Месяц Последнего Тепла, 447 г. эры Солнца
22 августа 2018 г., 12:26
Сегодня, находясь в Йорвенголле, я услышал от местных жителей, что кроу не способны испытывать какие-либо эмоции. Что они похожи на камни: такие же твердые в своих решениях и непробиваемые в своем сердце. Уверяю того, кто когда-нибудь возьмет мой дневник в свои руки, что это абсолютная ложь. Из дневника Нидвика Четырехпалого, алхимика из Хортиши, 97г. Эры Солнца
Бургомистр шумно вдыхает через нос, наблюдая за черноволосым мужчиной в своем кабинете. Он буравит его взглядом уже добрых полчаса, но так и не смог понять, что это за человек. Лучи блеклого полуденного солнца проникают в темный кабинет, но далеко не уходят — не дотягиваются, замирают недалеко от стен. Оттого вид гостя становится еще более мрачным. «Да и гостя ли?». Накидка стелется по дощатому полу, будто сложенные за спиной крылья. Редкие блики солнца рассыпаются на черном доспехе звездными каплями, цепляются за тугие кожаные ремни. В незваном госте нет жизни. Он весь будто из камня вытесан умелым мастером — не человек, ей-богу не человек. Капля пота стекает по виску бургомистра, и он торопливо промокает ее потертым платком, так и не сводя взгляда с мужчины. Но когда тот поднимает голову от документа, и пряди вороново-черных волос соскальзывают с его плеч, бургомистра прошибает на холодный пот. В чужих глазах столько же жизни, сколько и смерти. В них сама тьма и бездна, в них пламя и крики сожженных, в них боль и скрытая угроза. Бургомистр облизывает враз пересохшие губы и быстро отводит взгляд, часто моргая. Так только зверь смотрит. — Это все дела, что вы хотите мне передать? Усмехается, черт возьми, усмехается как сам дьявол, забирающий у грешника его заблудшую душу. Бургомистр медленно кивает, поджимает губы и думает только о том, чтобы зайти в церковь после этой встречи. Простоять там на коленях добрых часа два. Все суставы потом ныть будут, болеть еще суток трое, но иначе никак. Гость молча наблюдает за ним, как иной лесной хищник — за пугливым кроликом, затем разворачивается и выходит из душного кабинета. Саагдавар ничем не отличается от любого другого города. Узкие улицы тянутся от главной площади, окружив ее плотным кольцом и разойдясь короткими полосками во все стороны, будто солнечные лучи. Дома небольшие, стоят друг к другу почти вплотную, и только на окраине окружают их небольшие земельные участки. Вырастить на них много чего не удается, но так, чтобы концы с концами свести да в холодную пору прокормиться — вполне. На кое-как вспаханных грядках неряшливо торчит зеленая ботва, вперемешку растет редька со свеклой, торчат кое-где капустные кочаны одинокими светлыми островками. Вся жизнь сосредоточена у главной площади: там и ратуша из такого же крепкого камня, что и обычные дома, и остроконечная церковь напротив нее — слишком большая и красивая для такого маленького города. Шпиль тянется под самое небо, красочные витражи выделяются узкими полосками на высоких черных стенах, а под крышей почти весь город поместится, если встанут друг к другу, как сельдь в дубовой бочке. Ворон выходит из ратуши и направляется к застывшим у помоста воинам. Те стоят подле собственных лошадей и поднимают головы, едва завидев Ворона. Все, кроме Кроу — тот не сводит глаз с ратуши еще с того момента, как он исчезает за ее дверьми. Ждет все это время, будто преданный пес, даже на разговоры низким шепотом не реагирует. — Есть несколько дел, — Ворон подходит совсем близко, и воины окружают его. — Дня два назад в город приехал купец со своей свитой, остановился в «Каменной фляге». Цепляется ко всем, кто заходит, ведет себя неподобающе; люди его и того хуже. А сказать никто слова не смеет. Разберитесь с ним. Ворон вскидывает руку, открытой ладонью указывает в сторону таверны, и двое мужчин запрыгивают в седло. — Гурдвуг опять поднял налоги. Платить теперь надобно за все, что растет на огороде, причем поштучно. Чем больше растет, тем выше налог, тем громче звенит золото в его сальном кармане. Наведайтесь в Ячменные угодья, поговорите с ним. — Сколько пальцев можно отсечь? — Руби по локоть. И напомни ему, что если он не прекратит, то в следующий раз я приду лично. Прошлая встреча ему очень не понравилась. Воины переглядываются, ухмыляются, вспоминая, как трясся барон в тот вечер. Зрелище знатное выдалось, даже служанки с дочерьми плакали, когда тот с отрезанными пальцами носился по комнате, будто свинья на бойне, пока Ворон клинок вытирал о висящий на стене гобелен. Мужчины запрыгивают в седло, натягивают упряжь и с силой трогают лошадей по бокам. Те срываются на бег, и