Константа Роджерса (Т8-25, Мужская дружба, etc)

Стив помог Баки настроить душ, принес большое полотенце, предупредил, что воду экономить не обязательно, а вместо мыла можно использовать содержимое любой бутылочки, которую он увидит, кроме той, в которой пена для бритья. Баки кивал, а потом замер, уставившись на себя в зеркало. — Ебаные тапочки тети Мэри, — с чувством сказал он. — Что это? Ладно рука, всякое бывает, и такой классный протез всяко лучше культи, но это, — он провел по щекам, изучая щетину и подергал длинные волосы. — На бабу, конечно, не похож, но… — Мне нравится. И тебе тоже, поверь. — Ладно, — с сомнением протянул Баки. — Но меня на улице не узнала бы и родная мама. — Я узнал тебя сразу, как увидел, — возразил Стив. — Мойся, я позвоню Ксавьеру. — Это мой мозгоправ? — Это телепат, помогавший тебе реабилитироваться после плена. — Телепат? Я когда-нибудь перестану сам себе удивляться? Своим знакомствам, например. — Вряд ли, — Стив улыбнулся, доставая телефон, — я до сих пор не знаю, на что конкретно способен Баки Барнс. — Не поверишь — я тоже не в курсе, даже приблизительно. Странный он парень, этот Баки. Но у него отличный вкус, — он снова осмотрел Стива с головы до ног, — и современная мужская мода мне скорее нравится. Такие тесные штаны и футболка. В них я могу представить твое новое тело почти полностью. Ты… красавчик, мелкий. Стив вернулся, притянул Баки к себе за шею и жадно, глубоко поцеловал, так, как сам научился недавно — лаская языком губы и нёбо, тесно прижимая к себе его всего, такого родного и бесконечно далекого сейчас. Он ласкал большими пальцами его скулы, перебирал волосы, гладил плечи и спину. Баки стонал голодно и отчаянно, прижимался гибко, как кот, гладил живой рукой все, до чего мог дотянуться, а когда Стив переключился на его шею, выдохнул: — О, Боже. Господи, да. Спасибо тебе. Я люблю это будущее. Я тебя люблю. Я всех готов любить, даже Старка, только не… Стиви… ты мой, да? Скажи мне. Скажи это. Стив вместо ответа куснул его за шею, еще раз крепко прижал к себе и отстранился. — Твой, чей же еще? Мойся, я жду тебя. Ты хочешь есть? — Скорее, я хочу… заниматься любовью. Так еще говорят? — Не знаю, Бак. Но мне нравится, как это звучит. Прости, мне нужно позвонить. Стив вышел, а Баки еще несколько долгих минут касался губ кончиками пальцев и сжимал-разжимал металлический кулак. Голова кружилась, под ложечкой сосало, как при поездке на русских горках. За такое будущее он готов был пройти все круги ада, плен и даже мучительно умереть с десяток раз. Только чтобы Стив был с ним. Был ЕГО. Баки не жалел, что обо всем забыл. Во-первых, если у него есть знакомый телепат, то потеря памяти — нормальное для него явление, он справится. Память вернется. Во-вторых, ему отчего-то хотелось хоть ненадолго забыть о явно невеселых событиях последних семи десятков лет, приведших к описанной Наташей хмурости, потере руки и привычке брать, не разговаривая. Явно он не в карты на раздевание в плену играл. И все эти намеки на профессиональное сворачивание шей… Воображение у него было что надо, но вот вспоминать... Пока что он был рад не помнить, но знал, что скоро начнет тяготиться неизвестностью. А пока он хотел Стива. Хотел до темноты в глазах, трясущихся рук и подгибающихся коленей. Хотел снова пережить их первый раз, как первый поцелуй, раз уж представилась такая возможность. От воспоминания о том, как Стив целовал его, жадно трахая языком, собственнически касаясь, прижимая к себе, не скрывая своего возбуждения, и в паху стало тесно и горячо. Он