Константа Роджерса (Т8-25, Мужская дружба, etc)

Кости срастались относительно быстро: неделя вместо нескольких месяцев у обычных людей. Стив изнывал от безделья. Не помогали ни навороченный планшет, притащенный Тони, ни домашняя выпечка от Наташи, ни бесконечные байки Тора. Баки, который находился в больнице почти все время, которое не проводил на пресс-конференциях (Фьюри держал слово) и на допросах по делу наркокартеля (судебный процесс был публичным и очень шумным), стоило Стиву начать с ним обсуждение событий последних семи месяцев, хмурился и говорил «не здесь». Стив уговаривал себя потерпеть — дома он вытрясет из Баки правду, в том числе и о том, зачем он так рисковал собой, в одиночку охотясь за Майером. Можно было заподозрить здесь личный интерес, крепко замешанный на ненависти, и Стиву становилось плохо от одной мысли о том, что Баки пришлось пережить в застенках чертовой ГИДРЫ. — Бак, — позвал он, дождавшись, пока медсестра сделает очередной бесполезный укол (сыворотка расщепляла все, в том числе и такие полезные вещи, как анестетики и антибиотики) и уйдет. — М? — Я хочу домой. — Годы идут, а ни черта не меняется, — Баки отложил планшет и вытянул ноги Стиву под кровать. — «Я хочу домой, Баки». «Я больше ни ногой на улицу без шарфа, клянусь, Баки». «Я бы не ввязывался в драку, но ты же понимаешь, они обидели леди. Я не мог остаться в стороне, Баки». Каждый раз одно и то же. Стоит мне отвернуться, и ты либо с пневмонией, либо с переломами, либо на волосок от смерти. — Пневмония мне не грозит, — улыбнулся Стив. — Хвала небесам. Но вот с остальным-то что делать? — При моем роде занятий — ничего. И, кстати, я хочу поговорить… обо всем об этом. Ты не считаешь, что нам давно надо все обсудить? — Я честно готовил речь, — поделился Баки, прищурившись и глядя куда-то сквозь Стива. — Но когда понял, что бункер рухнул, а ты остался внутри, в моей голове не осталось ни одного цензурного слова. Вряд ли ты захочешь услышать признание в любви, на три четверти состоящее из мата. — Признание, — улыбнулся Стив и прикрыл глаза. — Отчего у меня впечатление, что я уже услышал все, что хотел? — Не знаю, Роджерс, кто ж тебя разберет. Придется подождать, пока я перестану трястись от страха каждый раз, как оставляю тебя одного. Возможно, тогда я смогу высказаться как-то менее грубо. Я работаю над собой. — Ты боишься, что на меня рухнет потолок больницы? — Больше скажу, — Баки поднялся и размял ноги.— Я вижу это в кошмарах каждую ночь. Схожу за кофе. Тебе принести? — Да, капучино с карамелью. Баки выразительно скривился и вышел, оставив дверь открытой. Стив закрыл глаза и никак не мог перестать улыбаться. Ему вспомнился довоенный Бруклин, постоянные болезни, вечная нехватка денег. С тех пор все изменилось, но самое главное осталось — Баки был рядом. — Держи, — Баки протянул ему стакан и сел напротив. — Видел твоего врача. Допивай и поехали. — Куда? — Домой, — просто сказал Баки. В этом был он весь. На словах мог огрызаться сколько угодно, мог вообще угрюмо молчать, но, когда доходило до дела, он наизнанку готов был вывернуться, лишь бы Стиву было комфортно. Так было всегда. — Доктор Райт говорил, что продержит меня тут еще минимум три дня, — Стив отхлебнул кофе и пристально взглянул на Баки. Тот сидел с таким видом, будто происходящее его не касалось. — Ну, значит, он передумал. — Что ты с ним сделал? — Вежливо попросил не утомлять и тебя, и меня всякой бесполезной херней типа этих антибиотиков и витаминов, что тебе колют. Один фиг бесполезно, по себе знаю. На нас действуют только сильнейшие психотропы, и то не все, и частично — яды. Этого я ему, если что, не говорил. Давай, я помогу тебе одеться. Стив несколько мгновений колебался — с Баки никогда не могло быть просто — но домой действительно очень хотелось, а потому он перекатился на бок и с трудом сел. Баки порылся в сумке, стоявшей в небольшом шкафчике в углу, потом поднял глаза на Стива и ухмыльнулся. — Давай, мелкий. Выберемся отсюда. Наше счастье, что я сегодня не на байке, совсем паршиво было бы. Сиди, я тебя раздену. — Баки. — Я себя контролирую, не беспокойся. Твое моральное падение совершится за закрытыми дверями нашей квартиры, я там уже все очистил от жучков. — Да я не о том, — Стив, обхватив одной рукой живот, с трудом встал на ноги, — я о том, что могу и сам. — Держи карман шире. Ты, конечно, суперсолдат, но там на тебя тонна-другая бетона упала, так что… — Баки достал из сумки тонкий свитер и джинсы, белье и выдвинул из-под кровати ботинки, — так что расслабься, я тебя и в худшем состоянии видел. Правда, давненько это было. Не то чтобы я скучал по этому, как ты понимаешь. Стив вздохнул, давая расстегнуть длинную ночную рубашку. — Ты хоть дверь закрыл? — Боишься, что Романов придет невовремя и увидит меня так? Баки как раз опустился на колени, помогая Стиву натянуть белье. Тот невольно порозовел, представив, как это выглядит со стороны. Одно успокаивало — справившись с трусами и носками, Баки легко поднялся, усадил Стива на кровать и быстро натянул на него джинсы до бедер. — Меня в бытность овощем-убийцей тоже частенько одевали. После крио я был… не в лучшей форме, — равнодушно сообщил Баки, а у Стива внутри все сжалось. — Бак. — Это в прошлом, верно? — Баки натянул ему на голову свитер и помог попасть руками в рукава. — Но это не значит, что об этом можно забыть, будто ничего не было. — Ты... Тебе не обязательно… вспоминать. — Если я забуду, — Баки быстро зашнуровал на Стиве высокие ботинки и прикрыл голенища штанинами, — то тогда какой во всем этом был смысл? Выходит, семьдесят лет насмарку. — Насмарку? — Опыт, Стив. Кровью и болью заработанный, страшный, отвратительный, но опыт, — он снова поднял Стива, с нечитаемым выражением лица застегнул на нем джинсы и ремень, поправил свитер. — Все это планирование, умение держать удар, выкручиваться в любой ситуации, выслеживать, долго обходиться без сна и пищи, принимать решения головой — это все мое. Я принял это еще полгода назад и решил, что не хочу ничего забывать. Чарльз… он говорил, что часть воспоминаний можно пригасить, оставить только намеки. Только вот знаешь, я предпочитаю помнить все. Что бы тебе ни