Черный

Груженая мешками с яблоками повозка неторопливо ползла по разбитому тракту, жалобно скрипя на особо крутых колдобинах. Мимо проплывали голые поля, покрытые куцей стерней с вкраплениями блеклого бурьяна. Сверху припекало солнце, но уже как-то лениво, вполсилы, будто потеряв интерес и к этим людям, и этим землям, и этому миру в общем. Дар швырнул огрызок десятого по счету яблока в сухую траву на обочине и строго наказал себе не брать одиннадцатое. Возница, кажется, не слышал предательского хруста за натужным скрипом своей рухляди на колесах, но и совесть же надо иметь. Вздохнув, он попытался поудобнее опереться на твердые мешки, потерпел неудачу — после долгих часов езды вся спина казалась одним сплошным синяком — и завистливо покосился на Яна, удобно устроившегося у него на плече. Кстати, еще один повод в защиту неприкосновенности яблочного запаса — это ж надо тянуться назад, распутывать неплотную завязку на мешке, а это потревожило бы Яна. Не то чтобы тот не выспался накануне — в деревне, где они останавливались, оказался почти приличный трактир с несколькими крохотными, но вполне удобными комнатушками, — просто Дару не хотелось его будить. И нет, он не пытался найти этому какое-то объяснение. Зачем? Изначально Ян сидел так же, как и он: боком, оперевшись спиной о бугристые мешки и свесив ноги вниз. Затем, убаюканный монотонным скрипом вкупе с однообразным пейзажем и ласковым осенним солнцем, начал засыпать, клонясь попеременно то в одну сторону, то в другую и периодически вскидываясь, когда под затылок попадало особо выпирающее из мешка яблоко. Так что, когда Ян наконец определился с направлением и сонно привалился к его боку, уронив голову на плечо, Дар не только не стал отталкивать, но и отклонился чуть в сторону, чтобы ему было удобнее. И придерживал рукой, когда на очередном ухабе Ян спросонья пытался отодвинуться. Его присутствие было привычным. И за последнее время стало еще привычнее, если это возможно. Когда Дару приходило на ум вспомнить время, проведенное с труппой, неизменно вспоминалось и присутствие Яна — всегда рядом. Теперь это не то чтобы изменилось — скорее стало еще насыщеннее. Теперь Ян был рядом не просто часто, но постоянно, а еще — обычно каким-то образом оказывался гораздо ближе, чем раньше. Ближе, чем кто-либо когда-либо был. Дара это не беспокоило, скорее рождало внутри странное ощущение — звенящего искристого предчувствия. В кои-то веки даже не дурного. Казалось, что-то должно произойти, что-то… что-то должно измениться. Должно, потому что уже сдвинулось с выверенного прежде места и неслось в неизвестность, все убыстряя и убыстряя бег. И остановить это так же невозможно, как и черноту на его чешуе. А вот будет ли он готов к переменам… Порой он был не уверен. Порой ему казалось, что уже готов — и где-то в животе скручивался тугой клубок не просто предчувствия, а предвкушения. Скорее, скорее, скорее… Но чаще Дар вообще не хотел об этом задумываться. Ему было хорошо. Так, как есть, — хорошо. Сидеть на деревенской телеге, укутавшись в густой яблочный аромат, как в теплое одеяло, слушать тихое дыхание Яна и ловить лицом солнечные лучи, жмурясь, как большой ленивый кот. Знать, что завтра Ян тоже будет рядом, и послезавтра, и послепослезавтра. Насчет всегда Дар не загадывал, но пока… Ян знает о нем почти все — и все же вот он, спит, расслабленно привалившись к страшному дракону и забавно морща нос из-за упавших на лицо волос. Осторожно, стараясь не шевелить правым плечом, Дар дотянулся другой рукой и убрал надоедливую прядь. Ян вздохнул и придвинулся еще ближе, щекоча шею взлохмаченной, как обычно, макушкой. Телега