с трудом стянул узкие штаны и странное белье, стянул непонятную, но легкую и удобную обувь, встал под душ. Хотелось коснуться члена, привычно вспоминая Стива, но он одернул себя. Стив настоящий, хоть и подрос едва ли не вдвое и стал втрое тяжелее. Но это был все еще его мелкий, которого он до одури хотел уже добрых полтора десятка лет. А любил, наверное, еще дольше. Всегда. *** Стив напряженно рассматривал экран телефона и пытался ничего не сломать. Желание убивать просто разъедало его изнутри, как какая-то смертельная, страшная болезнь. Он опять подвел Баки. Он позволил Старку почти обнулить его, стереть, уничтожить. Ксавьер предположил, что разъем, созданный Тони, запустил программу на полное стирание личности, чтобы Зимний Солдат не мог ничего никому выдать, если попадется живым, даже телепату. Стив впервые за много лет мысленно молился, благодаря Бога, в которого почти перестал верить, за то, что все-таки успел, вытащил чертов разъем и в этот раз удержал Баки на самом краю пропасти. Спас жалкие крохи, которым был бы несказанно рад еще два-три года назад. До того, как узнал Баки по-настоящему. Со всей его болью, неразговорчивостью, скрытностью, опасностью. Утренний Баки стал настолько его, насколько вообще может стать другой человек. И теперь Стиву казалось, что от его Баки, от того, кого он полюбил до беспамятства, отрезали половину, как отрезают у яблока чуть подбитый бок. Стерли всю боль, страдания, причиненный вред, оставив лишь сочную мякоть и хрустящую румяную кожицу. Но он теперь отказывался считать половину — целым. Он скучал по горечи, затаившейся в уголках ярких губ, по своим попыткам достучаться, раскрыть, уговорить довериться. Тот Баки, что остался в ванной, тоже был его. Он помнил его солнечную улыбку, дурацкие шуточки и незлобивость, легкость, веселость, почти ветреность. Но не хотел ему такой судьбы — долго и трудно ковать себя, проходя через горнило ГИДРЫ, жертвовать, мучиться, победить… и снова все потерять. Зачем тогда это все? «Бесценный опыт, Стив», — вспомнил он слова Баки, и понял, впервые, пожалуй, отчетливо понял, как тот был прав. Сам Стив ни за что не захотел бы забыть ни одной минуты своей жизни. Не хотел забывать ни тоску, черную, тягучую, как патока, которой были наполнены две долгие недели после смерти Баки. Ни своего изумления новым миром, ни ошибок, ни глупостей — ничего. Все это делало Стива Роджерса им самим, и он не хотел быть другим. И был уверен, что этого-то и нельзя хотеть по-настоящему. Не с характером Баки. И он сделает все от него зависящее, чтобы вернуть свое. Вырвать из лап забвения и ГИДРЫ. В этот раз — навсегда. Он больше не согласится ни на какие эксперименты, пусть весь мир катится к черту. А пока… пока он сделает Баки счастливым. Так, как может. Так, как Баки сделал его. Безумно, отчаянно счастливым. Нужным. В дверь стучали, Джарвис сообщил, что это Тони, но Стив сейчас не мог видеть Старка — боялся, что довершит начатое Баки. Просто убьет. Теперь, когда он уже не боялся за жизнь Баки, не был зациклен на нем так, как в первые минуты после убийственного эксперимента, Тони нестерпимо захотелось врезать. И Стив знал, что, если позволит это себе, хоть на мгновение ослабит контроль, исправить сделанное будет невозможно. Потом он пожалеет, но это будет позже. Баки — единственный, за кого Стив был готов убить, и он об этом знал. Тони же пребывал в счастливом неведении, иначе умотал бы в свой особняк в Майами, а не стоял сейчас под дверью, выстукивая раздражающий ритм и одновременно названивая на телефон. Стив