говорили, что бы ты ни выдумал сам, а это был я. Все эти годы. — Я… я знаю, Бак. — Сомневаюсь, — Баки подставил плечо, позволяя Стиву опереться о себя. — Может, коляску прикатить? — Иди ты. — Я так и думал, давай, потихоньку. — Что здесь?.. Роджерс, ты что, сбегаешь? — в дверях появился Сэм. В руках у него был стаканчик с кофе, а на лице — крайняя степень неодобрения. — Я забираю Стива домой, — спокойно ответил Баки. Даже без своего обычного выражения лица: «шаг влево-вправо, и я стреляю». — Его что, выписали? Стив, тебя выписали? — Доктор вроде не против, — ответил тот. — Спорю на свои крылья, — Сэм поставил стаканчик с кофе и загородил собой дверной проем, сложив руки на груди, — что он стал «не против» после того, как твой дружок поговорил с ним. Он хоть жив? — Сэм, — в голосе Стива явно слышался укор. — Жив, — ответил Баки, хотя обращались не к нему. — А Стив не любит больницы. Тяжелое детство, понимаешь ли. А, тебя же там не было, — Баки, практически неся Стива на себе, сделал шаг к двери. — Подвинься, не хочется калечить тебя и покупать этой богадельне еще какую-нибудь дорогую безделушку типа аппарата МРТ. — Баки, — подал голос Стив. — Сэм, меня выписали, и я хочу домой. Давай, бери сумку, поехали. Я еле на ногах стою. — Вот именно, — с неодобрением заметил Сэм, но принялся кидать в пустую сумку весь мелкий личный хлам, что накопился в палате Стива за неделю. — И выписываться тебе рано. — Спасибо, Сэм. Стив, опираясь на Баки, двинулся к выходу. Сэм поспешил за ними все с тем же неодобрением на лице. Как ни странно, на ресепшене уже лежали документы на выписку, хотя самого доктора Райта нигде не было видно. Пока Баки подписывал нужные бумаги, Стив сдерживал восторги молодой медсестрички, готовой повиснуть на его крепкой, хоть и все еще замурованной в жесткий пластиковый воротник, шее. — Капитан Роджерс, — заливалась она соловьем, — мы будем рады… то есть… — Спасибо, мэм, — улыбнулся Стив, — но я постараюсь не попадать к вам как можно дольше. — Конечно, — восторженно согласилась она. — А не могли бы вы… ну, — девушка смутилась, но все-таки достала откуда-то из-под стойки копию их с Баки старой фотографии. — Для Мэри. Пожалуйста. Стив снова лучезарно улыбнулся и размашисто подписал снимок, после чего толкнул его к Баки. — Давай, Бак. Леди просит. Баки оторвал взгляд от бумаг, криво ухмыльнулся (больше было похоже на оскал) и тоже поставил размашистую закорючку. Глаза у девушки округлились — Сержант Барнс… о, Боже, я видела в новостях. Говорили, что вы живы, но… Господи, девочки из ночной смены просто умрут. — Надеюсь, что нет, — Баки соорудил на лице улыбку — бледную тень той, которой он когда-то улыбался красивым дамочкам, и снова взвалил на себя Стива. — До нескорой, надеюсь, встречи, мэм. Стив отсалютовал ей, привалился к Баки, и они медленно направились к выходу. — Я Сокол, если что, — сказал едва живой от радости девчонке Сэм и двинулся за ними. — Чертов самодовольный ублюдок, — последнее относилось к Баки, конечно. Он удобнее перехватил сумку и направился к дверям. На улице Баки уже усаживал Стива в черный джип, припаркованный прямо перед входом. Громадина занимала сразу два места со значком «для инвалидов». — Нарушаем правила, Барнс? — сказал Сэм, бросая сумку на заднее сидение. — О чем ты? — поинтересовался тот, пристегивая Стива. — О том, что это места для людей с ограниченными возможностями. — Отсутствие руки считается? — Баки, ухмыльнувшись, захлопнул «отсутствующей» рукой заднюю дверь прямо у Сэма перед носом. — Э… — Имеешь что-то против инвалидов? — невинно поинтересовался он. — Как нетолерантно. — Я… да иди ты к черту, Барнс! Наверняка в больницу приезжают какие-то девяностолетние старики, которым это место нуж… — Баки поднял брови, явно намекая на свой возраст и тупость Сэма, — о, заткнись. — Я что-то сказал? — Хватит, — сказал Стив, опустив стекло. — Сэм, спасибо, но я очень устал и хочу домой. Бак… — Уже едем. Прости, приятель, ты своим ходом. — Я тоже на машине, между прочим, — крикнул Сэм вслед лихо выруливающей черной громадине. — Спасибо, что предложили подвезти! Громадина коротко просигналила и скрылась за поворотом, Сэм вздохнул и пошел к стоянке. С тех пор, как в жизни Стива появился Барнс (снова, снова появился — пришлось напомнить себе), крутых моментов в его жизни стало меньше. Ну, хоть Кэп перестал смотреть в стену отсутствующим взглядом, как последние месяцы — уже хорошо. Сэм постарается радоваться за него, хотя, видит Бог, при наличии рядом Барнса это дофига трудно. *** — Откуда у тебя машина? — спросил Стив просто чтобы не молчать. — У нас машина, — поправил его Баки. — Купил. Вот посмотрел на твое измочаленное тело и купил, потому что на байк ты еще пару месяцев не сядешь, к тому же, сейчас зима. — Почему такой большой? — Вот только не надо о моих скрытых комплексах, — ухмыльнувшись, предупредил Баки. — Оставь эту реплику Сэму. — Тебе не с чего комплексовать, — Стив очень надеялся, что не покраснел, потому что он не раз слышал от Клинта, что Башня — способ Старка компенсировать недостаток размера в другом месте. Лицо при этом у Клинта было такое, что размер какого места он имеет в виду, становилось очевидно даже Стиву. — О, это комплимент, Роджерс? — Это факт. Не то чтобы мне было с чем сравнивать, конечно. — Сказал парень, оснащенный восьмидюймовой деткой. — Бак, — Стив, наконец, покраснел. — Ты первый начал. — Я спросил про размер машины. — А. Так оба мы не мелкие, в малолитражку влезть можем, только сложившись пополам. Зачем мучиться? Фьюри вон не комплексует. Хотя в наше время людей с его цветом кожи даже в кино пускали только по определенным дням. — Я рад, что это изменилось. Вот уж о чем не жалею, так это о канувшем в Лету расизме. Баки фыркнул — ему всегда было плевать и на расизм, и на негров. Стив нашел джазовую радиостанцию, и они некоторое время молчали. — Я рад, что ты вернулся, — не глядя на Баки, сказал Стив. — Правда. — М. Да. Хорошо. Я тоже. Хотя не могу себе представить, что могло бы мне помешать. — Я могу. Последние четыре с половиной месяца я только этим и занимался. — Я. Э. Стив, побудь здесь, я сигарет куплю. Баки выскочил из машины прежде, чем Стив