вскоре всадники исчезают на искореженных изгибами улицах. Ворон провожает их взглядом, а потом поворачивает голову к Кроу, с силой разминая пальцы с заметно выступающими костяшками. Из людей остались они вдвоем да еще пара человек. — А мы пойдем посмотрим, нужна ли в городе помощь. Не тенью идет Ворон по городу, но его полноправным хозяином. Люди склоняют перед ним головы в знак уважения и благодарности за помощь, а в сторону ленивых стражников косятся, сплевывают им под ноги, а потом бранятся: долго и сочно. Смотрит со второго этажа пожилая Хейга. Муж ее, всем городом за храбрость и честность почитаемый, умер недавно, и с того времени не оставлял Гурдвуг попыток сплавить старуху в богадельню. Ловит она короткий взгляд Ворона в свое окно, кивает благодарно, прижав морщинистую ладонь к обвисшей груди. И каждый хоть украдкой, но взглянет на него, чтобы еще раз увидеть смоляные волосы, что по плечам, под тяжелой броней черным полотном стелются; фигуру высокую да плечи широкие. Кроу только знает, насколько краше все там, под доспехами матовыми, под тугими повязями и кожаными перипетиями ремней. И не замечает сам, что не только Ворона девушки взглядами провожают. — Обожди, воронище, — слышится со стороны дребезжащий старческий голос, а затем глухой стук клюки о мостовую. — Ишь, снова верхом приехал, не поспеть мне за тобой. Ворон тянет поводья, и лошадь под ним останавливается, ушами только дергает. Он поворачивает голову в сторону, смотрит на сухого старика сверху вниз, а затем спешивается так быстро, что вот, только в седле был, а уже на земле стоит. Ворон распрямляет плечи, шагает навстречу старику, пока другие горожане замирают поодаль. Старик резко машет рукой, призывая его склониться, а затем и сам поддается ближе. — Тебе я довериться могу, — шамкает он, подслеповато щурясь. — Повадился кто мою редьку воровать. Правду говорю, воронище, шоб тебе там не говорили эти прохвосты, а из ума я еще не выжил. Цела репа-то моя, цела. Он звучно стучит себя кулаком по лысой голове, и Ворон усмехается уголком губ. — Вчера еще росло их столько, что я по трижды пальцы считывал, пока глядел. А сегодня уже и дважды не наберется. Говорю тебе, выкорчевывают ее, ироды, все из села соседнего, приходят, негодяи, за моей родненькой! Самая сладкая у меня, крупная, все про них знаю, вот где я их видел, кабанов этих отъевшихся! Со стороны слышатся сдержанные смешки: россказни старого Оржана все наизусть знают. Каждый год одна и та же байка: то редька, то камни, то зеленушка какая, и все-то он помнит, все описать может, и виноваты-то всегда одни и те же, только ему под руку горячую не попадаются никогда. А ведь пусть хоть весь мир рухнет, но на огород бывалого вояки не ступит ни одна живая душа. Даже птицы и насекомые обходят этот хилый участок земли стороной. — Спокоен будь, добрый господин, я найду виновника, — голос Ворона звучит весело; даже спутники его уже тихо посмеиваются. — Не посягнет на твое добро никто, я позабочусь об этом. — Знаю, что позаботишься, воронище, кто, кроме тебя. Ворон на мгновение кладет тяжелую ладонь на хрупкое плечо, будто дает обещание, а затем поворачивается обратно к лошадям. Знает он уже, кто виновник.***
Стрельчатые арки подпирают потолок, словно каменные деревья, выросшие посреди церкви. Стены разделяются пролетами, заключенными меж колоннами, по которым тянется ввысь орнамент из листьев аканта и виноградной лозы. По горизонтали они очерчиваются сверху вниз на три части: верхний ряд окон, огороженный коридор и аркада из узких арок. Узкой полосой тянется неф, а потом резко взмывает ввысь над алтарем. Кроу поднимает взгляд, рассматривая высокие потолки. Их дела в Саагдаваре всегда заканчиваются здесь. Убранство церкви мрачное, света почти нет: солнечные лучи не достают до пола, падают из расположенных на самом верху окон на стену и не дотягиваются ниже. Шаги его гулко отзываются эхом, когда он идет по узкому проходу к деревянному алтарю. Где-то дальше, в одной из комнат или одном из балконов, поет церковный хор. Завывание, похожее на свист северного ветра в печной трубе, действует успокаивающе. Слов разобрать невозможно, но монотонность завораживает. Звучит негромко, достигает самого сердца и заполняет изнутри, словно тьма пустые доспехи. Сверху слышатся чужие шаги; Кроу задирает голову и смотрит на Ворона, стоящего на балконе. Он напоминает статую с пустыми глазницами: практически черный, как каменное изваяние, с тенью, падающей ему на лицо и меняющей его до неузнаваемости. Жуткий в таком освещении. Холодный, как лед. Безучастный к человеческим желаниям. Ворон чуть поворачивает