громыхнула, подпрыгнув на колдобине, но он так и не проснулся, только проворчал что-то недовольно сквозь сон. Судя по начавшим появляться на обочине деревьям, должным вскоре слиться в небольшой лесок, ехать им было еще не меньше часа. А то и дольше, учитывая «бравую» поступь паршивой лошаденки, запряженной в повозку. Вздохнув, Дар в который раз пожалел о брошенном в Дельвиге Ветре. Заработать по дороге им так и не удалось, более того, в крохотном приграничном городке со звучным названием Яма они вообще на полторы недели застряли из-за проливных дождей, превративших дороги в липкое глинистое месиво, передвигаться по которому было только людей смешить. Заняться в Яме оказалось нечем, кроме проедания (или пропивания, если бы кто из них имел к такому охоту) в одном из двух местных трактиров остатка денег. Еще и комната, даже одна на двоих и самая убогая, тоже не бесплатно давалась. Так что о лошади и мечтать не приходилось. Большую часть времени в Яме они вообще провели в комнате, слушая шум неутихающего дождя и разговаривая. А иногда и молча. Очень не хватало гитары, с которой он привык видеть Яна почти постоянно, — она бы уж точно помогла заполнить самые неловкие паузы, возникающие поначалу, когда память об их последнем, странном и до сих пор не до конца понятном для него разговоре, была еще совсем свежа. Но затем Ян начал задавать вопросы — о его семье, о драконах вообще, о нем самом, — и неуютное напряжение как-то само собой исчезло, уступив место привычному ощущению простоты и спокойствия. Во время разговоров, по крайней мере. Ян замечательно умел слушать. Не перебивал, не торопил, не переспрашивал, сидел молча, лишь изредка вставляя в паузы короткие реплики. А Дар говорил. Почти не задумываясь, не останавливаясь, чтобы действительно вспомнить, рассказывал о своем детстве, о том, как и почему они ушли из долины, о смерти матери и о первой человеческой семье, приютившей его. Рассказывал о первой встрече с магом, о второй своей почти-семье и о боевых товарищах. Рассказывал даже о том, как искал — уже нарочно, понимая, что делает, — кого-то, чья смерть помогла бы завершить превращение. На этом моменте Ян, полоснув его, как ножом, острым взглядом, твердо сказал: — Ты не мог спасти нас всех, Дар. — Мог. Я мог не появляться на вашем пути. Или не ехать с вами. Или… — И нас бы запросто могли убить гораздо раньше. Будто не помнишь ту банду, еще до Волога. Или потом, возле Серого Дна. Или когда в Баризе та куча пьяных «героев» на сцену полезла. Помнишь? Да, он помнил. Хотя бы потому, что каждый раз внутри все замирало то ли от ужаса, то ли от предвкушения — наконец-то! Или от ужаса перед этим предвкушением. — Но ты-то прекрасно выживал до нашей встречи, — возразил Дар. — Да. Выживал… Ты видел, как я… выживал. Даже не глядя, он знал, что Ян криво, без капли веселья усмехается, слышал едкую насмешку в хриплом голосе — Ян любил смеяться над собой, вот так, безрадостно, с презрением, иногда — почти с ненавистью. И любая драка ему в радость, и наличие драки всегда лучше, чем ее отсутствие… Дар почему-то не думал, что это все делалось осознанно. — Почему? — Почему?.. Может, потому, что иногда хочется жить, а не выживать?.. Расскажи еще о своих друзьях. И Дар рассказывал еще. Слова слетали с губ так просто, будто и тогда было — просто. Каждый раз, когда умирала какая-то часть его души. И казалось, что они, эти слова, порой путанные и неточные, забирали с собой что-то изнутри. Не память, нет — он по-прежнему помнил все в мельчайших подробностях, — но что-то, придававшее его воспоминаниям острые режущие края, что-то, превращавшее их в смертоносные клинки, бьющие без промаха и