успел его остановить, привычно бросив машину прямо напротив входа в ближайший супермаркет. Стив вздохнул. Это будет непросто. Баки никогда не любил говорить о чувствах и трудностях, еще до войны. Улыбался в ответ на расспросы, прятал сбитые кулаки и отвечал: «Хэй, Стиви, все ОК, правда. Я разберусь. Что, говоришь, ты нарисовал?» Менял темы разговора он тоже виртуозно. Просто мастер спорта по выбору нейтральных тем взамен тех, на которые он не хотел говорить. Но в этот раз Стив собирался его дожать. Баки вернулся, притащив целый блок Мальборо, и на красноречивый взгляд Стива ответил: — Морально готовлюсь. — К чему? — Давай дома, а? Я заварю чаю, сделаю бутерброды, ты устроишься в гостиной на диване, я обложу тебя подушками, и мы… — он сделал над собой явное усилие, — и мы поговорим. Я готовил речь, — Баки вымученно улыбнулся. — Три месяца сочинял. Она звучит жалко даже в моей голове, Стив. Но я попытаюсь. Душевный стриптиз, — он фыркнул. — Впервые в программе нашего варьете. — Бак. — Не надо, Стиви. Ты… стоишь. Этого всего. И больше, несравненно больше того, что я могу тебе дать. Просто… давай для начала доедем домой. — Давай. Обещаю, что не буду тебя жалеть. Ну, слишком сильно. — Лжец ты, мелкий. — Эй, — Стив дождался, пока Баки посмотрит на него, благо, они стояли на перекрестке и им был красный, — я приму тебя любым. Даже если ты ничего не объяснишь. — Я знаю. Просто… — на его счастье, загорелся зеленый, и он резко стартанул, — дома. Иначе мы рискуем оказаться в отделении полиции за нарушение правил дорожного движения, а тебе нужен отдых. Лучше расскажи мне что-нибудь. — Что? — Как ты тут без меня? — Плохо. — И очаровательная мисс Ванвотер тебя не развлекла? Стив сжал кулаки, но потом вспомнил, что это Баки. Он всегда в шутку задавал вопросы, ответы на которые боялся получить. — Если я тебе врежу, это будет засчитано за отрицательный ответ? — вместо многочисленных «Да как ты мог подумать?», «Да я глаз не сомкнул», «Да я кошмаров на жизнь вперед насмотрелся» спросил Стив. — Ты можешь попытаться, — серьезно кивнул Баки. — Я уже некоторое время назад решил, что не буду бить женщин, детей, инвалидов и Старка без костюма. Так что сдачи не дам. — И кто я? — Ну, судя по тому, что я нащупал, пока одевал тебя, ты не женщина и не ребенок, — Баки невозмутимо смотрел на дорогу, будто не он говорил сейчас совершенно возмутительные вещи. — Старк… м… Старк не вызывает у меня ничего, кроме желания сделать так, чтобы он заткнулся, значит, ты не он. Что у нас остается? — Спасибо, — с непередаваемой интонацией ответил Стив, будто ждал другого ответа. — Приехали. Сиди, я тебе помогу. — Я сам. — Конечно. Сиди, сказано тебе. Он обошел машину, открыл дверь, отстегнул ремень и помог Стиву выбраться. — Второй этаж, — бодро сообщил он. — Четырехэтажка без лифта. Хочешь, я понесу тебя? — Стив подарил ему красноречивый взгляд. — Я просто спросил. И я уже носил тебя раньше. Ну, на случай, если ты слишком сильно ударился головой и запамятовал. — Я не запамятовал. Я подрос. — Я теперь тоже могу поднять мотоцикл. Или отобрать его на полном ходу. — Твои склонности меня беспокоят, — с трудом произнес Стив, привалившись к боку машины, пока Баки забирал сумку и закрывал двери. — Мое предложение в силе. — Нет. Я сам. — Ладно. Опирайся на меня. Надеюсь, от этого твоя мужественность в глазах миссис Хайвэй не пострадает. — Ты познакомился с миссис Хайвэй? — Да. Она пришла, вооруженная той штукой для раскатывания теста и поинтересовалась, что я делаю в твоей квартире в отсутствие хозяина. Грозилась полицию вызвать. — Долго тебя не было. — Видимо, да. Я вежливо объяснил ей, что не бросал тебя с разбитым сердцем и теперь не собираюсь ограбить. Я просто был в длительной командировке. — Миссис Хайвэй — чудо. Хоть кто-то заботится о моем разбитом сердце. — Так, прислоню тебя к стенке, пока у тебя не разбилось еще что-нибудь, не менее ценное. Стоишь? — Стою. — Две секунды, я открою дверь. Стив был рад оказаться дома. Пока Баки устраивал его на диване, стягивал обувь, обкладывал подушками, готовил чай, он лишь блаженно улыбался, чувствуя что-то подозрительно похожее на счастье. Он был дома. Впервые за семь с половиной месяцев. Он наблюдал за Баки сквозь опущенные ресницы и походя отмечал, что тот нервничает. Чуть более резкие, чем обычно, движения, поджатые губы и старательно отводимый взгляд. И открытая пачка сигарет на журнальном столике. Баки все время косился на нее, но пока что находил более важные дела. Например, принести Стиву плед. — Бак. — А. Да. Сейчас. Бутерброды. — Я не голоден. — Тогда… — Присядь, пожалуйста. Вот сюда, рядом со мной. Чего ты нервничаешь? — Я не… — Я тебя знаю с детства. Ты психуешь. Баки сел, но не рядом, а напротив, в кресло, и обхватил голову руками, потом откинул с лица волосы, потянулся за сигаретами, отбросил пачку, и, наконец, дал Стиву поймать его взгляд. — Речь, — тихо сказал он, играя желваками. — Я просто должен сказать чертову речь. — Баки, — подал голос Стив, у которого сердце ныло от этих метаний. — Это же я. Я не собираюсь… давить на тебя. — Ну уж нет. Второй раз я точно на это не решусь. Я и так… черт. — Сядь рядом со мной. Пожалуйста, Бак. — Это как… вот представь, что тебе нужно раздеться перед толпой народа. Просто встать посреди… не знаю, рыночной площади, хотя сейчас и нет рыночных площадей, и просто медленно, тряпку за тряпкой все с себя стянуть. Оказаться голым. — Но здесь нет толпы, — очень спокойно возразил Стив. — Тут только я. Перед тобой я готов раздеваться сколько угодно. — Мне сейчас очень хочется спошлить и снова свести все к постели. Черт, я так надеялся, что ты все поймешь и так, но осознаю, что это… нечестно. С Чарльзом было проще. Можно было вывалить на него все кучей, не произнеся ни единого слова, а потом сквозь зубы заставлять себя отвечать на многочисленные вопросы. На вопросы… это я могу. Полный отчет и все такое. — Хочешь, я буду спрашивать? — Я готовил речь. — К черту. Иди ко мне, Бак. — Если я сейчас дотронусь до тебя, то не смогу… вообще ничего не смогу сказать. Особенно теперь, когда я… Когда я знаю, как это — быть с тобой. Не просто рядом, а совсем близко. В том самом, очень