попросил Джарвиса передать Тони, чтобы тот как можно надежнее спрятался хотя бы до следующего утра, иначе он за себя не отвечает. А если тот подумает вскрыть электронный замок, то пусть делает это в бронированном костюме, если хочет жить. Через десять секунд стук прекратился, и Стив выдохнул, огорченно рассматривая треснувший экран телефона. Все-таки не сдержался. Жаль. Когда на пороге их спальни появился Баки, в одном полотенце, обернутом вокруг бедер, Стив молча притянул его к себе и сжал до хруста, не сдерживаясь, зная, что тот выдержит. Было страшно думать, что он чуть не потерял его навсегда. Снова. — Ты что, мелкий? Задушишь… — Я чуть снова не потерял тебя, Бак. Почему это случается раз за разом, и я ошибаюсь снова и снова? — Потому что ты правильный, Стив, — ответил Баки. — Всегда выбираешь большее, жертвуя меньшим. — Я больше никогда не пожертвую тобой, обещаю. — Верю. Я все вспомню, Стив, вот увидишь. Отчего-то мне кажется, что я не хотел бы забыть насовсем. То, как мы были вместе. Как я впервые поцеловал тебя. — Это я первым поцеловал тебя, — улыбнулся Стив, погладив его губы. — И первым сверху был тоже я, если это для тебя имеет значение. Баки удивленно приподнял брови и чуть нервно облизал губы. — Зачем ты мне рассказываешь? Покажи. Покажи мне, как это — когда мечты сбываются. Даже самые несбыточные. Стив молча поцеловал его, совсем по-другому, не так, как полчаса назад — нежно, едва касаясь губами и языком, погладил напряженную спину, шею, развязал полотенце. Баки прижался к нему крепко, весь, жадно провел носом от плеча к уху, будто не мог надышаться. Стив только сейчас с удивлением понял, что тот побрился. Непривычно гладкая кожа обожгла нервные окончания, и так слишком чувствительные после пережитого стресса. Неистраченный адреналин вскипел, трансформируясь во что-то совсем иное. Стив не мог оторваться от Баки, видя в нем одновременно и веселого парня из довоенного Бруклина, и вечно хмурого Солдата, способного любить так, чтобы вокруг этого чувства, пронесенного через грязь и боль, снова создать себя заново, отстроить, вытянуть, оживить. Стив любовался сменой эмоций на знакомом лице и пытался представить, как это было бы — тогда, с тем Баки, еще не отравленным ГИДРОЙ, не склеившим из разрозненных, часто не подходящих друг к другу кусков свою жизнь, с цельным, открытым, ярким и горячим, как солнечный свет. Оказалось — легко. С Баки все было легко: танцевать, творить глупости, любить. Любить — особенно. Он был бесстыдно-жадным, голодным, ненасытным. — Я хочу тебя. Хочу, — лихорадочно шептал он, расстегивая на Стиве джинсы. — Боже, ну и отрастил ты тело. Картинка. Горячий, большой, мой. Мой? — Ну конечно, Бак. — Господи, стрит флэш. Я чертов везунчик. Хоть и безрукий. Я тебя люблю, мелкий. Я так тебя… до слепоты, до… я слов таких не знаю, правда. Он скользил губами от шеи к пупку, выводил языком узоры и никуда, совершенно никуда не спешил. Баки, которого знал Стив, был неотвратим, как цунами, с ним хотелось сдаться под напором, ухватиться за что-нибудь и отдаться на волю стихии, пока та не разметает, не разотрет, не затопит удовольствием, горячим, как лава, и таким же разрушительным. Этот Баки был как бриз, ласкающий кожу — изменчивый и прихотливый, проникающий везде. Его хотелось поймать, подмять под себя, чтобы ощутить сразу и целиком. Когда он перевернул Баки на спину, тот только охнул, выгнулся бесстыдно, жадно, подставляя беззащитное горло. — Хочу тебя, — одними губами шептал он. — Пусть у тебя уже это было — со мной, но я хочу тебя