесенным. Но Ян… За прошедшее время он вроде попривык и уже не превращался в бессвязно мямлящего дурачка рядом с Даром, порой даже шутил. А как-то, на волне бесшабашного куража, Дар предложил вместе тренироваться — и Ян согласился. И на время этих тренировочных боев превращался в себя самого — или, наоборот, в кого-то другого? Дар так и не понял, но напряженность и горячащий кровь азарт их схваток от этого ценить не перестал. Однажды, после очередной жесткой, на пределе возможностей схватки, он спросил, что такой боец как Ян забыл в труппе бродячих артистов, почему не нашел себе тепленькое местечко в личной страже какого-нибудь богатея, как Дар в свое время. Закончилось, правда, это тем, что жена того самого богатея вконец потеряла терпение — и осторожность — в попытках затащить Дара в постель. Крупным скандалом все кончилось, проще говоря. Ян же тогда неприязненно скривился и буркнул что-то вроде: «Нахлебался уже такого», из чего Дар сделал вывод, что жены богатеев, вероятно, мало чем друг от друга отличаются. В их маленькой труппе и вправду спокойнее. Все они тут равны, потому что все одинаково приблудные. И черноволосая, темноглазая красавица Адиль, судя по богатому лексикону, обитавшая ранее где-то на самом дне человеческого болота. И молчаливая, не по годам серьезная Рилла, ее то ли младшая сестра, то ли племянница, приносившая порой после выступлений парочку туго набитых кошелей и только виновато сопевшая на выговоры старших. И плоскогрудая мужиковатая Тара, настолько незаметная со своими мышиного цвета волосами, невыразительным, словно лишенным определенных черт лицом и привычкой прятаться в тени, что Дар только недели две спустя понял, что она вообще существует. И Фаэд, длинноволосый блондин с огромными прозрачно-зелеными глазами, носившийся со своей аристократической (тошнотворно-смазливой, как считал Дар) внешностью, как драконица с детенышем, и постоянно надоедавший всем пространными намеками на овеянное тайной благородное происхождение. Да даже Герт и Лита, которые вроде как считались хозяевами и повозок, и нехитрого реквизита, на деле знали гораздо меньше о том, что тут вообще есть, чем если бы все это и вправду принадлежало им. Дар не спрашивал. И его ни о чем не спрашивали. По прибытии обоза в Волог труппа дала несколько представлений и засобиралась дальше. Дар думал остаться там. В Вологе, крупном городе на пересечении нескольких торговых путей, найти прибыльное занятие опытному воину с хорошей экипировкой труда бы не составило. Но вечером, после последнего выступления бродячих артистов, он зачем-то подошел к Герту и предложил свои услуги. Мол, все равно собирался дальше ехать, могу заодно и вашей безопасностью озаботиться. За весьма скромную плату. Последнее он добавил в ответ на гримасу, исказившую лицо старого актера. Герт похмыкал, похмурился для порядка — и согласился. Конечно, грабить артистов мало кто станет — что с них взять-то, кроме кучи никому не нужного тряпья? — но они оба прекрасно понимали, что люди не всегда нападают по необходимости. Иногда им просто хочется — помучить и убить. Дар так и не понял этой человеческой особенности, что, однако, не мешало ему о ней знать. Утром Дар прибыл на площадь в отвратительнейшем расположении духа. За ночь его странное решение успело показаться еще и донельзя глупым. Бессмысленным. Но сказанного не воротишь, сам ведь предложил, напросился, можно сказать. Мрачно выругавшись себе под нос, он нехотя пристроил своего коня на ставшем уже привычном за время путешествия в обозе месте — рядом с первой повозкой из трех. Ян правил второй, и на повороте при выезде с площади Дар зачем-то обернулся и посмотрел на него. Ярко-синие глаза, ставшие от удивления забавно круглыми, светились совершенно непонятной радостью. Дар прекрасно помнил охватившую его неловкость. И теплую волну, пробежавшую по коже. Пришпорив вороного, он ускакал вперед, вернувшись к повозкам лишь добрый час спустя. С тех пор все так и шло: тихие, размеренные дни в дороге, тренировки и скупые разговоры на привалах, выступления в нечасто встречающихся на пути городах… С уверенностью — и удивлением от этой уверенности — Дар мог сказать, что доволен такой жизнью. Так… спокойно ему не было уже давно. За прошедшее время он, даже не желая того особо, раззнакомился со своими спутниками. Друзьями бы он их не назвал, но и чужим себя среди них не чувствовал. Знал, что Адиль, играющая возвышенных романтичных барышень, мечтающих о великой любви и семейном счастье, больше всего на свете хочет покоя. Маленький домик в маленьком городке, и мужчине в ее идеальной картине роль отведена разве что в качестве случайного гостя или говорливого соседа. Что Тара зла на весь мир за самую главную