личном смысле. Проблема в том, что я совершенно ни на что не годен в личном смысле. — Я бы не сказал. — Я не о постели, Стив. Я о душевном тепле, о красивых признаниях и широких жестах. Я ходячий кризис пополам с… чертовыми привычками, вбитыми за последние семьдесят лет. — Я принимаю тебя любым. И люблю тебя любым. И в том самом смысле и в общечеловеческом. — Я тоже… Господи, надеюсь, ты это понимаешь, — он вскочил, прошелся из конца гостиной в конец. «Как тигр в клетке», — подумал Стив. — Прости, я закурю. Я знаю, что ты не любишь, я на кухню и вернусь. Соберусь с мыслями. Черт, почти скучаю по времени, когда можно было тупо выполнять приказы. Что на войне, что… потом. Он вышел и закрыл за собой дверь. Стив ждал, улыбаясь. Он знал, что Баки упрям, и уж если его упрямство оказалось на стороне Стива, то и сам Баки останется в выигрыше. Потому что Стив никогда, ни при каких обстоятельствах не сделает ему больно. Какие бы секреты он ему ни решил доверить. — Я понял, что люблю тебя, едва мне исполнилось пятнадцать, — начал Баки с порога кухни, не спеша выходить из тени. — Мы сидели на нашей крыше. Помнишь, такое место, тихое, можно было выйти прямо из мансарды? — Помню. — Ты рисовал черепицу, котов, деревья, веревки с бельем, а я смотрел на тебя и вдруг понял. Как-то вот так сразу. А ты не заметил. Ты вообще мало замечал тогда. Одни карандаши на уме. Черт, чуть опять не спошлил. Прости. Баки вернулся на кухню, чем-то там погремел, включил-выключил воду, и, наконец, вернулся в гостиную. — Чувствую себя на приеме у психотерапевта. Ладно, — он откинул голову на спинку кресла, в которое снова уселся, и уставился в потолок. — Едем дальше. У меня по плану рассказать тебе кучу гадостей про себя, чтобы ты не вздумал меня жалеть и идеализировать. А то я тебя знаю, сейчас решишь, что бедный несчастный Баки страдал всю жизнь, платонически вздыхая по твоей тощей задн… прости, не актуально. По твоей шикарной заднице. — А ты не страдал? — М. Не так, как ты себе придумал. Не у всех свет бьет из всех щелей, Стив. Так что не спеши судить о других по себе. — У меня не… Ладно, что было дальше? — Дальше я дроч… кхм. Это я опущу, но поверь — пубертатный период у меня был незабываемый. Фантазиями о том, что и как я хотел с тобой сделать, я тоже делиться не стану, потому что однажды наступил момент, когда все это стало неважно. — Ты влюбился. По-настоящему, да? — Что я там говорил про свет из всех щелей? Нет, Стиви, влюбился ты. В ту девчонку из богатого квартала, смешливую, рыжую и очень хорошенькую. Как ее звали? — Кэтти. — Вот. И я вдруг понял, что мне ты не достанешься никогда. Понял по-настоящему. И захотел вдруг, чтобы тебе было хорошо. — У кого еще свет из всех щелей. — Не спеши, ты еще не все знаешь. — Бак, а… надо ли мне знать действительно все? — Я, — Баки посмотрел на него в упор, и под металлическими пальцами его левой руки затрещал подлокотник кресла, — хочу, чтобы ты знал… кого собираешься пригреть. То есть, если нет иллюзий, то и не будет и разочарований. — Ты забываешь, что я не так слеп и наивен, как принято считать, Бак. Успокойся, даже если ты мне скажешь сейчас, что убил Кеннеди… — А если я скажу, что трахал мелкого юнгу в доках, уткнув лицом в грязную стену, представляя, что это ты? Тонкий, сероглазый, с изящными запястьями, он был одним из лучших заменителей тебя. Одним из многих. — Это было по согласию? — Черт, Стив, это все, что тебя волнует? Я тут… — По согласию? — Да. — Тогда дальше. Хочешь оттолкнуть — не могу тебе помешать пытаться. — Я не хочу оттолкнуть тебя. Я хочу быть уверенным, что ты любишь именно меня, а не того парня, что сам себе выдумал. — Силу моего художественного воображения тоже преувеличивают. Понятия не имею, откуда у людей столько ложных понятий обо мне. Баки снова откинулся в кресле, и Стив невольно вспомнил фото из того самого Дела №17, раздобытого Наташей — Баки с точно так же откинутой головой, руки на подлокотниках огромного кресла, предплечья зафиксированы, и провода, чертовы провода бесконечной паутиной вокруг. Во рту стало горько. Он не знал, как закончить весь этот кошмар, не знал, как помочь Баки, нужно ли снова копаться в этом во всем, простит ли потом ему Баки эту свою откровенность, сможет ли он сам смотреть на Баки по-прежнему, не испытывая унижающей того жалости и сострадания. — Иди сюда, Бак. Я хочу обнять тебя. — Стив. — Пользуешься тем, что я несколько не в форме? Если я очень постараюсь, то смогу встать. Все равно обниму тебя, пусть даже мне придется рухнуть сверху и доломать несчастное кресло. — Черт, чего так сложно-то? — Баки встал, прошелся по комнате, несколько раз щелкнул зажигалкой и размял плечи. — Ксавьер говорил, что когда животное долго бьют током за то, что оно огрызается, рано или поздно наступает момент, когда это самое животное откусит дрессировщику голову. Ну, или попытается. Меня долго и трудно учили тому, что чувства — слабость. Они лишние и только мешают. Ловили на эмоциях и обнуляли. Я их понимаю. Если бы моя детка, — он махнул рукой в сторону спальни, в которой у него хранился арсенал, — сказала мне однажды «Я не хочу убивать того парня, хозяин, я его помню и мне нравится его задница», то я бы тоже психанул. Черт, речь летит к чертям. За каким фигом я… Мне надо пройтись. — Бак! Баки замер на пороге, видимо, собираясь выйти на улицу без куртки. — Баки, это я, Стив. Давай отложим разговор? — Рубить хвост по частям? Спасибо, нет. Я в лавку Миллера, тебе что-то принести? У него отличные круассаны. — Булку с корицей и тот чай, с лепестками. — Хорошо. Прости, мне нужно собраться. Я вернусь и… — Иди. Ты всегда можешь уйти. Только возвращайся, ладно? Стив смотрел на линию окаменевших плеч Баки, на то, как металлическая рука сжимает притолоку, и ощущал острое чувство вины. Чертовы садисты превратили его Баки в эмоционального калеку. В человека, который не может рассказать о самых простых вещах никому, даже своему лучшему другу. Человеку, который его любит. — Баки, ты же помнишь, что я тебя люблю, правда? — мягко спросил Стив. — Почему, по-твоему, я тут выковыриваю из себя все то, что по-хорошему надо бы давным-давно похоронить? Потому что и я… И я