жалости. После — становилось легче. Не так, как было, когда чернота поглощала золото на его чешуе, укутывая одновременно тонким покровом тупого обреченного равнодушия. А так, словно часть невидимого груза, груза, о существовании которого он даже не думал толком, ложилась на чьи-то чужие плечи. И Дар с тревогой поглядывал на Яна, опасаясь, что именно он принимает на себя этот нелегкий вес. Опасаясь, что ноша эта будет лишней. Нежеланной уж точно. Тому и своей хватало. Но Ян продолжал слушать. Иногда, особенно когда думал, что он не замечает, смотрел странно — без жалости или недоверия, но с бесконечным удивлением и чем-то еще в глубине своих небесно-синих глаз, чему Дар так и не смог подобрать названия. Спросил как-то, удивив уже его: — А сколько есть драконов с золотой чешуей? — Не знаю. — Дар, чистивший от нечего делать свой новый меч (которому, по мнению Яна, помогла бы разве что полная перековка, но при более чем скудных средствах выбирать не приходилось), вскинул на мгновение глаза. — Много, наверное, такой оттенок часто встречается. Вон и у отца моего чешуя золотисто-зеленой была. — Нет, я имею в виду чистый цвет. — Ян помотал головой, загнал топор в колодку, на которой рубил дрова, и подошел ближе. Дождь два дня как прекратился, солнце подсушило грязь, оставив только самые глубокие лужи, и сидеть в четырех стенах стало совсем тошно, да и бессмысленно. — Чисто-золотой. Таких много? Дар провел рукой по волосам, отбрасывая назад так и не обрезанные вьющиеся пряди, и нахмурился, пытаясь вспомнить. — В нашей долине еще один был, одна точнее, старейшина Ийна. В других — не знаю. Зачем тебе? — Низачем. Просто любопытно стало, — легкомысленно улыбнулся Ян, пожав плечами и отворачиваясь обратно к поленнице. Выходить решили на следующее утро, и целый день предстояло еще чем-то занять, а потому колка дров внезапно оказалась не таким уж скучным занятием. — Давай я, — сказал Дар, вставая со своего места на дожидавшейся очереди на рубку колоды. — А ты вот с этим побалуйся, — сунул он несчастную железку, по ошибке считавшуюся мечом, в руки Яну, проходя мимо, и злорадно ухмыльнулся на брезгливое выражение, с которым тот посмотрел на оружие. Сам Дар видал и похуже, к примеру, у стражников в каком-нибудь захудалом гарнизоне, да и грубой силой в случае чего мог добавить действенности своему удару. Но у Яна, с младых ногтей приученного к лучшему фамильному оружию, этот «позор кузнецкого дела» вызывал эстетический ужас, сопровождающийся судорожным подергиванием руки, то и дело тянущейся зашвырнуть ужасный предмет подальше. Ян же, кроме коня и небольшого кошеля с деньгами, только меч из отчего дома и взял. А это говорило о многом, даже несмотря на то, что о своей жизни там он распространяться не любил, ограничиваясь скупыми датами и основными событиями. Родился, первым сыном в очень почтенном и богатом семействе, учился, так и не женился, днями и ночами пропадая в библиотеке, на охоте или в оружейной — где угодно, только бы избежать обязательного выбора невесты и произведения на свет очередного отростка на фамильном древе древнего рода. «Был бы умнее, — говорил Ян, — женился бы на какой-нибудь дурочке, заделал ей ребятенка или двоих, чтоб наверняка, да и сослал в дальнее поместье, а сам жил бы в свое удовольствие. Так нет же, я был, видите ли, влюблен и принципиален. Хотя на самом деле просто молод и беспросветно глуп». «Объектом неземной страсти», как, неизменно скривившись, словно что мерзкое на язык попало, называл это сам Ян, был молоденький стражник из замкового гарнизона. «Отец наверняка знал, не слепой же он, — криво улыбаясь, качал головой Ян, с печалью глядя