впервые. Сделай мне… сделай меня счастливым, мелкий. Я так долго смотрел издали, не смея даже мечтать, боялся навредить. Ты был такой хрупкий. Такой серьезный, так хотел настоящего, светлого чувства с хорошей девочкой. Я чувствовал себя грязным от мыслей о тебе. Но теперь нет. Теперь все правильно. Такое не может быть грязным. Я тебя люблю. Люблю, понимаешь? Стиву хотелось кричать, орать во всю глотку от смеси чувств, от целого их коктейля, бурлившего внутри. Он не ждал от Баки слов. Он знал, как тому тяжело говорить о чем-либо, не касающемся простых вещей. А чувства не были простыми для того, кто долго был их лишен. И теперь Баки, его Баки топил Стива во всем этом: в чувствах, словах, в откровенных, очень интимных прикосновениях. В глубине его глаз Стив видел чувство, которое постоянно пытался разглядеть раньше, но теперь оно рвалось на поверхность, выплескивалось через край, и омывало теплой волной, заставляя по-новому верить. Сильнее — если такое вообще возможно, глубже, полнее. Теперь Стив не сомневался ни доли секунды. Не знал, не помнил, как считал себя чуть ли не жертвой на алтаре. Потому что Баки не требовал жертв, он сам отдавал все, что у него было, всего себя, целиком, ничего не оставляя ни для кого другого. «Так было всегда, — подумал вдруг Стив, чувствуя, как вздрагивает под ним Баки. — С самого начала. Тогда и теперь, чуть меньше года назад, просто я был слеп, как крот». — Стив, — глаза у Баки были цвета летнего неба, они и были небом, — давай же. Господи, как хорошо. Я готов на весь мир крикнуть, как мне хорошо с тобой. Окно открывается? Пусть все знают, весь Нью-Йорк. — Черт, Бак, — Стив толкнулся в него, как впервые, соединяя воедино их двоих и, наконец, себя самого. — Я тебя люблю. Ты мой, слышишь? — Да! — Баки почти крикнул, хрипло, громко, рванулся навстречу, жадно оплетая собой, затягивая, как в омут. — Я твой. Я всегда, с самого начала был твоим. Я ни с кем — так. Веришь? Не мог. А с тобой я могу все. Я король мира. Я — почти бог. Стив застонал в голос, впервые позволяя себе кричать, колотить спинкой кровати о стену, отбивая куски штукатурки. От такого Баки у него сносило все преграды, он был рекой, которой открыли шлюзы, он наполнял собой мир. У него был Баки. Баки был жадным, требовательным, трогательно шумным. У него буквально не закрывался рот, и Стив до полуночи узнал о себе много нового. Это было как откровение. Он никогда не думал, что может значить так много, что он один может заменить собой мир. Баки крутил им, как хотел, жадно любил Стивом себя, любил их двоих. Казалось, его нет отдельно от Стива, а, может, так и было. Когда, наконец, Баки обессилено вытянулся поверх него на истерзанной кровати, придавив своим немаленьким весом, казалось, ни один из них вообще не сможет пошевелиться. Никогда. Но, напившись воды из графина, он вдруг сказал: — Я хочу наоборот. Классная вещь эта сыворотка. Нас точно создавали для войны? Стив усмехнулся и медленно развел ноги. — Видимо, какой-то побочный эффект. Ты всегда говорил, что эмоции мешают работе. — Я дурак. Эмоции, чувства — единственное, ради чего стоит затевать такое грязное дело, как жизнь. Рождаешься в муках, живешь в грязи и умираешь там же. Только вот мне повезло. У меня есть ты. И я собираюсь испытывать с тобой все, что только можно, пока не сдохну. А это, если я правильно понял, произойдет не скоро. Так что, пока память не вернулась, и я снова не погряз в муках совести и желании приложиться головой о ближайшую стену, давай пользоваться моментом. — Откуда ты… — Стив со стоном