тебя, Стив. У меня от сердца остался чертов уголек. Но, может, у тебя получится нарисовать им что-то стоящее? Он вышел, так и не обернувшись. Но куртку прихватил. Стив на несколько мгновений закрыл ладонью лицо, пытаясь избавиться от жжения в глазах. В последний раз с ним такое было, когда Баки упал с поезда в чертово ущелье. Стив бросил его там, погнавшись за ГИДРОЙ. Он постоянно подводил Баки. Сначала не замечал его влюбленности, потом позволил чертову Золе превратить его в нашпигованного электроникой и триггерами убийцу, обращаться с ним как с животным. Хуже. Как с бездушной машиной. С его, Стива, Баки. И если теперь нужно вытащить Баки из той пропасти и отогреть, то Стив наизнанку вывернется, но сделает. Пусть терпение не самая сильная его сторона, но он не будет давить. Баки вернулся через полчаса с бумажным пакетом, пахнущим корицей и травами. — Чай, по-моему, какой-то другой, — сказал он, не глядя на Стива, и положил ключи на столик у двери. — Ничего, — отозвался Стив. — Заваришь? Баки молча пошел на кухню и щелкнул электрочайником. Больше оттуда не раздалось ни звука. Стив сидел в гостиной и пытался представить себе, что Баки делает. Как он стоит, упершись обеими ладонями в столешницу и опустив голову. Так, что отросшие пряди скрывают его лицо. Если отвести их, можно увидеть нервно бьющуюся венку на виске и застывший холодный взгляд знакомых с детства глаз. Глаз, которые, оказывается, никогда не смотрели на него просто так, всегда со скрытой жаждой, желанием. Стив вспоминал все те вечера, что он рисовал Баки, почти обнаженным, открытым, красивым, и думал — что тот чувствовал тогда? Раньше казалось, что такие вот наброски с натуры Баки раздражают пустой тратой времени, да и результат его никогда не впечатлял, но теперь стоило пересмотреть воспоминания. По сути, все воспоминания, начиная года с тридцать второго-тридцать третьего, нужно пересмотреть. Попытаться увидеть по-новому. Только вот сколько ни высматривай, а там все равно будет Баки. Его, Стива, Баки. Как и всегда. Баки молча поставил перед Стивом кружку с чаем и тарелку с булочкой, сел в кресло (опять эти руки на подлокотниках, чуть расставленные ноги и откинутая на спинку голова, неужели теперь всю жизнь Стив будет видеть Баки в том чертовом кресле?) и уставился в потолок. — Иди ко мне, — позвал Стив. Он не мог видеть, не мог ощущать Баки отдельно от себя. Ни тогда, ни тем более теперь. Вздохнув, Баки поднялся, пересел на диван, помог Стиву улечься, устроил его голову у себя на коленях и без предупреждения продолжил: — Загул. Все, что я помню до войны — один сплошной затяжной загул, из которого я выныривал лишь на время твоих болезней… — … драк, неприятностей, нехватки денег, для подработок, утешения меня во время моих несчастливых влюбленностей, — то есть постоянно. Не сгущай краски, у меня с памятью все в порядке. — Это мой рассказ. — Ладно. — Уходя на войну, я надеялся, что смогу, как бы это лучше выразиться? Переключиться. Загулы не переключали меня абсолютно, я все равно под утро приползал домой и готов был спать на полу у твоей кровати. — Ты пытался. — Дважды. — Трижды. — Пусть так. Так вот война ничего не изменила. Хорошенькие медсестры, радисточки, — их было мало, но они были. Однополая любовь грозила трибуналом, и я не рисковал. То есть с тобой я бы плевать хотел на все условности, но ради неудачного заменителя — нет. Когда я увидел, каким ты стал после сыворотки, меня будто заклинило. Понимаешь, я… — Баки снова откинул голову на спинку и замолчал, — я стал злиться. Вернее, не так. Черт, я не мастак это все тут выворачивать, ты понимаешь почему? — Почему ты злился? Ревновал? Потому что на меня стали обращать внимание? Потому что я стал… лучше? — Ты стал гребаным совершенством, но злился я не поэтому. И нет, я не завидовал, как шипела тебе Картер, да, я знаю, что она пыталась вбить между нами клин — баба, хоть и на порядок лучше многих, что с нее взять. Меня бесило то, что для того, чтобы тебя оценили, тебе пришлось пройти через весь тот ад с сывороткой. Я знаю, что это такое, и врагу не пожелаю это пережить. Дуры слетались на тебя, как мухи на мед, просто потому, что ты стал похож на ожившего Давида. Им было похрен на твое занудство, стеснительность, правильность, честность. Они вели себя, как матросы около красивой дамочки. Им было все равно, какой ты там, внутри. А я чувствовал себя поклонником старлетки, которая вдруг стала суперзвездой. — Еще скажи, я поменял к тебе отношение после сыворотки. — Я говорю не о тебе, а о себе. И об отношении к тебе окружающих. Черт, получается, что я завистливый мудак, да? Как объяснить, чтобы ты понял? Дело было не в том… Вот смотри, — Баки принялся осторожно перебирать волосы Стива живой рукой, явно пытаясь успокоиться, — для меня ты остался Стивом. Вспыльчивым занудой, с которым я вырос. Я знал, что ты терпеть не можешь черный хлеб и пенку с молока. Что ты плохо спишь в полнолуние и не любишь, когда тебе заглядывают через плечо. Все равно, что ты при этом делаешь: рисуешь, пишешь, ешь. Особенно — если рисуешь. А они? Все те чертовы они, которые прилипли к тебе, как пиявки, после того, как ты стал конфеткой… им было все равно. Они видели обертку и не видели суть. И не хотели видеть. Я считал их чертовыми лицемерами. Всех, даже Картер, хотя ее в меньшей степени. — Пегги видела во мне меня. — Чушь, Стив, не хочу тебя расстраивать, но с тобой времен Бруклина она не то что в штабе на столе не стала бы трахаться, она в твою сторону бы не посмотрела. — Откуда ты… — Оттуда. Хочешь поговорить о Картер? — Нет. Просто я не знал… что ты знаешь. — От тебя ее духами несло за двадцать ярдов, да и лицом ты никогда не владел. Стив вспомнил, как Тони сказал: «Кому-то обломилось, Кэп, съешь лимон» и вынужден был согласиться. — Э. Не думаю. Что готов это обсуждать, — наконец, смог выдавить Стив. — Пегги. — Да что тут обсуждать? Она крепко запала на тебя, ты — на нее. Вы бы поженились после войны, она нарожала бы тебе кучу детишек. Девчонок с розовыми бантиками в светлых тугих косичках и правильных серьезных мальчиков. Они звали бы меня «дядя Баки» и… Черт, что-то меня унесло не туда. Он стукнул кулаком металлической