и непоправимую неудачу в своей жизни: рождение женщиной с такой неприметной внешностью, что порой ей и со стеной слиться нетрудно было — взгляд просто скользил мимо, не вычленяя лишний, но не имеющий каких-либо ярких деталей элемент. Он знал множество мелочей о каждом — не прошлое, до которого тут никому дела не было, но то, что составляло суть человека, то, что определяло, кем они все были прямо сейчас. Как бесполезные мечты Фаэда об аристократической родне, почти болезненная любовь Герта к порядку или способность Литы, несмотря на ее образ молодящейся добропорядочной горожанки в летах, управляться с любым оружием как бывалый наемник, да и само количество этого оружия среди ее вещей, конкурирующее с запасами провизии и одежды. Или как умение Яна делать то, что нищему вояке уметь не положено. Порой Дару казалось, что Яна он знает лучше всего. Не потому, что тот был таким уж открытым человеком, вовсе нет, но потому, что где бы они ни находились, его взгляд неизменно притягивался к всколоченной светловолосой голове и глазам цвета неба. Дар знал, как он двигается, как запинается иногда на сложных словах — не потому, что не знает, как правильно выговорить, а потому, что вспоминает, что не должен этого знать, — как держит меч — небрежно и со знанием собственной силы, — как улыбается встречным девушкам — неуверенно и чуть удивленно, будто не понимая, что привлекло их внимание именно к нему, — как сводит и чуть приподнимает брови, когда размышляет о чем-то… Дар знал о нем так много, что порой казалось, что знает все. Все, что важно. И все же в какой-то момент Ян обязательно вытворял что-то такое, что неизменно ставило его в тупик. Например, смотрел — на него, — широко распахнув свои небесно-синие глаза, будто чудо какое узрел. Или улыбался — как сейчас — мягко, уютно, ласково. Как не улыбался больше никому. И от таких вот взглядов и улыбок Дару становилось не по себе. А порой… — Город, Дар! — на ходу запрыгнув с Яновой помощью в повозку, сообщила Рилла. И тут же уселась рядом с Адиль, фыркая и отдуваясь, будто ей с самого утра за медленно ползущими фургонами бежать пришлось. Дар сел и пригладил пятерней растрепавшиеся черные волосы — до плеч уже доросли, заразы! И он, конечно же, снова забыл их подстричь в последнем городке. Аккуратно встав, он прикинул дальнейший путь наружу и тихо выругался: вдвоем Адиль и Рилла занимали почти половину проема, оставляя очень небольшое пространство между собой и сидящим у противоположной стенки Яном, через которое он мог проскользнуть. Если бы был чуть поменьше. Ян услужливо убрал в сторону гитару и отклонился назад, освобождая проход. Вот только ноги ему девать было уже некуда. За них Дар и зацепился, едва не полетев из повозки кувырком. Удержался, схватившись за твердое плечо, обтянутое тонким полотном, и чуть не уткнувшись лицом в него же, поймал — ошеломленный — взгляд синих глаз, вдруг оказавшихся совсем близко. Глубоко — и совершенно точно заметно — втянул воздух, чувствуя, как знакомый запах заполняет нос, глотку и легкие, просачиваясь в кровь. С поясницы медленно соскользнула рука, и Дар только теперь понял, что она там была. По раскаленному следу, оставленному ею на бедре. В мгновение ока выпрыгнув из повозки, он отвязал поводья и вскочил на коня. Все — не поднимая глаз. Адиль, кажется, что-то говорила, но Дар не расслышал. В ушах шумело. Пришпорив вороного, он поехал вперед, к Герту, сидевшему на облучке первой повозки. Держа поводья правой рукой, несколько раз сжал и разжал левую — ладонь жгло. Как и кожу на правом бедре. Герт степенно кивнул, не повернув, впрочем, головы. Дар натянул поводья, заставляя коня идти в темпе запряжных. Городские стены были уже недалеко — он как раз вовремя. Не то чтобы заплатить за въезд да ответить на пару вопросов стражников на воротах было таким уж сложным делом, но как-то так получалось, что в присутствии Дара плата волшебным образом снижалась до положенной по закону, а вопросы заканчивались быстрее. Он знал, что по человеческим меркам выглядит… внушительно. Высокий, широкоплечий, с резкими чертами лица, светло-голубыми, льдистыми глазами и тонкими губами, явно готовыми скорее искривиться в сардонической усмешке, чем в искренней улыбке; затянутый в черную кожу, несмотря на жару, и на черном же коне. Ничего даже близко аристократичного в этом облике не было (куда уж ему до одухотворенной рожи Фаэда!), зато обещание скорых и многочисленных неприятностей читалось на раз. И если когда-то давно понимание, каким его видят и чего ждут, удивляло и даже возмущало, то сейчас Дар предпочитал просто пользоваться тем, что есть, к своей выгоде, не заглядывая дареному коню в зубы. Если людям так удобнее, почему бы не подыграть?