выдохнул, когда Баки дотронулся до него там, внизу, совершенно определенным образом, — про муки совести? — Ну, я как бы сам с собой живу не первый год. Могу предположить, что понаделал… всякого. Считаю, что не имею права прикасаться к своему сияющему Стиви грязными руками. Но пока я об этом не помню, можно сделать вид, что все не так. Что я достоин тебя, не тяну за собой в пропасть и не отравляю тебе жизнь. — Господи, Бак. Сколько мусора у тебя в голове. — А! Еще я калека и ты со мной из жалости. Теперь, вроде, все. Господи, — он вжался лбом в плечо Стива и коротко застонал. — Ты гребаное совершенство, Роджерс. Всегда был, а теперь просто выглядишь так, как заслуживаешь. Кто в здравом уме посчитает себя достойным? Да я наверняка от комплекса неполноценности скончаться готов. И от страха потерять. — Баки… я бы ответил, и аргументировано, о том, какой ты идиот, но видишь ли, пока твои пальцы у меня в заднице, культура речи, боюсь, будет хромать на обе ноги и третью подволакивать. Так что делай, что собрался, и уж поверь — кричать я буду не от жалости. Баки цокнул языком. — Ай-яй-яй, хороший мальчик Стив Роджерс сказал слово «задница». Кому-то пора вымыть рот с мылом. Стив рассмеялся и потянул его на себя, еще ближе, так, что между ними не осталось ни миллиметра, и поцеловал. — А про «кричать» мне нравится. Я постараюсь оправдать твое доверие, капитан Роджерс. — Еще честь отдай. — Так я… уже. Господи… О, Господи… Стиви, скажи, что тебе не больно, потому что я… потому что мне… мне охренетительски хорошо. Черт. Я идиот. Я счастливый чертов гребаный идиот, если думал, что тебя можно кем-то… что я несу? Все, заткнулся. — Давай, Бак. Мне тоже охренетительски… Баки, казалось, обезумел. Если бы глаза могли гореть в темноте, они бы, наверное, отсвечивали колдовским светом, потому что то, что он творил, было за гранью человеческих возможностей. Да и не был Баки просто человеком. Он был лучше. Просто лучше для Стива. Когда под утро, наконец, сдалась и сыворотка, гулявшая у них в крови, и кровать, у которой подломились все ножки разом, они устроились на матрасе, тесно переплетясь друг с другом, и заснули в один миг. Чтобы через час проснуться от крика Баки, который, казалось, разбил мир на осколки. *** Баки кричал и кричал, выгнувшись дугой и вцепившись себе в волосы. На одной ноте, почти не переводя дыхание. Его ноги скребли по матрасу, рвали простыни, а металлические пальцы, казалось, вот-вот проломят хрупкий висок, лишь бы прекратить эту боль. Стив пытался зафиксировать его руки, не давая навредить себе, но в который раз убедился — Баки невероятно, нечеловечески силен. — Бак, очнись. Что с тобой? Баки, это я. Баки кричал и кричал, и Стив, с трудом найдя в разгромленной любовью комнате телефон, нажал экстренный вызов. И снял блокировку с замка на входной двери. Потом натянул на себя тонкие спортивные штаны и обернул бедра Баки простыней. Тони, Скотт и доктор Ларингейм появились через две минуты. — У него конвульсии, — через Джарвиса сказала доктор.