Черный

Где-то посреди ночи его начало колотить в ознобе. Все тело выкручивало невыносимым напряжением — будто каждый сустав и каждая мышца вдруг решили поменять свое местоположение. Обратиться, только не в привычную драконью форму, а во что-то неестественное, немыслимое. Дар метался, не в силах лежать спокойно, сбрасывал одеяла, которыми его кто-то раз за разом заботливо укутывал, и дрожал от убийственного холода. Холод был внутри, так что одеяла все равно не помогли бы. Как и теплые руки, пытавшиеся удержать на месте, в коконе плотной материи. Но сам факт, что они есть, каким-то образом прибавлял сил и усмирял порывы выползти из собственной кожи, ставшей вдруг невероятно тесной и неудобной. И опять-таки к обычному превращению это отношения не имело. Когда после выматывающей борьбы с собственным взбунтовавшимся телом Дару наконец удалось уснуть, он чувствовал их на своей груди — крепкие, надежные. Как и спиной — тепло чужого тела, едва-едва, но помогавшее бороться с крадущимся откуда-то изнутри холодом. А может, это просто казалось. Хотелось — потому и чудилось. Во всяком случае, проснулся Дар один, закутанный по самую макушку в кучу старых одеял. Сквозь щели между задернутым пологом и тентом в повозку пробивались яркие солнечные лучи — утро, судя по всему, было далеко уже не раннее. Он осторожно перевернулся на спину, одновременно выпрямляясь из скрюченной позы, в которой ему показалось удобным заснуть, и выпутываясь из одеяльного кокона. Со всех сторон доносились безжалостно и остро бьющие в уши звуки: перекрикивались люди, кудахтали куры и надоедливо, монотонно лаяла собака. Видимо, пока они с Яном по харчевням шлялись да всякой гадостью травились, остальные перебрались с площади на постоялый двор, где и осели на те несколько дней, что предстояло провести в городе. Голова гудела, как железный таз, по которому камнем попали. Увесистым таким камнем. Губы, кажется, ссохлись намертво, и, попытавшись их облизать, Дар зашипел от боли — верхняя треснула. Неосторожно двинув рукой, он зацепил тут же перевернувшуюся кружку, в которой какая-то добрая душа — и Дар даже был почти уверен, что знает, какая именно, — оставила ему воды. Увы, сейчас вода быстро пропитывала его рубашку. Надо было вставать. Он попытался сесть, но желудок отреагировал на движение каким-то странным кульбитом, намереваясь, видимо, вырваться наружу, и Дар упал обратно, звучно приложившись затылком о деревянное днище. Тощая подушка ненамного смягчила удар. Закрыв глаза и сцепив зубы, он терпеливо ждал, пока уляжется муть в голове и бунт во внутренностях, молясь всем богам разом, чтобы тошнота не пересилила его нежелание опозориться, вывалившись из повозки выблевывающим свои кишки под ноги суетящимся во дворе людям. Кто-то отдернул полог, и сноп солнечного света на мгновение полоснул по лицу. Дар поморщился и едва не застонал: даже это мелкое движение заставило голову вспыхнуть болью, а желудок — сжаться еще резче. Три шага вбились, казалось, прямо в мозг. На этот раз он не сдержался и застонал. Прохладная рука скользнула по лбу и переместилась на затылок, пытаясь помочь ему привстать. С губ уже почти сорвался рык с добрым советом оставить его в покое, если жизнь дорога, когда Дар осознал, что ладонь эта широкая и мозолистая, совсем не женская, а запах ему знаком — и он вовсе не Гертов, и уж тем более не Фаэда. Сбило ощущение холода — руки у Яна всегда были теплыми. Но сейчас сам Дар пылал словно раскаленная печка — и чувствовал это — казалось, пламя вот-вот прорвется прямо через кожу, наплевав на его неподходящую форму. — Давай, всего чуть-чуть, — пробормотал Ян, — тебе надо попить. «Умереть мне надо, а не попить», — пронеслось в голове, но все, что Дар сказал вслух, уместилось в три слова. Коротких и бесполезных на самом деле, как и все слова. — Я не хотел. — Я