вдаль, может, туда, где был когда-то его дом, — наверное, ждал, пока я перебешусь или хотя бы поумнею. А дождался совсем другого». Когда уже давно ходившие по городу слухи подтвердились громким скандалом, который учинила мать того самого стражника, застукавшая свое чадо с Яном, главе семейства не оставалось ничего другого, кроме как обрубить порченную ветвь, дабы уберечь все древо. Может, все еще закончилось бы по-другому, но юноша оказался благородных кровей из пусть и бедной, как храмовые попрошайки, но чрезвычайно щепетильной в вопросах чести семьи. Пораженная до глубины своей высокоморальной души мамаша обвинила Яна в совращении дитятки, надругательстве и чуть ли не жестоком насилии. «Дитятко» же, пытаясь умалить волну родительского гнева, со всеми измышлениями беспрекословно согласилось, а может, чего и добавило. «С него бы сталось, — пренебрежительно обронил Ян и, заметив его удивление, добавил, пожав плечами: — Говорят, любовь зла. Но я все же ставлю на глупость». Как бы там ни было, а история, обрастая по пути все новыми и новыми деталями, дошла до короля и стоила отцу Яна карьеры при дворе, что, конечно же, не лучшим образом повлияло на его отношения с сыном. И все же, несмотря на опалу и позор, граф Авельман готов был дать шанс своему старшему и — как по всему выходило — любимому отпрыску. Яну стоило лишь публично покаяться перед богами, признав свой грех, и поклясться вступить на путь исправления и искупления, но… он был «молод и беспросветно глуп», а потому упорствовал в своих заблуждениях, не считая любовь грехом и не видя единственного смысла жизни в исполнении долга перед родом. И предпочел уйти на вольные хлеба, а не покориться. Дар мог себе это представить. Что-то от того юноши еще оставалось в знакомом ему человеке. Тот жар, с которым Ян бросался в самую гущу любой схватки. То внимание — и понимание, — с которым он слушал. — Я бы хотел встретиться с тобой тогда, — сказал как-то Дар. — Хорошо, что не встретился, — скривившись, отрезал Ян. — Такой заносчивый самовлюбленный подонок, не видящий дальше собственного носа, тебе бы точно не понравился. И это еще мягко говоря. Эти восемь с лишним лет, проведенные вне дома, дали мне больше, чем все мое дорогостоящее обучение и бесконечное просиживание штанов в библиотеке вместе взятые. — Да? — Дар скептически поднял бровь. — И что же они тебе дали? — Я поумнел. Насчет этого у Дара было свое мнение. Если бы Ян действительно развил в себе то здравомыслие, о котором говорил, то уж точно не оказался бы в забытом богами приграничном городке на пару с драконом. Сбежал бы, не доходя до Гэлаха. Хотя нет, скорее сдал бы его магу еще в Дельвиге, да и дело с концом. И остальные были бы живы. Ничего этого он, конечно же, не сказал, но, вероятно, Ян и так о чем-то догадался, потому что, помолчав, хмуро добавил, глядя куда-то в сторону: — Знаешь, тот стражник… мой… любовник, он не дожил до своей девятнадцатой весны. С моей помощью не дожил. — Он поднял взгляд, обжигающе холодный, на Дара. — Не скажу, что я так уж жалею об этом, но… Хорошо, что мы встретились только через семь лет. — Ты не смог простить ему малодушия, даже предательства, это… — Нет, не это. Тогда я простил бы ему и малодушие, и предательство, и еще много чего. Все, что бы он ни сделал лично мне. Но не то, что из-за его малодушия пострадало наше имя, пострадала честь семьи, а не только моя. — Но разве… — озадаченно начал Дар и замолчал. — Тебе это непонятно, знаю, — усмехнулся Ян, — сейчас я бы тоже поступил по-другому. — И когда Дар уже расслабился, добавил: — Я бы убил себя вместо этого бесхребетного, — и еще мгновение подумав: — Или после него.