руки по подлокотнику и посмотрел на Стива сверху вниз. — Отлично смотришься. Прямо так и хочется сказать — здесь тебе самое место. — Да, мне тоже нравится, — Стив чуть повернул голову и дунул Баки на живот, видневшийся на стыке ремня и чуть задравшегося свитера. — Боюсь, разговор перейдет в горизонтальную плоскость, если ты не перестанешь, — предупредил Баки. — А я еще должен рассказать тебе о ГИДРЕ, сделавшей из меня наполовину — морального кастрата и наполовину — робота с эмоциональным диапазоном табуретки. Все, что я могу чувствовать, кроме злого азарта и раздражения, я чувствую к тебе. Они могли выжечь мне три четверти мозга, но то, что касалось тебя, настолько тесно переплетено с жизненно важным, что сотри это — и меня тоже не станет. Я был ценной, дорогой игрушкой, и они так не рисковали. Поэтому я вспомнил тебя там, на мосту. Ты открыл свои блядские розовые губы, наморщил лоб и спросил: «Баки?!», а меня будто электрошоком шарахнуло. Знаешь, что я вспомнил? Как пришел после очередной смены в порту, немного выпивший, уставший, злой, как черт, и понял, что потерял ключ. Саданул кулаком по двери, а ты такой заспанный, в еле держащихся на худых бедрах штанах. «Баки?!» И тоже неверие, неодобрение на лице. Я потом силился выцарапать из своей дырявой памяти что-то еще, но там было как на хирургическом столе перед операцией — стерильно. Только твоя худая грудь, стоящие торчком соски и осуждение на лице. Господи, каким ты был цыпленком! Как я тебя хотел, аж зубы сводило. У меня — веришь? — руки тряслись, когда я к тебе прикасался. Один раз я чуть не потерял контроль, не прижал тебя к стене, как одного из портовых мальчиков. Я дурел от запаха твоих волос, от светлой кожи, тонких рук. Господи, сейчас вспоминаю, и… — Я вижу, — Стив чуть скосил глаза на его пах, но не отодвинулся ни на миллиметр. — Меня обнулили, — просто сказал Баки. — Тогда, после моста. Я еще успел что-то сказать Рамлоу, на случай, если он тебя увидит. Хороший парень Рамлоу, жаль, не туда полез. Всегда ко мне как к человеку относился, а не как к комбайну-убийце. Мне нравилось с ним работать. — Мне тоже. Юмор у него своеобразный, но… — Да. На хелликэриере я снова был чист, как лист в новом альбоме. Цель шестого уровня и никаких худых бедер и торчащих сосков. — Слава богу. — М. Да. Будь ты голым, драки могло и не быть. Я бы просто трахнул тебя прямо там. Наверное. И ты бы позволил. Я верно говорю? Точно так же, как ты позволял мне стрелять в тебя и бить по лицу металлическим кулаком. Что ты за идиот, не пойму. Ладно, я отморозок, но ты… — Подействовало же. — А если бы нет? — Мне было все равно. Я не собирался мириться с тем, что ты жив и не помнишь меня. Я думал, что ты умер. Я жил с этой дырой в голове и груди, пока ты… я был на все готов, чтобы вернуть… сделать, как было. — Как было — не получится. — Мы что-нибудь придумаем. Они молчали. Баки перебирал волосы Стива и смотрел куда-то сквозь стену. Что он там видел, было не ясно, но Стив его не торопил. — Я год скитался, раздираемый на части воспоминаниями, в которых не мог отличить свои фантазии о тебе от правды. Иногда просто закрывался на очередной съемной квартире и тонул, тонул во всем этом, как в мутной реке забвения. Я уже начал сходить с ума, терять связь с реальностью. Мог не есть несколько дней, не мыться, никуда не выходить, не двигаться, не спать. Просто лежал и думал о тебе. И вот однажды меня накрыло прямо на улице. С головой, до полной потери себя. Я очнулся от окрика Логана. — О. — Да, неубиваемый засранец, один из немногих, кто никогда меня не боялся. Да и с чего ему — я бы его не смог прикончить, даже если бы очень захотел. А я не хотел. Нет, каждое мгновение я просчитывал линию огня, расстояние для удара ножом, отмечал предметы, которые можно использовать как оружие… я до сих пор так делаю, это в подкорке. Я готов каждую минуту. — Я не замечал. — Блаженны неведающие. И видящие только то, что хотят видеть. Ты не хочешь понять, что я до войны и я сейчас… — Ты — это ты. Я не собираюсь играть в игру «Найди двадцать отличий». Ты жив, и это главное. Баки снова взглянул на него, насмешливо изогнул бровь и продолжил: — Ты смотрел мультик «Лило и Стич»? — Про мутанта из космоса, созданного разрушать, и добрую маленькую девочку? — Ага. Ты мне иногда напоминаешь эту девочку. Кидаешься тискать существо, опасность которого тебе и в страшном сне не снилась. — У них все хорошо закончилось. Лило любила того синего уродца, и он стал… — Почти ее собачкой. В точку. Собачка, правда, могла в одиночку грузовик перевернуть, но кого волнуют такие мелочи. Стив фыркнул от смеха, но тут же принял серьезный вид — не хотел сбивать с мысли. — Так что с Логаном? — С ним все в порядке, и будет еще лет триста-четыреста. Он живучей нас с тобой вместе взятых. Логан привел меня к Ксавьеру, и следующие полгода я без тошноты вспоминать не могу. Представь, что ты на исповеди, на которой ничего нельзя утаить. Священник смотрит прямо в тебя и видит все: как ты украл в пятом классе пирожок с рисом в булочной, как подсматривал за девчонками в уборной, как дрочил ночью под одеялом, стараясь не шуметь, представляя, как целуешь в губы лучшего друга, а этот самый друг спит, сбив одеяло в изножье кровати. В одних трусах. В одних, мать их, растянутых сползших трусах. Смотришь на ложбинку между тощими ягодицами и быстро толкаешься в собственный кулак, кусая ребро второй ладони, чтобы не орать на весь квартал. — Баки. — Представил? А теперь представь, что исповедуешься каждый день. И вываливаешь на святого человека уже не подростковую дрочку, а убийства. Жестокие массовые и почти милосердные одиночные. Пары с детьми. Старики. Беременных, правда, не было. И Говарда Старка тоже, тут Тони неправ. Ты просматриваешь свою жизнь, проживаешь ее заново. Жизнь, которой невозможно гордиться. И самое страшное знаешь в чем? Что ты почти не чувствуешь вины. На войне после каждой операции мне снились те, кого я видел в прицел. Вот они дышали, смеялись, бежали в атаку — оп, и нет их. После войны я не видел ни одного кошмара. Просто работа. Грязная, тяжелая, но не хуже других. Я хочу, чтобы ты знал: я не горжусь тем, чем занимался, работая