— Вы его удержите, Капитан, чтобы я могла сделать укол? — А он подействует? — Я увеличу дозу, не волнуйтесь. Готовы? Стив навалился на Баки всем телом, фиксируя здоровое плечо, и доктор молниеносно всадила в него иголку, вставленную в пистолет. Баки обмяк через долгие десять секунд. Все это время Стив удерживал его, как мог. — Что это было? — хрипло спросил он, как только Баки перестал выгибаться и кричать. — Мне сложно судить без предварительного анализа, но очень похоже на сильнейшую мигрень. — Головная боль? Но… — Возведенная в степень, Капитан Роджерс. — Это повторится? — Вы не дали мне обследовать сержанта Барнса сразу после инцидента, так что я ничего не могу сказать наверняка. Это было очень неосмотрительно с вашей стороны. — Баки больше не будет участвовать ни в каких экспериментах, — Стив мазнул взглядом по Тони, стараясь держать руки при себе. — В том числе и в медицинских. Хватит. — Вы, надеюсь, понимаете, что даже с сывороткой у вашего друга мало шансов при кровоизлиянии в мозг? — доктор нахмурилась и ласково провела ладонью по длинным волосам Баки. Стив подавил в себе желание выкрутить ей запястье. — Хорошо. Есть безопасные методы диагностики? — Мы можем снова сделать сканирование, — впервые подал голос Тони. Выглядел он неважно — с темными кругами под глазами и суточной щетиной. — Кэп, у меня есть информация. Ты достаточно… остыл, чтобы не сломать мне что-нибудь важное, если я продолжу? — Я едва сдерживаюсь, чтобы тебя не убить, Тони, — ровно выговорил Стив, сжимая ладони на коленях. — Я очень стараюсь, но, если с Баки произойдет что-то непоправимое… снова произойдет, я за себя не ручаюсь. И честно предупреждаю об этом всех присутствующих. Тони сжал переносицу и устало вздохнул. — Хорошо. Я вызову ребят с носилками. Перевезем Барнса на медэтаж, там и поговорим. Он быстро сказал что-то в телефон и поднялся. — Пойду настрою сканеры. Мне… мне жаль, Кэп. Стив сжал руки в кулаки и ничего не ответил, глядя на бледное лицо Баки. На медицинском этаже было тихо — шесть утра не самое напряженное время. Баки лежал на койке в просторной палате бледный и строгий, спокойный. Таким Стив не видел его никогда и надеялся не увидеть еще лет сто. Оливия (доктор Ларингейм настаивала на обращении по имени) еще раз все проверила и запустила сканер. Тонкая полупрозрачная пленка виртуального монитора отобразила проекцию тела Баки, окрашенную разными цветами, значения которых Стив не знал. — Особых повреждений нет, — перевел Джарвис слова Оливии. — Ни кровоизлияний, ни гематом, ни переломов. Мозговая деятельность замедлена, как и дыхание, но это действие коктейля седативных препаратов. Если я правильно понимаю механизм, вскоре повышенный метаболизм мистера Барнса справится с лекарствами, и он придет в себя. Нужно время. — Спасибо, — коротко ответил Стив, продолжая смотреть только на Баки. — Я останусь здесь. — Я попрошу, чтобы тут установили еще одну кровать. — Не стоит. Я все равно не засну. Оливия успокаивающе коснулась его плеча и вышла, опустив жалюзи на прозрачной стене палаты и на двери. Стив тяжело опустился на стул у кровати Баки и взял его за руку. Он готов был сидеть так столько, сколько понадобится. — Кэп, — стоило доктору покинуть палату, как на ее пороге появился Тони. — На два слова. — Говори, — не поворачивая головы, отозвался Стив. — Выйдем. — Я с места не сдвинусь, пока он не очнется. — Да ему слоновью дозу вкатили, он может до вечера проспать. — Значит, буду сидеть до вечера. Что ты хотел? — Упрямец, — Тони зашел в палату, взял второй стул и оседлал его, развернув спинкой к груди. — В руку Барнса, в сам разъем, была встроена небольшая программка-вирус. Она предназначена для одной единственной цели: запроса свой-чужой. Если на запрос через долю миллисекунды не поступает правильный ответ, на электроды, встроенные в мозг, подается электрический импульс, стирающий память. — Как Чарльз и предполагал. — Вы выяснили, сколько памяти осталось? — Да. Баки помнит… помнил все до сорок третьего, когда он попался Золе. Я тогда освободил его в последний момент, он почти умер. И