голову, перехватывая направленный на него взгляд. И Кроу выдерживает его. Он привык к этому — к тому, как на него смотрят сверху вниз. Изучающе. Слегка насмешливо. Заинтересованно. — Саагдавар покорился тебе, — голос Кроу звучит тихо, но различимо даже сквозь монотонные песнопения. — Свое сердце и уважение отдал. Ворон наклоняет голову вперед, внимая его словам. Будто дикий зверь, которому приятна похвала. Который позволяет собой восхищаться. Кроу делает шаг назад, не опуская головы. Полы его плаща скользят по холодному полу, когда он двигается. Если Ворон — это камень, твердый кусок обсидиана, из которого скульптор грубовато вытесал человеческую фигуру, то Кроу — это призрак, пепел, подхваченный ветром, туман, расстилающийся вслед за своим хозяином. И сейчас он смотрит вверх, сомкнув тонкие губы. Небольшая фигура, застывшая посреди узкого прохода. — Он выбрал себе хозяина. И многим еще провинциям и владениям придется сделать то же самое, — мужчина проводит ладонью по мраморным перилам, отгораживающим балкон, и направляется к узкой лестнице, ведущей вниз. Спускается медленно и неторопливо. Все это время младший наблюдает за ним, не сдвинувшись с места. Ворон любит церкви. Любит мертвую церковную тишину, которая застывает средь холодных стен. Любит протянутые нараспев молитвы, сопровождаемые глухой северной музыкой. Ворон часами может ходить между мраморных колонн, скользить вкруг них, будто домашний кот о хозяйские ноги. Он наслаждается этим, вдыхает полной грудью чуть теплый запах воска, позволяет ладану путаться в черных волосах, скользить по бледной коже. Кроу чувствует себя некомфортно здесь. Он смотрит по сторонам так, словно опасается, что мраморные статуи сойдут со своих постаментов, посмотрят своими незрячими глазами в его и выпьют душу до дна, до последней капли, будто вересковый мед. Кроу становится тесно между стрельчатых арок, возвышающихся над ним. Лица с витражей пугают его своей реалистичностью, а яркие краски не позволяют отвести взгляд, и он покорно рассматривает их, не опуская головы. От каменных плит веет холодом, и робкое пламя свечи не может ему противиться. — Светлейший мой лорд, мой хранитель и Дух, под покровом незыблемой тьмы проведи, утяни за собою рукою своей, помоги и направь ту овцу, потерявшую след, потерявшую все, и от Рая ключи, и от сердца засов, помоги и направь, не оставь на пути, все уставы свои расскажи, поделись, помоги. Кроу поворачивает голову к хору, опоясывающему неф с западной части храма. Голоса певчих разносятся по всей церкви, застывают под стрельчатым потолком, пробираются сквозь витражные окна наружу. Тянутся к самому Святому Духу. Лица молодых священников скрыты под темными капюшонами, но слова песен глубокие, пронизывающие насквозь и остающиеся в сердце. Они затапливают все сознание, будто расплавленный свинец, тяжестью оседают в сердце. Кроу скользит взглядом с певчих по пустым балконам второго этажа, пытаясь отыскать в полумраке Ворона. Он поворачивает голову к алтарю и только тогда замечает его. Черную фигуру, застывшую посреди узкого прохода между деревянных скамеек. Кроу делает шаг по направлению к нему, затем еще один, пока сам не оказывается окруженным скамьями. Между ними добрых двадцать метров, а то и больше. Они стоят так несколько минут, потому что дальше ступать нельзя. Кроу послушно выжидает, будто преданный пес, не сводя взгляда с широкой спины. Он сглатывает, когда Ворон поворачивается к нему. Когда тени падают ему на лицо, и свет от алтаря со спины оглаживает рваные края фигуры. За одно мгновение он оказывается рядом. Только дуновение ветра касается мозолистых ладоней. Горячее дыхание опаляет губы, чуть шершавые подушечки пальцев скользят по коже, и Кроу доверчиво смотрит в чужие глаза. Ворон очерчивает контур его губ, смотрит молча несколько мучительно долгих мгновений, а затем проходит вперед, оставляя младшего позади. Шаги гулко отдаются от каменных стен, а затем тают в скрипе распахнувшихся дверей.***