на ГИДРУ. Но не раскаиваюсь. Это я их убил. Я. Пусть у меня были купированы все чувства, стерты воспоминания, но мозги были мои. Мои пальцы нажимали на крючок. Я не знал тех людей и не хочу знать. Фактически, все мы для ЩИТа, или как там теперь наша контора называется, делаем то же самое. Я — оружие. Моя винтовка тоже не раскаивается, я уверен. Ее создавали для того, чтобы убивать. Как и меня. Стив молчал, а потом поймал руку Баки и прижал к губам. — Чувствуешь? — спросил он, проведя кончиком языка по теплой ладони. — Разве твоя винтовка может чувствовать? — Я чувствую, потому что это ты. Никому другому и в голову бы такое не пришло. Я не лижу свою детку, например. Хотя насчет Старка и его костюма — не уверен. Стив вздохнул и сжал его пальцы. — Роджерс, ты — единственное, что делает меня человеком. — Ерунда. — Я не преувеличиваю, я знаю. Когда я не помнил ничего, мне казалось, что у твоих губ вкус земляники. Я просто физически чувствовал, что ты — мой смысл. Позвоночник, усиленный адамантием, без которого я рухну бесформенной грудой рефлексов и навыков. Без чувств. Без цели. Без убеждений. То немногое, что у меня осталось человеческого, безраздельно принадлежит тебе. До самого гребанного конца, когда бы он ни наступил. — Баки, я… — Так уж вышло, Стиви. И я не хочу это менять. Когда тебя ранили в спину на одной из миссий, когда я узнал, что ты собираешься снова сунуть голову в петлю, я понял, что не могу позволить тебе умереть. Чарльз на прощание сказал — признайся ему, Капитану Роджерсу. Дай вам обоим шанс. Я решил, что с меня будет достаточно просто быть рядом. Ты гораздо важнее меня самого, я не хотел тебя обременять. Не хотел твоей брезгливой жалости. — То, что между нами было, походило на жалость? — Скажи еще, ты вот прямо разглядел меня за пять минут. Прямо там, в гей-клубе. И оголубел на ходу, за одно мгновение. — Нет, но… Это было что угодно, но не жалость. — Это был удачный эксперимент, толчком к которому послужила твоя привычка жертвовать собой, не раздумывая. Посмотри мне в глаза и скажи, что я не прав. — Баки. — Вот именно. Я должен был молчать, я бы и промолчал, но тот парень, который был готов отсосать мне в туалете, настолько сильно не был тобой, что я сорвался. Я видел твое почти детское желание раздобыть для меня самое лучшее, порадовать, а лучшее вот оно, только руку протяни. Я по-идиотски описал тебя, потом прикусил язык и понадеялся, что ты не поймешь. А если поймешь, то у тебя будет шанс притвориться, что не понял. Ты поганый актер, Стив, но я бы сделал вид, что поверил. Моя сраная одержимость жгла меня изнутри напалмом. Чем дольше ты был рядом, тем ближе я был к срыву. Бесконечный марафон мокрых от пота маек, сползающих штанов и крошечных полотенец вокруг бедер. Облегающего белья и окаменевших от холодного душа сосков. Черт, я готов был завалить тебя каждые три минуты. Я был в личном раю, сильно похожем на ад. А потом ты приперся на кухню в одних штанах, сгреб меня за задницу и сказал, что любишь. Да у меня крышу сорвало. Я знал, что ты… в ягненка на заклании играешь, а в голове выло сиреной: «МОЙ. ХОЧУ. ГосподидайтемнеРоджерсаяжесдохну». — Я не знал, что все — так. Я бы ни за что не позволил тебе молчать неделю после того… после… — После подоконника. Можно даже с большой буквы. Стив Роджерс трогал другого парня за член. Куда катится мир. — Не другого парня. Тебя. Тебя, Бак. Ты настолько часть меня, насколько это вообще возможно для другого человека. Я ждал всю ту длинную неделю. Ждал, что мы хотя бы поговорим. — Да не умею я разговаривать! Из меня это в ГИДРЕ первым делом выбили. Даже не в ГИДРЕ, а еще раньше. Поверь, ты не хочешь знать, как. Я был болтлив, ты же помнишь. Без конца трепался обо всем на свете. Когда я пришел к Чарльзу, то даже выдавить из себя что-то вроде «Мне понравился луковый суп, спасибо» или «Спокойной ночи, Логан» было для меня все равно, что для тебя вслух озвучить свои сексуальные фантазии. Миссис Роджерс с детства вбивала в тебя, что это нехорошо, воспитанные люди так не делают. В меня тоже вбивали, что пустые слова — недопустимая роскошь. Только о миссии, только доклады, только «Я готов отвечать». Блядь, я в ГИДРЕ мог обоссаться, прости за подробности, но никогда бы не озвучил, что мне надо отлить. А ты говоришь — поговорить об отношениях. Да у меня в глотке скребло всякий раз, как я хотел сказать что-то более личное, чем: «Хэй, Стиви, на пробежку?». Стоило мне решиться на разговор, как я говорил какую-нибудь очередную не слишком личную гадость, подспудно ожидая неприятностей. Это дрессура, Стив. От триггеров было легче избавиться, чем заново научиться говорить. Знаешь, что мне хочется сейчас сделать? Сбежать на пару дней, засунуть голову в сугроб, побиться головой об стенку, никогда больше тебя не видеть. Останавливает лишь многолетняя привычка подчиняться приказам, с той лишь разницей, что на этот раз приказ мой личный. Я урод, Стив. — Баки, — Стив попытался сесть, но это ему удалось только после того, как Баки подтолкнул его в спину. — Баки, я… мне так жаль. Жаль, что теперь все это так сложно. Ведь что может быть проще — говорить друг с другом? Понимать с полуслова? Я научусь. Я правда очень постараюсь, и тебе больше не придется мне все это разжевывать. Я никогда не усомнюсь в тебе, обещаю. Не нужно будет ничего говорить, я буду просто знать это. Знать про тебя и меня. Про то, что это, между нами, что оно настоящее. Взаимное. И ты тоже будешь знать, верно? Потому что я скажу тебе, как спал эти семь месяцев по три часа и загонял себя до беспамятства, как крутился ночами, выдумывая всякие страхи о том, что с тобой могло случиться, а меня не было рядом. О том, что если я снова потеряю тебя, то жить незачем, потому что я все равно никогда себе этого не прощу. Расскажу, как искал тебя, очень осторожно, боясь раскрыть твое прикрытие и все испортить, как боялся, что тебе снова сделают больно. Как понял, что скорее позволю разрезать себя на куски, чем еще раз отпущу тебя одного, расстанусь с тобой так надолго. А ты задержался на полтора месяца. Я… боялся. Боялся, что ты умер. — А я, блядь, не испугался, когда на тебя рухнул чертов бункер? Да я в последний раз