знаю. Лишь чистым усилием воли сдержав как новый стон, так и нарастающую тошноту, он сумел-таки с помощью Яна сесть и выпить воды. Чудесной ледяной воды — и впервые, наверное, за всю его жизнь что-то настолько холодное не ощущалось как угроза. Живительная жидкость приглушила бунт внутри, и Дар рискнул открыть глаза. Первой взгляду попалась его собственная куртка, валяющаяся рядом. Чистая вроде бы, хотя Дар помнил… помнил льющуюся на руки воду, помнил Яна, настойчивого, отдающего отрывистые команды вместо привычных полупросьб-полусоветов, требующего двигаться, не позволяющего упасть в ближайшую канаву и лежать там до прихода мусорщиков или стражи. Вздрогнув, Дар поднял тяжелую, как скала, руку к самым глазам: крови на ладони уже не было, только под короткими ногтями притаились бурые полоски. Изнутри снова начала подниматься тошнота. Он закусил губу и, неуверенно покачнувшись, закончил движение совсем не там, где собирался, уткнувшись лбом Яну в плечо вместо того, чтобы упасть обратно на собранную из чего попало постель. — Я не хотел. Дар почувствовал, как закаменело тело, к которому он так бесцеремонно привалился, но не отодвинулся. Плевать. Вряд ли он сейчас мог сделать все еще хуже. Хуже, чем то, чему Ян стал свидетелем. И больше всего Дар на самом деле жалел даже не о том, что сделал, а о том, что Ян это видел. Что это видел именно Ян. — Я знаю, Дар, — едва слышный выдох над ухом. — Откуда? Он хотел бы поднять голову, посмотреть в синие глаза… Рискнуть — и посмотреть, не боясь всего, что мог там увидеть. Но череп раскалывался от боли, мозг плавал в тумане, и твердая опора чужого плеча подо лбом казалась единственной надежной вещью в мире. — Я знаю тебя, Дар, — вздохнув, ответил Ян. Пошевелился, и Дар почувствовал над головой его руку, замершую в нерешительности. Не видел, но точно знал, что она там. Поколебавшись, рука опустилась, легко коснувшись волос, зарылась в них, достигнув кончиками пальцев кожи, раскаленной, как и все его тело. Дар едва сдержался, чтобы не податься, как дворовой кот, навстречу непривычно желанной прохладе. — Для наемника у тебя удивительно светлая душа. Да и не только для наемника… Дар удивился настолько, что даже забыл о головной боли и прочих «радостях» сегодняшнего утра и отклонился назад — проверить, не смеются ли над ним. Нет, лицо у Яна было предельно серьезным, даже, пожалуй, мрачным. И усталым. Тревожные складки между бровей, темные тени под глазами, плотно сжатые губы, словно чтобы не сказать случайно что-то лишнее… И рука, по-прежнему осторожно перебирающая его черные, чуть вьющиеся пряди. На какой-то момент все застыло — и Дар застыл тоже, неуверенный, что происходит, и почему ему вообще кажется, что что-то происходит, если это всего лишь… Ян, будто внезапно очнувшись, резко отдернул руку, разрывая опутавшую их невидимую паутину, и отвел глаза. Инстинктивно отреагировав на движение, Дар тоже подался назад и опустился, почти упал на импровизированную постель. Сглотнув, сказал, с трудом припомнив, о чем вообще был разговор: — Тебе самому не смешно так говорить? Светлая душа. У наемника без кола без двора, продающего свои услуги тому, кто больше заплатит. Нет, это даже не смешно — это попросту глупо, Ян. И ты это знаешь. — Я тебя знаю, Дар, — повторил Ян, нахмурившись. Он отодвинулся к противоположной стене и сел, выставив руки перед собой и то переплетая пальцы вместе, то сжимая их в кулаки, то обхватывая одну кисть второй… Дар нахмурился тоже: так странно и неуверенно Ян не вел себя уже очень давно, не с ним, по крайней мере. А еще… на костяшках правой руки, нервно сжимающей сейчас запястье левой, краснели свежие ссадины, которых вчера еще там не было. И насколько Дар помнил, его Ян ночью не бил, хотя, может, и стоило. — С кем ты уже успел подраться? И где? Ян недоуменно моргнул, потом