На улице светит солнце. Теплое, усталое, утомленное долгим летом и собирающееся на покой в самом начале осени, еще не тронувшей листву на деревьях. Воронова свита разошлась по всему городу, расползлась сизым туманом вслед за красивыми девицами. Площадь пустая, только несколько горожан толпятся возле окруживших ее домов, переговариваясь между собой. Ворон щурится лениво при свете солнца, вскидывает руку, медленно зажимая ладонь в кулак — собирает своих воинов, тянет их к себе, будто за нити. Кроу выходит вслед за ним, оставаясь на пару шагов позади. Неожиданно рядом с ними раздается восторженный детский крик, а затем множество тонких голосов сливаются воедино, оказываясь совсем близко. Дети пестрой толпой окружают Ворона, клубками вьются у его ног. Он смотрит на них сверху вниз, касается мозолистыми пальцами пушистых макушек, усмехается едва заметно. Будто со щенками играет. Кроу стоит за его спиной, наблюдая за тем, с каким восторгом дети разглядывают воина. Как трогают его начищенные доспехи, тугие кожаные ремни и тяжелые расписные ножны. — А можно потрогать, а посмотреть, какой острый, тяжелый какой, я тоже такой хочу, а я вот это хочу, я хочу быть таким же, какой гладкий, ты посмотри, вот это броня, а мой отец бы такую сковал, — наперебой голосят дети, отталкивая друг друга, чтобы встать поближе, посмотреть получше, а потом хвастать этим перед соседскими ребятами. Ворон смеется тихо, почти снисходительно, позволяя любопытным цыплятам почти все. Нет лучшего способа познания мира, чем через прикосновения. Лучше получить ожог, чтобы понять, что горячо. Отморозить пальцы в снегу, но запомнить, что холодно. Ощутить под кожей мягкость бархата, чтобы знать, насколько это приятно. — А вы возьмете меня с собой? — громко спрашивает белокурый мальчик со свежей царапиной на щеке. Другие дети секунду смотрят на него, а потом начинают смеяться и подталкивать его локтями в бока, мол, куда уж. Однако Ворон смотрит на него предельно серьезно. — А ты очень хочешь? — его голос звучит ровно, когда он задает вопрос. Ребенок утвердительно кивает, шмыгнув носом и утерев рукавом кровь со щеки. Ворон протягивает к нему руку, и дети расступаются, давая мальчику подойти ближе. Тяжелая ладонь опускается на его плечо, а сам Ворон слегка наклоняется к нему. Цыплята замолкают, почтительно глядя на него. И лишь один воровато пытается сковырнуть драгоценный камень с его ножен. — Каждый из моих людей должен разделять то, во что верю я. Ты согласишься неукоснительно слушаться меня, принимая на веру все то, что я тебе дам? Мальчик поджимает губы, но все же кивает. Смотрит почти сурово, сосредоточенно. — А согласишься ли ты отречься от своей семьи? — фраза пронзает слух, и несколько детей опускают головы. — Уйти от всего того, что было дорого тебе? Пойдешь ли ты со мной для того, чтобы защитить их — или чтобы сбежать? Ребенок вскидывается, смотрит неверяще. Но Ворон спокоен; он ждет, давая шанс подумать над ответом. Забрать такого кроху в свой отряд просто — он жаждет сбежать из города, скрыться от собственной семьи, и все это слишком очевидно для кроу. Слишком очевидно для Ворона. — Пойду, — наконец шепчет цыпленок, а у самого слезы на глазах. Задели, по больному задели. Нашли уязвимое место, надавили. Ворон выпрямляется и треплет его по светлым волосам. — Когда наступит время, ты вступишь в мой отряд. А до той поры помни, что ты пообещал мне. Что ты пойдешь за мной, оставив все. Мальчик быстро-быстро кивает, смотрит с такой решительностью, что взрослым неподвластна. И Ворон улыбается ему — коротко, ободряюще. — Одна только просьба у меня к тебе. — Какая, господин? — Перестань таскать редьку с грядок Оржана. Он умом тронется, если еще пары штук не досчитается. Ворон почти смеется, когда говорит это, а посему мальчишка улыбается и снова кивает. Дети еще какое-то время стоят молча, сжав в крохотных ладошках ткань чужой накидки, пока грозный женский голос — почти крик — не велит им отойти от мужчины. Мать одного из них, до этого вовлеченная в разговор с другими женщинами, ругается так громко, что вдалеке начинают лаять собаки. Цыплята шугаются, смотрят еще несколько мгновений на воина, а затем бросаются врассыпную. Только мальчик задерживается подле него, кивает коротко, будто заключает негласный договор, а затем убегает. Ворон смотрит ему вслед какое-то время, а затем поворачивает голову к приблизившемуся Кроу. — Ты правда возьмешь его в отряд? — спрашивает он, внимательно глядя в чужие глаза. — Да. Там ему будет лучше, чем здесь. Из него выйдет хороший последователь. И хороший воин, если обучить его. — Но он человек. — Маленький человек становится взрослым рано или поздно. И если подле меня будет такой воин, то мне будет спокойно. Среди моих людей есть те, кого я нашел в раннем возрасте. Они сослужили мне хорошую службу и стали преданными соратниками. За одним придет другой, за другим третий. И если поверит один, то поверят и все остальные. Ворон замолкает, поворачивая голову в сторону. Как охотничий пес, услышавший хруст ветки среди мшистой лесной тишины. Топот лошадиных копыт выдает приближение воинов. Громкий, разбивающийся о каменные мостовые. Будто булыжники, покатившиеся с горы в самую бездну. — Эти дети напомнили