испытывал такой леденящий душу pizdets, когда мы брали Золу. Когда ты летел над этой чертовой пропастью и едва не промахнулся мимо поезда! — Давай не будем. Успокойся, ладно? — Я, — Баки будто очнулся, спрятал лицо в ладонях и несколько раз резко выдохнул. — Прости меня, — сказал он, не меняя позы. — За то, что не давал о себе знать. Хотел дожать эту суку, Майера. А он близко не подпускал, жучков кругом навешал, меня пасли круглыми сутками, хотя по легенде я был заносчивым недалеким выскочкой, наглым, но не опасным. Я даже Фьюри не посылал вестей, настолько плотно меня вели. Я не знал, что ты… такого низкого мнения о моей профессиональности, живучести, опыте и… Стив рассмеялся. Придерживая левый бок, он подвинулся чуть ближе и обнял Баки свободной рукой. — Беспокойство — оно нерационально. Просто ты для меня важен, я не мог… очень боялся потерять тебя снова. — А я, значит, не боялся. — Ну, мяч был на твоей половине поля, ты знал, где я, а я понятия не имел, куда тебя занесло на этот раз. — Хочешь — расскажу? Раз уж у нас сегодня вечер откровений, — Баки повернул голову, но ладоней не отнимал, глядя на Стива как-то испытующе и жадно. — Если это не секретно. — Отчасти. Что ты хочешь знать? — Где ты был? Что делал? Как тебе удавалось скрывать руку? Как ты взял Майера? Почему не сказал мне, что поставил Фьюри ультиматум? — Майера я перехватил по дороге в аэропорт, вернее, это была несанкционированная взлетка в пустыне. С ним была целая армия, но… поверь, ты не хочешь этого знать. — Ракетный комплекс Тони? — И он тоже, — хмыкнул Баки, садясь ровно и беря руку Стива в свои. — Проблема была в том, что Фьюри хотел Майера живым, он мне сто раз это повторил. Даже не знаю, то ли таким тупым меня считает, то ли кровожадным. Но мне удалось, хоть в живых один Майер и остался. Привожу я его к бункеру, зная, что вы там, а ты… — Прости. Я искал тебя. Думал, они тебя раскрыли. Там в подвале такая клетка, даже тебя удержала бы, и я подумал… Я так боялся за тебя, Бак. Я никогда ни за кого так не боялся. Он притянул Баки к себе и впервые за последнюю неделю выдохнул с облегчением. Баки был тут. — Тогда в следующий раз, — тихо сказал Баки ему на ухо, — подумай о моем столетнем сердце, прежде чем играть в скифского царя, устраивая себе пышное погребение на глазах у всех. — Я подумаю. Обещаю. Мне теперь есть, для кого отложить свои пышные похороны. — Вот именно. — И ты обещай мне. — Что именно? — Что не будешь… черт, я даже не знаю, как это сформулировать. «Что будешь осторожен» — звучит глупо, «Что не будешь хватать больше, чем можешь прожевать» — так мы все только этим и занимаемся. — А если я пообещаю не умирать раньше тебя? — Жестокий ты, Бак. Но… хорошо. Глупо, конечно, но пообещай. — Обещаю. — Принято. Теперь мы можем перейти к той части, где поцелуи и минимум одежды? — Роджерс, — весело присвистнул Баки, отстраняясь. — Пока меня не было, тебя украли пришельцы? Где мой розовеющий от слова «задница» Стив? — Сгорел от смущения еще семь с половиной месяцев назад. — У тебя все тело желтое от сходящих синяков и конечности только-только срослись. Не время для физической активности. Не хочу потом снова везти тебя в больницу и объяснять тому индюку-доктору и твоему дружку Сэму, почему ты выглядишь, как Лондон после бомбежки. — После бомбежки? Придумал что-то интересное? — у Стива внутри все сладко сжалось и вспомнились те сны с Баки, которые не были кошмарами. — Семь с половиной месяцев — долгий срок. Так что у меня… накопилось. Фантазий, в смысле. — И что, никто… — Стив начал говорить раньше, чем успел подумать, стоит ли давать выход своей глупой, страшной, слепой ревности, и, увидев, как изменилось лицо Баки, понял — не стоило. — Ты слышал хоть слово из того, о чем я тут два часа мучительно распинался, Роджерс? — Э. Бак… — О том, что я давным-давно с крышей попрощался от твоих прекрасных глаз? — Баки. — Что я… черт, никогда не думал, что ты такой... Прости, не хочу говорить слов, о которых потом пожалею. — Прости. Просто я подумал, что ради прикрытия… — Господи, — Баки отодвинулся, оперся спиной о подлокотник дивана и сжал переносицу стальными пальцами так, будто у него вдруг разболелась голова. — Я не сутенером там был, — чуть успокоившись, заявил он. — Понимаю, что по тому, как я был одет, можно было всякое подумать, но я там вообще-то наркотой торговал. Согласен, — увидев выражение лица Стива, Баки поднял ладони в примирительном жесте, — это не намного лучше. Но я не настолько люблю Родину и Фьюри, чтобы ради них трахать все, что движется или хотя бы шевелится. Даже если очень надо для дела. Я не Романов, в конце концов. Забудь, — тут же спохватился Баки, снова посмотрев на Стива. — Про Романов забудь, не переключай канал на тот, где транслируют передачу «Капитан Америка осуждает». Останься со мной. Черт. Да у меня не встанет ни на кого. Не после того, как я помню — с тобой. Я не мастак говорить такие вещи, ну, это ты, наверное, уже понял, но… Только ты, Стив. Столько, сколько позволишь. Стив снова подвинулся ближе и положил руку Баки на плечо. Так, как они делали всегда, когда одному из них требовалась поддержка или одобрение. — До самого конца. И ты обещал не умирать раньше меня. — Я помню. Стив снова прижал его к себе, вдохнул запах его волос и, чувствуя, что неумолимо краснеет, спросил: — Тогда, может, небольшой артобстрел? Прицельный. Точечный. Узконаправленный. Ковровое бомбометание оставим на более поздний срок. У нас впереди уйма времени. — Никогда еще план ведения боевых действий не звучал для меня столь… воодушевляюще, — Баки обхватил ладонь Стива и прижал к своему паху. — И прилагательное «узконаправленный» вознесло мой патриотизм до небес. Узкий и направлять. Стив, что же ты делаешь, а? — Воодушевлять — моя работа, — хрипло отозвался Стив. — Только не называй эрекцию патриотизмом, ладно? А то я не смогу произнести ни одной речи, не покраснев. А Старк до конца моих дней будет высмеивать мою слишком горячую любовь к Родине. Баки рассмеялся и осторожно коснулся его шеи губами. — Точечно, да? — М. Насколько это возможно. — Я мастер ювелирных операций. — Докажи. Баки многообещающе улыбнулся и приказал: — Сначала в душ.