***

Телега внезапно вильнула в сторону, протяжно скрипнув, и резко остановилась, вырвав его из воспоминаний. — Приехали? — спросил Ян, подняв голову и сонно жмурясь. — Какого лешего дорогу загораживаешь, дурень? — раздался откуда-то спереди высокий ломкий голос. — Не видишь, господа едут?! — Кнутов, знать, давно не получал, — поддержал второй голос, такой же ломкий, явно мальчишеский. — Дык кудыть мне податься-то, коли тут с двух сторон лес? Прошу великодушно простить, милсдари, никак не хотел мешаться, — проблеял в ответ хозяин телеги. Судя по тону, господа и правда имелись в наличии, более того — крестьянин их хорошо знал, как знал и то, какие неприятности ему сулит их недовольство. А судя по голосам, господам было от силы лет по четырнадцать-пятнадцать, как раз тот возраст, когда желание покрасоваться сильнее всего, а вот возможности для этого еще малы. Свезло ж, однако. — Вот ведь повезло, — озвучил его мысли Ян, выпрямляясь и кладя руку на рукоять меча. Дар не задумываясь повторил его жест. — Плетей ему! — вступил третий, еще младше, если верить получившемуся у него писку, старательно маскируемому под «взрослое» звучание. — Господин? — вопросительно обозвался кто-то постарше, стражник наверняка. — Помилуйте, господа, за что ж плетей-то? Я ж не нарочно, перед богами поклясться готов! — заблажил крестьянин. — Вот яблочек возьмите, коли ваша воля да желание будут, спелые яблочки, сочные, как раз на… — Ты что ж, думаешь, в герцогском доме яблок не водится? — возмутился первый. — Да ты и вправду заслуживаешь плетей! Десять! Нет, двадцать отсчитай ему, Пинек! — Слушаюсь, господин. Телега задергалась и заскрипела — видимо, мужик сопротивлялся, не желая приобщаться к господской милости. Ян спрыгнул на землю и шагнул вперед, Дар последовал за ним. Делать им вроде как было там нечего — чужие земли, чужой виллан, — но и сидеть молча, делая вид, что их тут и вовсе нет, пока не найдут, тоже не годилось. — А это еще кто такие? — вопросил обладатель первого голоса, и вправду оказавшийся мальчишкой безусым, в дорогих тряпках и на породистом коне. Рядом, на таких же холеных скакунах красовались еще двое примерно его возраста, но чуть поскромнее одетые (что, правда, никак не влияло на уровень спеси на лицах). Позади полукругом расположилась охрана: шестеро стражников в добротных кожаных доспехах, на крепких лошадях. Седьмой, спешившись, как раз пытался стащить с облучки вяло, но упорно сопротивляющегося крестьянина, продолжавшего бормотать свои никому не интересные просьбы и извинения. — Путники, — ответил Ян. — Проездом. — Путники, значит, — нахмурившись, протянул парнишка, явно копируя кого-то из взрослых. — Без лошадей, но с мечами… Один из товарищей подъехал ближе и что-то увлеченно зашептал ему на ухо. В какой-то момент прищуренные глаза главного восторженно сверкнули, и Дар мысленно выругался. День так хорошо начинался… — И куда же вы следуете проездом? — поинтересовался пацаненок, досадливо отмахнувшись от друга, пытавшегося еще что-то ему нашептать. Крестьянин и его будущий экзекутор тоже затихли, прекратив на время свою возню в предчувствии чего-то более серьезного. — Пока в Лотарис, а там видно будет, — Дар тоже пытался сохранять спокойствие, хотя весь его опыт и инстинкты в один голос вопили, что это уже не имеет особого смысла. — Из Ревии, верно? — Из Асты, — поправил Ян, хотя Дар большой разницы не видел. — И что ж вы из страны в страну бродите, а? — Мир смотрим. Это запрещено? Дар едва удержался, чтобы не положить руку Яну на плечо: слишком много вызова в голосе, когда перевес сил явно не в их пользу. Но когда это Яна останавливало? И кто-то еще хвастался, что поумнел. — То есть шпионите! — радостно пропел пацаненок. Ловкости в выстраивании словесных ловушек ему не хватало, но его это и не беспокоило. В конце