мне тебя, — Ворон скашивает взгляд в сторону, через плечо глядя на Кроу. — То, как я забирал тебя из дома твоей матери. — Тогда ты пришел ко мне, а не наоборот, — тихо отзывается Кроу, не сводя взгляда с рубленого профиля. Ворон усмехается краем губ, прикрыв глаза на мгновение. — Верно. Ты жалел когда-нибудь о своем решении? Кроу даже не задумывается над ответом. — Никогда. — Хорошо. Они молчат пару минут, после чего Ворон поворачивает голову к Кроу: — Есть одна вещь, которую я должен тебе сказать. — Да? — Пару лет назад кое-что произошло. То, о чем я не сказал тебе тогда, хотя должен был. По спине у Кроу проходится холодок, и он молчит, ожидая продолжения. — Твоя мать умерла несколько лет назад. В том же доме, из которого я забрал тебя, — всадники останавливаются подле них, ведя за собой еще двух лошадей: для Ворона и Кроу. Те дергают ушами, нетерпеливо бьют копытами о землю. Ворон запрыгивает в седло так, будто нет на нем тяжелых доспехов, накидки и кованого меча. Он смотрит на Кроу сверху вниз, тянет за поводья, разворачивая коня под всеобщее молчание. — То, что ты не жалеешь о своем выборе, должно помочь тебе это пережить. Ворон бьет скакуна пятками в бока, и тот с хрипом срывается с места. Вся воронова свита кидается вслед за ним, оставляя за собой столп дневной пыли. Лишь одна лошадь остается на месте, переминается с ноги на ногу, ожидая хозяина. Кроу почти впервые не провожает старшего взглядом. Он смотрит перед собой, приоткрыв тонкие губы. И лишь чужие слова гулко отдаются в его ушах. Эмоции захлестывают его огромной волной, накрывшей с головой, и он не справляется с ними. Не понимает их. Он стоит еще несколько минут, после чего тянется к лошади, запрыгивает в седло и направляет ее за отрядом. Впервые со времен детства он сутулится в седле.***
Вечер теплыми клубами сизых облаков опускается на крепость, сжимая ее в усталых объятиях. Раздавленной морошкой расползаются по небу рыжие пятна, путаясь в дымчатых очертаниях. Слышится звон раскаленного металла из-под навеса, где работает один из вороновых людей. Он опускает еще огненно-рыжий меч в ведро с водой, и пар со змеиным шипением вырывается в воздух. Слышится ржание лошадей, пока им бережно чешут гриву умелые руки. Цепляют пальцами иссиня-черный шелк, гладят по вздымающимся бокам. В свете предзакатного солнца вся крепость выглядит почти уютно. На ступенях массивного крыльца сидят молодые воины, подставляя лица его лучам, улыбаются широко и почти по-ребячески. День тренировок подошел к концу, а те, кому посчастливилось побывать в Саагдаваре вместе с Вороном, привезли мелкие побрякушки да сладости, что теперь достанутся остальным после горячего ужина. — Тебе сегодня крупно влетело, — замечает один из парней, пока другой подставляет веснушчатое лицо солнцу. Тот лишь отмахивается. — Мне не привыкать, постоянно попадает, — весело говорит он, не открывая глаз. — Зато в другой раз буду умнее! В этом и заключается обучение! — Но у тебя все руки в синяках от палок, — пытается вразумить его приятель, хмуря брови. — Больно же. — В стенах Ордена за непослушание били намного сильнее, так что сейчас я почти доволен. — Тебя там били? — Конечно. Там очень сурово с этим. Высечь могут за любую провинность. Я даже не всегда знал, в чем я виноват, когда получал розги, — беззаботно отзывается юнец, мотая рыжей головой. — А здесь ты получаешь их осознанно? — голос Йермунна слышится позади разговаривающих, и те синхронно поворачивают к нему головы. — Да, господин. Здесь я получаю их только в том случае, если не делаю то, чему меня учили. Это отличное воспитание, — бодро произносит парень, уверенно кивая. Йермунн по-отечески усмехается, взъерошивая чужую шевелюру. — Хорошо, что ты это понимаешь. Нет ничего важнее обучения. Йермунн щурится в лучах затухающего солнца, возвышаясь над воронятами. Он помнит каждого из отряда в лицо, знает по имени. Знает об успехах и провалах, о выходках и выслугах. И в этом нет ничего сложного. Если помнить о каждом из них, то никто не забудет то, ради чего все вершится. Потому что все они будут чувствовать себя частью чего-то великого. Сзади слышится скрип открывающейся двери, и Йермунн поворачивает голову к ней. Ворон выходит на улицу без доспехов и без оружия, ястребом смотрит по сторонам и шагает вперед, проходя мимо мужчины. Вальяжно спускается по лестнице вниз, и молодежь с восхищением наблюдает за тем, как перекатываются мышцы спины под тонкой рубахой. — Ты что-то ищешь? — окликает его Йермунн, оставаясь возле ребят. — Кроу. — Так он же ушел, — восклицает один из парней, и Ворон останавливается, стоя одной