вот снова. Теперь по моей вине. — Стив… — Старк, я доверил тебе самое… все, что у меня оставалось. — Мне… — Нет. Тебе не жаль, а если бы и было, мне до этого нет никакого дела. Как тебе нет дела до Баки. Для тебя он всего лишь забавный механизм, киборг, работающий на непонятном горючем, а для меня… В твоих интересах, чтобы с ним не случилось ничего непоправимого. — Господи, Роджерс… — Стив? — Баки выдохнул имя едва слышно, но Стив тут же склонился к нему, сжал в руках живую ладонь и улыбнулся. Тони смотрел на него и понимал, что никогда по-настоящему не знал Стива Роджерса, потому что не видел его таким. И лучше бы не видел. Он вышел из палаты, потому что смотреть, как минуту назад пустой, выжженный дотла Стив наполняется вдруг нежностью, как светом, целует руки человеку, который меньше всего для этого подходит и выглядит при этом настолько молодым и счастливым, что впору забыть, что это тот самый Кэп, который во время операций больше напоминает совершенного боевого робота, а не человека. — Бак? Что болит? — Стив наклонился совсем низко, чтобы слышать, и на мгновение коснулся приоткрытых губ Баки. — Воображение, — ответил тот. — Что произошло? — Я упал в пропасть. Сорвался и упал. Падал и падал. Так страшно. Пытаешься спиной нащупать какую-то опору, руками за что-то ухватиться, а вокруг лишь холодный плотный воздух, который ничерта не держит. А потом удар и боль. Я никогда не испытывал столько боли. Я, кажется, обмочился даже. И сознание потерял. А потом меня волокли по снегу. В теле не было, наверное, ни одной целой кости. Я был как неполный мешок с кукурузой. Чувствовал, как обломки костей цепляют друг друга, рвут мышцы. Хотел умереть и не мог. Стив крепче сжал его ладонь и ощутил, как к горлу подкатывает ком. Он хотел сказать, как ему жаль, и не мог выдавить ни слова. Баки пошевелился, чуть заторможено повернул голову и посмотрел на него. — Что такое, мелкий? Опять груз вины за целый мир? Иди сюда. Я сейчас, конечно, не в том состоянии, чтобы предложить тебе развлечься, но полежать рядом смогу. Забирайся. — Это медблок Башни. — Да срать я хотел, что это. Хоть застенки ГИДРЫ. Ты — моя собственность. Я тебе клеймо выжгу, как племенному быку. Мы с тобой в одной постели спали, когда на Манхэттене небоскребов было — раз-два и обчелся. Стив устроился рядом и обнял Баки одной рукой. — Где мы живем? — неожиданно спросил тот. — Ну, когда не спасаем мир и не предоставляем Старку свои великолепные тела для живодерских экспериментов? — В Бруклине. На 21-й авеню. — Хорошее место, почти на берегу. Давай вернемся домой? Мне тут не нравится. Все на виду, жратва никуда не годится, на меня смотрят так, будто боятся и с удовольствием посадили бы в клетку. — А если с тобой что-то случится? — А что, тут все приспособлено для лечения суперсолдат? Скажи, хоть кто-нибудь в этом гребаном будущем знает, как лечить твой насморк? — У меня не бывает ни насморка, ни астмы, ни венерических заболеваний. — Последнее особенно ценно, — Баки улыбнулся и провел металлической ладонью по его щеке. — Черт. Все время забываю об этой штуке. Кажется, я теперь знаю, откуда она взялась. При падении руку оторвало совсем, я видел желтую кость и кровь на снегу. Много крови. Я не знал, что у меня столько есть. — Бак… мне так жаль. — И мне. Постой. Ты что, думаешь, в этом есть твоя вина? Ты смотришь как тогда, когда разбил любимую вазу миссис Роджерс, Стив. — Я не удержал тебя. Я даже не искал. Просто поверил, что ты мертв. — Стив. Любой бы поверил. Ни один нормальный человек не выжил бы. И я сам оттуда