проследил за его взглядом и поменял руки местами, прикрывая предательские знаки левой. — Ян… — протянул Дар, снова приподнимаясь и опираясь на локоть. Даже в голове немного прояснилось. Воспользовавшись случаем, он глотнул еще воды и продолжил: — Ты же не думаешь, что избавишься так от вопросов? Что за ребяческая жажда вечно влезать в драку? — Ни в какую драку я не влезал… — Да, а то я не вижу, — перебил Дар, раздраженно фыркнув. — Может, голова у меня и не очень хорошо сейчас соображает, но с глазами-то все в порядке, уж поверь. — Никуда я не влезал, говорю тебе еще раз, — настойчиво возразил Ян, на глазах обретая потерянную было невесть где уверенность. — Просто навестил хозяина харчевни, как раз чтобы узнать, почему это у тебя так плохо сегодня с головой. Да и вчера не лучше было. Хуже, на самом деле, гораздо хуже. — Он рассеянно провел рукой по и так торчащим во все стороны коротким волосам, растрепывая их еще больше. Дар молчал. Бросив на него искоса осторожный взгляд и убедившись, что протестов и комментариев не будет, Ян продолжил: — Я ведь и правда тебя знаю, Дар. Ты не напиваешься. Никогда. Да и вчера не мог, не тем пойлом и не тем количеством тем более. И не стал бы ты убивать ту бродяжку ущербную, уж точно не за то, что глупости какие-то орала. Если бы был собой… в нормальном своем состоянии — не стал бы. А значит… — И что он тебе сказал? — Дар затруднился бы сказать, с каким именно чувством задавал этот вопрос, но что оно, это чувство, стянуло грудь невидимыми тисками — ощущал безошибочно. Надежда? Страх? Недоумение? Внезапно почему-то захотелось потереть затылок — будто туда ввинчивался чей-то острый взгляд. — Ничего. То есть ничего полезного. Даже когда мои навыки ведения светской беседы уступили место более понятным ему, — он криво улыбнулся, глядя на свои сбитые костяшки, — этот трясущийся студень продолжал лепетать, что ничего тебе не подсыпал. Да и вовсе ничего лишнего ни в еду, ни в вино не добавлял, никому. Разве только травку новую, которую ему заезжий маг посоветовал, для укрепления здоровья, но она и впрямь безвредна, это все знают. И считается полезной от всяких хворей, ее, правда, заваривают больше, а не в еду бросают. Запаха все равно нет, толку от нее там. — Зачем же этот положил? — А тут такая смешная история. — Ян поднял глаза, и его улыбка действительно стала шире. Но так и осталась будто нарисованной. — Понимаешь, травка эта, звездолист, еще драконьей смертью называется. То ли дракону она вонючей должна казаться настолько, что он человека, ею напичканного, есть не сможет, то ли предполагается, что сначала все-таки съест, а потом от отравления и сам умрет… или в процессе подавится — не знаю. Да и вряд ли кто точно знает. Но маг этот, о котором наш любезный трактирщик упомянул, якобы поведал ему под большим секретом, что, дескать, завелся в этих местах дракон и что он-де всем только добро сделает, если травку эту во все, что только можно, класть станет. А этот… не то чтобы совсем поверил, все ж дракона вживую мало кто вообще на своем веку видел, но и вреда в совете не нашел. Людям-то звездолист только на пользу в любом случае, а если вдруг и вправду… Короче говоря, едва тебя ни за что ни про что в драконы не записали, Дар, вот так вот. Смешно ведь? Ну какой из тебя дракон? «Никакой, — хотел сказать Дар. — Ты прав, дракон он из меня совершенно никакой». «И это и вправду смешно. Когда не больно, тогда очень смешно», — мог бы еще добавить. И посмеяться вместе с Яном. Вот только вряд ли Ян стал бы тогда смеяться. А потому он, улыбнувшись какой-то жидкой улыбкой, так и норовившей стечь с губ, спросил: — А каким должен быть дракон? — Ну как же, — начал Ян, уже откровенно посмеиваясь, — он должен быть огромным. Как добротный купеческий дом, а то и два разом. Крылья там еще и хвост не мешало бы. И самое главное — дракон должен быть злым, как говорила наша нянька… как мне говорили в детстве, — тут же поправился он, и Дар сделал вид, что ничего не заметил. Будто то, как Ян говорил, или как он сражался своим дорогущим мечом, или просто ходил, выделяясь в толпе осанкой и прямым взглядом (пока не вспоминал, что надо не так), не кричало всем вокруг, что воспитывался он совсем не в крестьянской семье. Но Ян, раз за разом сбиваясь и выдавая себя той или другой мелочью, тут же, смутившись, упрямо исправлялся, словно считал свое происхождение чем-то постыдным. — Нет крыльев, хвоста тоже не вижу, значит, не дракон. Да и злобы тебе для дракона не хватает. — Насчет злобы я бы поспорил, но раз уж по отсутствию всяких лишних отростков ты меня все равно забраковал, то не буду. — И не надо. — Поднявшись, Ян уже добрался до выхода, но там вдруг остановился и, не поворачиваясь, добавил: — Но задерживаться нам тут все ж не стоит. Я поговорю с Гертом и Литой. А ты лучше не ходи в город один. В желудке внезапно завязался узел, а голова вспомнила, что еще какое-то время назад намеревалась расколоться от боли. Дар поморщился, потер висок и попытался заставить голос звучать ровно: — С чего это? Ты же вроде сказал, что на дракона я не похож. Передумал? — Это я знаю, что не похож. А вот жители этого славного городка не знают. Тебя не знают. И то, что плел этот ненормальный, когда я уходил… К счастью, никто не видел, что ты сделал с той бродяжкой, даже если бы до нее кому-то было дело… На этих словах Дара прошило острое и едкое чувство вины: он забыл, просто забыл о вчерашней кликуше. Как только выяснил, что Ян его не винит, сразу же выкинул неприятное происшествие из головы. И после этого Ян что-то еще может говорить о его светлой душе… — Я бы… Я правда не хотел… не собирался… — забормотал он, но Ян тут же перебил, кажется, даже не услышав: — Никто ничего не видел, но трактирщик заметил, что ты еле на ногах стоял, да и то с моей помощью. И прекрасно видел, что пришел ты трезвым и сколько там выпил. Он умеет считать. А еще говорить. Это все, что он умеет. Чем живет. Деньги и сплетни. А чем острее и ярче история, тем больше желающих ее послушать, а значит, больше выручка от того, что они съедят и выпьют. Он будет говорить то же, что говорил мне напоследок. — Ян все же обернулся, быстро глянул в глаза и перевел взгляд на что-то позади Дара. Не было там ничего, но Ян предпочел смотреть туда, в полутемное нутро повозки, а не на него. — Об оборотнях. О драконах-оборотнях, якобы умеющих превращаться в людей. Сказки, конечно, но людям нравятся сказки. И чем они страшнее, тем больше нравятся. А что может быть страшнее жутких тварей-людоедов, способных прятаться между людей, становиться ими… А еще людям очень нравится охотиться на людей. Главное — чтобы жертва была и хоть какое-то мизерное оправдание для самих себя. А будет это оборотничество или еще что — неважно, сам знаешь. Села не найдешь, чтобы в нем ни разу никакого «оборотня», «вурдалака», «суккуба» или еще какую «нечисть» когда-то не забили всем миром. Ян замолчал. Молчал и Дар. Он не смог бы выдавить из пересохшего горла и звука, даже если бы от этого зависела его жизнь. Ему нечего было сказать. В ответ на слова Яна. На взгляд Яна, потерянно блуждающий где-то среди пыльных занавесей, но не видящий их. И на его молчание — тем более. — Не выходи один, — повторил Ян, наконец отмирая и все же выбираясь наружу. — А лучше вообще не выходи без надобности. Я поговорю с Гертом. Придумаю, что ему сказать. Просто… Просто побудь здесь. Кивнув, хоть Ян и не оглядывался, чтобы это увидеть, Дар долго еще просидел, глядя в одну точку. Тошнота, головная боль и слабость — все это отошло на второй план, выцвело, скукожилось и затерялось на фоне огромной волны — накрывающего его с безжалостной неотвратимостью предчувствия беды.