ногой на одной ступени, а другой — на следующей. — Что? — Да, точно. Он прошел мимо нас, когда мы тренировались, — подтверждает другой, несколько раз кивая. Ворон медленно ведет нижней челюстью, сводя брови к переносице. — Давно? Парни переглядываются. — Да. Больше часа назад, — наконец выдает рыжеволосый после некоторого раздумья. Ворон напряженно поводит плечами, а затем поворачивается в сторону конюшни. — Свен, — зовет он, и из-за мощных лошадиных спин показывается хмурый мужчина с бритой головой. — Лошадь Кроу на месте? — Нет, господин. Он забрал ее пару часов назад, ничего не сказав, и уехал. Ворон долю секунды смотрит на конюшего, а затем переводит взгляд на широкую дорогу, ведущую к выходу из крепости. Солнце почти ушло за горизонт, лишь широкая полоска огненно-рыжего цвета украшает небо. Он молчит несколько мгновений, а затем поворачивается к конюшему, быстро спускаясь по ступенькам. — Запрягай Ингольва, быстро.***
Крохотная деревня расстилается под покровом ночи, заманивает маленькими окошками в деревянных домах, где дрожит пламя свечей и согревает всю семью широкий камин. Над огнем висит котел с горячей похлебкой. Мать тянется за мисками, чтобы разлить ужин. Дети возятся на дощатом полу, играясь с грубовато вырезанными игрушками, пока отец наблюдает за ними. Во всех домах медленно течет жизнь, будто густой суп, и лишь в одном смотрят на улицу мертвые темные окна. Собаки приветствуют всадника громким лаем, сопровождая каждый его шаг. Крупный конь взрыхляет тяжелыми копытами землю, дыхание со свистом срывается с широких ноздрей. Он пересекает улицы — во всей деревне их всего три, не больше, но за каждым домом скрывается новый поворот. Несколько шавок бегут вслед за конем, облаивают его ноги, но тот и ухом не ведет. Лишь останавливается у потрепанного дома, когда всадник тянет за поводья, да кусает трензель во рту. Подошва крепких сапог оказывается на земле, и Ворон поднимается на крыльцо, толкая входную дверь. Та оказывается заперта, и он делает шаг назад, оглядывая дом. Еще свежи воспоминания о том, как он забирал отсюда Кроу. Ничего не изменилось с того времени — только время года. Дверь поддается со второй попытки, и Ворон проходит внутрь. Половицы скрипят под его сапогами, и все вокруг будто замирает. По полу тянется вереница следов, отчетливо заметных благодаря тому, что все остальное пространство занимает толстый слой пыли. Ворон склоняет голову к плечу, рассматривая их. Как они петляют между предметами, повторяя чужой путь. Кое-где на предметах остались очертаниях пальцев Кроу — он смотрел все, переживал заново. Вспоминал. Ворон проходит дальше, в маленькую комнатку, где стоит камин. Нагибается у дверного проема, чтобы пройти внутрь. Возле каменной кладки след становится шире — Кроу садился здесь. С улицы слышится конское фырканье и недовольный лай собак, пытающихся отогнать чужака. Ворон дергает уголком губ, смотрит на опустелую комнату еще несколько минут, а затем разворачивается и идет к выходу. Захлопывает за собой дверь так, что весь дом будто выдыхает устало. Забирается в седло, тянет поводья, разворачивая коня, и пускает его в галоп. Ветер треплет белые волосы, гладит по щекам и скользит меж пальцев. Кроу смотрит перед собой глазами слепца, проходясь ладонью по крепкой лошадиной шее. Чувствует дрожь пульса. Путается пальцами в черной гриве, тянет слабо. Вид некогда родного дома вызывает в сердце тоску, и он пытается отогнать ее прочь, но увиденное преследует даже после того, как он сбежал оттуда. В комнатах пахло пылью, а камин давно не разжигали. На улице не становится лучше. Кроу сбегает почти позорно от собственного прошлого. От того, что он не может изменить. От того, от чего отказался по собственной воле. Он гонит лошадь вперед, пока все вокруг не сливается в единую полосу из темно-зеленых пятен. Дороги переплетаются между собой в тугую косу, поля остаются по обе стороны от всадника, а темно-синяя полоса моря стелется на горизонте. Кроу не знает, куда направляется. В конце концов ему просто надоедает дорога. Он резко тормозит лошадь, и та недовольно фыркает, дергая ушами. Кроу спрыгивает на землю, оставляя вороную у кромки луга, а затем идет вперед. Костлявые заросли цепляются за его руки, одергивая. И хотя погода еще достаточно теплая, но природа уже приготовилась отдаться во власть умирающего времени года. Кроу останавливается только тогда, когда лошадь позади него превращается в крохотный силуэт. Он тяжело дышит, невидяще глядя на пожухлую траву, хрустящую под ногами. Ночь заступает в свои права, когда позади слышатся чужие шаги. Вокруг становится