концов, вокруг только свои — разве кто-то расскажет потом историю, отличную от той, которую изложит он сам? — О, Мать богов! Да кому вы нужны, шпионить за вами? Коз ваших считать, что ли? — не выдержал Ян, и Дар мысленно застонал: такой подарок малолетнему идиоту. И почему только в момент знакомства с ним Ян превратился в мямлящего что-то себе под нос увальня? Почему это с другими не срабатывало? — Взять их! Будете отцовскому палачу рассказывать, коз вы здесь считали или обустройство нашего алмазного рудника разведать пытались. А этого казнить как пособника… — остаток слов утонул в визге перепуганного крестьянина, оборвавшегося бульканьем: на этот раз стражник церемониться не стал. Взять их так просто, конечно же, не получилось. Семеро на двоих было не лучшим раскладом, но и не худшим, учитывая весьма средние боевые таланты их противников. Гораздо хуже стало, когда пацанята, поняв, что, кто еще кого возьмет, непонятно, взялись за арбалеты. Занятый боем, Дар и не вспоминал о малолетних зрителях, пока арбалетный болт не пробил горло стражнику, оказавшемуся ровно на том месте, где еще секунду назад был он сам. А потом глухо, сквозь зубы выругался Ян, схватившись за плечо, и вид вдруг изменился: люди уменьшились и отдалились, превратившись в хрупкие фигурки у его когтистых лап, с выпученными от ужаса глазами на искаженных криками лицах, а лошади мелкими зверьками ринулись прочь, раздражая своим истошным ржанием. Протянув лапу, Дар осторожно подхватил Яна, отодвинулся назад, с треском ломая деревья, и длинно выдохнул. Всего несколько мгновений спустя впереди лежала широкая просека вместо узкой дороги, покрытая кучами дымящейся золы со сплавившимися комками железа в них. Лес по обеим сторонам потрескивал — огонь жадно набросился на деревья и густой подлесок и на достигнутом останавливаться не собирался. Дару было, в общем-то, плевать. Опустив Яна на землю, он перетек в человекоподобную форму буквально на ходу, тут же бросившись к нему, чтобы осмотреть рану. — Покажи. Еще есть? — Проверив плечо и увидев только царапину, он прошелся взглядом с ног до беспечной светловолосой головы, обеспокоенно хмурясь. Затем, не доверяя глазам, провел ладонями по рукам, бокам, плечам, спине, убеждаясь, что больше ран точно нет. Ян позволил. Стоял, молчал и смотрел с какой-то непонятной, шальной улыбкой, которую Дар заметил, только закончив проверку и подняв глаза. Хотел спросить, что такого веселого, но Ян внезапно схватил его здоровой рукой за рубашку, грубо скомкав ткань в кулаке, притянул к себе вплотную и поцеловал. И это ни капельки не походило на поцелуй той настырной девахи. На какой-то миг Дар просто застыл без движения, пораженный, ошеломленный, потерянный… Потом способность двигаться вернулась — рот неосознанно приоткрылся, впуская чужой настойчивый язык, руки потянулись обнять и прижать ближе, — но он так и остался потерян: в собственных ощущениях, волнами захлестывающих несопротивляющийся рассудок. Такой знакомый жар разгорающегося пламени. Вот только впервые он шел не изнутри, а снаружи — от губ, на которых Ян своим прикосновением, казалось, зажег крохотный, но ненасытный огонек, жгучими искрами потянувшийся вглубь, ниже, повсюду, охватывая и наполняя все тело. Это пламя хотелось не вытолкнуть из себя, а напротив — вобрать как можно больше и глубже, пропитаться им. Или раствориться в нем. Забывшись, он сжал рукой раненое плечо, и Ян дернулся, разорвав поцелуй. — Прости, — хрипло выговорил Дар, застыв с раскинутыми в стороны руками, не понимая, где можно прикасаться. Вроде рана была только одна, но может, он что пропустил, а может, потерял контроль над драконьей силой или… — Ерунда, не стеклянный. — Ян снова улыбался, и в глубине его расширенных зрачков плескалось желание. Дару случалось видеть похоть, чаще притворную, иногда