так тихо, что их шелест буквально разрезает воздух. Кроу не боится. Потому что ему нечего бояться. Нет такого разбойника, которого ему не удастся одолеть даже без оружия. Но сейчас чутье подсказывает стоять спокойно, не поворачивать голову. Молчать. Когда Ворон оказывается совсем близко, Кроу не реагирует. Тот застывает в паре шагов от него, сбоку. Едва не касается своим плечом чужого. Воздух вокруг стылый, прохладный. Ночной. Свежий. Забирается в легкие и прочищает голову. Мужчины молчат какое-то время, после чего Кроу хрипло начинает разговор: — Как ты меня нашел? Его голос звучит сипло от долгого молчания. Сломано. Надтреснуто. Не так спокойно и тягуче, как обычно. Не короткими звуками, чистыми и прочными. Ворон смотрит перед собой, не поворачивая головы. Ночь путается в смоляных волосах, приветствуя своего хозяина. — Как и любого кроу. Спрячься ты на другом конце земли, и стоит мне только потянуть цепь между нами, как я найду тебя. — Нечестно пользоваться ею. — Ты не оставил мне выбора. Сбежал, скрылся от меня. Не будь этой связи, с охотничьей сворой бы тебя по всем углам бы искал. В голосе Ворона звучит сталь: холодная, твердая. И слова поперек не скажешь. Кроу выдыхает тихо, и пар срывается с его губ. — Ты ребенком меня благодаря ей же нашел. — От меня не сбежишь, Кроу. И от себя тоже. — Я не бегу от себя. — Я был в доме твоей матери. Кроу сжимает губы в узкую полоску, поднимая взгляд на стоящего рядом Ворона. Тот молча рассматривает посыпанное звездами, будто пудрой сахарной, небо. — И ты был там, — продолжает Ворон. — Смотрел то, что осталось. И даже сидел там, где я тебя нашел. Пытался вызвать воспоминания? Они давно стерлись за такой срок. — Нет. Не стерлись. Я до сих пор это помню. Почему ты не сказал мне раньше? — Для чего? Сейчас ты уже ничего не сможешь сделать. Горевать по тому, что давно ушло, бессмысленно. Скажи я тебе раньше, справился бы ты с этим? Кроу никогда не пытался вернуться домой, и Ворон помнит это. Об этом никогда не заходила речь. Даже будучи ребенком, младший не просил этого. Не плакал по ночам в подушку, скучая по матери. Не умолял Ворона вернуть его. Кроу хранит свои воспоминания где-то глубоко-глубоко, в самых недрах собственной души. Дорожит ими, но не вытаскивает на поверхность. И смерть матери выбивает его из колеи. Все время с Вороном он не возвращается мыслями к ней, а если такое и случается, то внутренний голос ровно говорит о том, что все в порядке. И только сейчас на него накатывает осознание случившегося. Осознание того, что он упустил. Он пытается вытянуть из воспоминаний материнский голос, но ответом ему служит тишина. От этого внутри все сжимается в тугой узел. Внешний вид в воспоминаниях оказывается расплывчатым, нечетким, голос не может звучать правильно, и все, что остается, лишь прикосновения. Кроу судорожно выдыхает носом, стискивая челюсть. Он приобрел так много, но и потерял не меньше. Ворон позволяет ему побыть наедине с собой, подумать, но когда открывает рот, чтобы что-то сказать, Кроу его опережает. — Ты помнишь своих родителей? — сипло спрашивает он, смотрит в отчаянии и надежде, ждет ответа так, словно от него зависит его жизнь. На его лице целая гамма эмоций: от боли до страха, от растерянности до злости, от печали до безнадежности. Ему нужно иметь хоть чьи-то воспоминания, если не свои. Ворон смотрит на него в ответ, а затем кивает. — Да. — Какими они были? — голос Кроу дрожит от сокрытых в нем слез, а он сам — потерянный, изломанный, — стоит, безвольно опустив руки. Мужчина рядом с ним медлит некоторое время, перебирая кусочки воспоминаний, складывая их в единую мозаику или же наоборот разбивая на еще более мелкие части. Кроу рядом с ним сильный, стойкий, переживающий любую невзгоду на ногах, сейчас выглядит совсем иначе. — Мой род существует почти испокон веков. Знать в чистом виде. Мне повезло родиться одним из них: Святой Дух даровал моим родителям не только доброе имя и деньги, но и достаточно разума, чтобы не считать меня выродком, — Ворон говорит медленно, чеканит каждое предложение, выжидает паузу. — Моя мать была доброй женщиной. Трогательной. Красивой. Мягкой. И неиспорченной. Такая редкость. Она любила читать. И рассказывала мне сказки перед сном — совсем как твоя. Кроу ловит каждое чужое слово, всматривается в лицо мужчины. Каждый мускул его лица сводит от напряжения, а на ресницах блестят непрошеные слезы. Ветер треплет седые волосы, бросая их ему на лицо, разделяет его на несколько частей — как разбитое зеркало. — Я помню ее нежные руки. Она всегда ходила в бело-голубых платьях. Каждый раз новых, но в