липкую, настоящую, но никогда еще он не видел чистой и откровенной жажды — его прикосновений, его тела, просто — его. Это завораживало и притягивало. Но прежде чем он успел отреагировать, Ян бросил быстрый взгляд вокруг и добавил: — А вот сгореть могу. Кажется, нам пора бы убраться отсюда. Словно вынырнув из затягивающего водоворота, Дар моргнул, встрепенулся и тоже огляделся: лес пылал. От прожженной им полосы огонь расползся во все стороны и уже пробрался назад, туда, где деревья все еще стояли вплотную к дороге, оставляя для нее лишь узкий промежуток. Ему это, конечно, ничем не грозило, даже если бы все вокруг заполыхало, а вот Ян и вправду мог пострадать. — Сейчас, — пробормотал он, отступая. И придержал рукой попытавшегося пойти следом Яна, пытаясь на ходу объяснить свои намерения: — В столицу нам теперь лучше не соваться, обратно тоже ходу нет, до деревни доберутся быстро, когда пропавших детенышей искать начнут. В какую сторону лучше? Какой город тебе подойдет? — И как ты собираешься туда добраться? — Ян скептически поднял брови. — Подожди, дай угадаю. По небу, паря аки птичка и надеясь, что тебя примут за перекормленную ворону? Разноцветную. И не соотнесут учиненный тут пожар, пропавших знатных ублюдков и улетевшего как раз отсюда дракона. — Пусть что хотят, то и думают. Мы будем далеко. — Ты плохо знаешь привычки и возможности знати, Дар, если думаешь, что для отца, потерявшего наследника, существует такое понятие, как «далеко», где бы то ни было. В столице, да еще такого богатого государства, как Лотара, магов как грязи, и всем им хочется вкусно есть и хорошо спать. Думаешь, никто не возьмется или не сможет проследить? — Хорошо, — пошел на попятную Дар, — тогда сейчас я вынесу тебя отсюда, мы дождемся темноты и только потом полетим дальше. И мы именно полетим, нравится тебе это или нет, потому что даже ты не можешь утверждать, что у нас хватит денег еще на неделю, а то и две пути, а ближе тут ничего нет, кроме тех мест, куда нам идти точно не стоит. — Ну да, конечно, полетим. И будем дрожать в воздухе, боясь, что кому-то не ко времени до ветру приспичит, а там и звездами полюбоваться. Например, тому же магу! Да и почему нельзя в Лотарис? Обойти стороной и зайти в другие ворота, их там аж целых пять штук есть! Никто ничего не заподозрит, знаешь, сколько всякого сброда в столице ошивается и каждый день туда прибывает? — То есть какой-то маг обязательно должен страдать бессонницей и недержанием, чтобы по ночам в небо пялиться, но вот в городе, из которого только что пропало трое детенышей местной знати, никто, конечно же, не будет присматриваться к новоприбывшим! Сам не слышишь, какую чушь несешь? — Прятать что-то лучше всегда на самом видном месте, такого не знал? — огрызнулся Ян, раздраженно вскинув руки, и тут же зашипел из-за потревоженной царапины. — И прятаться, кстати, тоже. Огонь гудел все громче, Ян же явно решил сгореть, но не уступить, так что Дар толкнул его в грудь посильнее, и пока тот, попятившись и едва не упав, пытался восстановить равновесие, отошел подальше и обратился. — Идиот! — прорычал Ян, но Дар только ласково фыркнул ему в лицо, обдав горячим воздухом — при разнице в размерах человеческая ярость казалась скорее забавной, чем хоть сколько-нибудь нервирующей, — и его собственная тоже улеглась. — Беспечный идиот, — повторил Ян уже тише, осторожно, будто боясь нажать чересчур сильно и что-то повредить, дотрагиваясь до его морды и проводя ладонью от левого глаза вниз, до самой пасти. Он бы улыбнулся бережности прикосновений — плотная чешуя не должна была даже позволить их ощутить, хотя на деле Дар все прекрасно почувствовал, — но драконья морда не была приспособлена для чего-то подобного. А потому он просто присел на задние лапы, аккуратно обхватил передними хрупкое человеческое тело и взлетел.