неизменной цветовой гамме. Она была умнее моего отца. А мой отец любил меня без памяти. Думаю, его больше всего грела мысль о том, что у него есть наследник. И это волновало его куда больше, чем-то, кем я являлся. Добрый, заботливый, но очень недалекий. Хороший воин, но паршивый оратор. Они с матерью разделили мое воспитание: она учила меня читать и считать, мыслить, а он — владеть мечом, защищаться от врага. Иногда мне казалось, что он не заслуживает ее. Но потом я видел, как она расцветает от его внимания, а он из кожи вон лезет, стараясь быть лучше для нее. И понимал, что это, наверное, и есть любовь. Быть лучше для другого. Ворон слегка поворачивает голову к младшему, смотрит на него свысока. Тот выглядит потерянным. Сломанным. Вглядывается в отдающую медью траву перед собой. Все тот же мальчишка, которого мужчина забрал из деревни несколько лет назад. Только стал взрослее. Сдержаннее. Ворон вскидывает руку, кладет ее на чужой затылок и резко тянет Кроу к себе. Коротко касается губами виска — секунда, не больше. Смотрит поверх чужой макушки, сжимая пряди волос. Он знает, что его рассказ не утешает сломавшееся сердце. Но ничего не говорит — тот держится слишком долго, чтобы не простить ему такую слабость. — Пора возвращаться, — низко шепчет Ворон в чужие волосы, чуть поворачивая голову и прижимаясь к ним губами. Он стоит так несколько мгновений, а затем отстраняется. Опускает руку, разворачивается и направляется обратно к лошадям. Кроу остается стоять, лишь вскидывает голову, всматриваясь в усыпанное звездами небо. Будто ищет в изломанных созвездиях что-то. — Ты покажешь мне, где она? — зовет он Ворона, не поворачивая головы. Тот не останавливается, даже шаг не сбавляет. — Покажу. Он уходит все дальше и дальше к лошадям, оставляя Кроу посреди поля. Тот устало выдыхает, опуская плечи. Внутри все содрогается от боли, и он не знает, что с этим делать. Остается лишь заглушить это в себе, утихомирить тлеющие угли, вспыхивающие время от времени. Потерянного не вернуть. И выхода прекратить это самобичевание нет. Кроу смотрит через плечо на удаляющегося Ворона и, помедлив, достает из-за пазухи небольшой темно-синий камень, будто испещренный янтарными полосами. Он держит его в ладони, рассматривает каждую извилистую линию, от которой тот словно светится изнутри. Последнее, что мать дала ему перед тем, как в седло к Ворону усадила и отпустила навсегда. Кроу гладит острые края мягкими, мягче, чем у Ворона, пальцами, а затем быстро, чтобы никто не заметил, касается его губами и убирает обратно во внутренний карман. — Ты не скажешь ему, что я умерла? — женщина кашляет, смотрит на сидящего подле ее постели воина устало. Тот кивает. — Не сразу. В доме пахнет горячими травами и тающим воском свечей. Духота стоит страшная, но Ворон все равно не снимает меховой накидки. Смотрит на испещренное морщинами лицо, на тускнеющие голубые глаза, на морщинистые ладони поверх толстого одеяла. Женщина смотрит куда-то в сторону, выдыхает глубоко, а затем улыбается. — Я видела его. Когда ты привел свой отряд в Марбен. Стояла там, в стороне, смотрела на него. Он так сильно вырос. И стал таким красивым. Ворон молчит, не сводя с женщины внимательного взгляда. А та продолжает говорить с затаенной нежностью, и даже бледность сходит с ее лица, на мгновение уступая место слабому румянцу. — Он выглядел счастливым. Словно был на своем месте. Я так рада, что успела увидеть его взрослым. А ведь не хотела его с тобой отпускать, боялась, что загубишь ты его, Ворон. — Я же обещал, что позабочусь о нем. — Зачем ты пришел ко мне сейчас? Что тебе надобно? Сына я своего отдала тебе еще в детстве. И ты забрал его, под крылом своим спрятал. От мира всего укрыл. Не рассчитывала я на большее, а ты все ему дал. Она поворачивает голову к мужчине, смотрит ему в глаза, а затем хмурит седые брови, но не серчает ни на секунду. Усмехается только краем тонких губ, покуда скользит взгляд по чужому лицу. — Думаешь, не видела я, как он смотрел на тебя? Нет. Такое не скроешь. Под семью замками не спрячешь. Ворон молчит, и женщина закрывает глаза. Кашляет надрывно, а затем пытается глубоко вдохнуть, приподнимается на подушке, да только не выходит ничего. Она укладывается обратно, не открывая глаз. Ворон ждет еще пару минут, а затем поднимается. И только в этот момент цепкая женская рука хватает его за ладонь. Он замирает, смотрит терпеливо. — Ворожеи правду говорят, что зверь в твоей душе темнее с каждым прожитым днем, я и сама это вижу, — шепот срывается с едва приоткрытых губ. — Но не страшится он этого зверя. И зверь пусть не страшится его.