упал, если помнишь. И за Золой с тобой сам пошел. Ты что сейчас делаешь? Пытаешься отнять у меня свободу выбора? Взвалить все на себя? Ты хоть немного уважаешь меня? Стив грустно улыбнулся и провел по щеке Баки ладонью. — Пегги тоже тогда так сказала. Что ты выбрал сам, и я должен… — Эта сучка просто мечтала запрыгнуть на твой член. Я ей мешал, как кость в горле. Постой-ка, — Баки ухмыльнулся уголком губ, — да она ведь и запрыгнула. Помню, вернулся мой малыш Стиви на два часа позже, чем совещание закончилось. Глаза безумные, за милю шанелью несет, и спать завалился, как подкошенный. Ну, думаю, заездила его королева Виктория, чтоб ее, Картер. — Бак. — Господи, ты краснеешь, — Баки улыбнулся уже по-настоящему. — Одно радует. Картер — старая развалина, если вообще жива еще, а мы с тобой из постели не вылезали почти сутки. Ну, с перерывом на кошмары и душещипательные разговоры. Вот это старость, я понимаю. И хочу домой. Надеюсь, там кровать попрочнее. И прослушку мы с тобой убрали, верно? — Верно. — Ай да я, ай да молодец. — Молодец, — не стал спорить Стив. — Встать сможешь? — Смогу, конечно, транквилизаторы почти разложились, а так я здоров, как бык. Только воображение еще побаливает. — У меня тоже. — Больше ничего тебе не расскажу, мелкий. Что было, то прошло, — Баки попытался встать, но Стив его удержал и, пристально глядя в глаза, попросил: — Не закрывайся от меня, ладно? Я весь твой, и хочу, чтобы ты тоже был моим до конца. Баки притянул его за шею и поцеловал. — Я отдал тебе все, что у меня есть хорошего. А в моей грязи не ковыряйся, не нужно. Мне бы самому как-то это пережить. Я смогу. Я, наверное, уже это сделал — выжил, нашел тебя, добился взаимности. — Ты сможешь, ты уже смог, но ты не обязан быть один, понимаешь? У тебя есть я. — Я помню. Просто есть некоторые вещи, о которых не говорят тем, кого любят, особенно, если это взаимно. Кстати, я вспомнил, откуда у тебя такая шикарная задница, — Баки не скрывал, что хочет сменить тему, и Стив ему это позволил. — Ты чуть себя не угробил, Роджерс, а теперь лежишь тут со скорбью всего еврейского народа на лице и ханжески требуешь подробностей превращения меня в чудовище. А сам-то ты мне много про Эрскина и Старка рассказал? Или, скажешь, это была увеселительная прогулка? Для тощего астматика, готового загнуться от простуды четыре раза в год? Ты чуть не отнял у меня себя, даже не спросив, и при этом считаешь, что… — Ты всегда мастерски валил с больной головы на здоровую, — улыбнулся Стив. Баки ухмыльнулся в ответ и спросил: — Ты вообще спал? — Нет. — И не ел. — Угу. — Мы трахнулись — сколько? Раз двадцать? Потом я хлопнулся в обморок, как девица при виде члена, а ты… — Вижу, тебе лучше. — Мне охуитительски… — Баки замер, будто что-то вспомнив, и расплылся в широкой улыбке, — нет, это слово оставим для особых случаев. Здесь оно не подходит. Хоть ты рядом, но мы оба одеты и… — Тогда было охренетительски, — поправил Стив, тоже улыбаясь. — Если я верно понимаю нюансы, это разная степень превосходной степени прилагательного «хорошо». Баки присвистнул. — Молодец, Роджерс, мисс Уолдсон бы тобой гордилась. — При ней я бы никогда не решился произнести «хорошо» в настолько превосходной степени. — Как говорила миссис Роджерс, «Джеймс Бьюкенен Барнс, вы дурно влияете на моего мальчика». — Иногда слишком хорошо. — Не здесь же, — Баки комично поднял брови и облизал губы. — Поехали? У нас тут много вещей? — Только твое оружие. — О! Вот что я хотел бы увидеть почти так же сильно, как тебя без одежды. Свои игрушки. — Пойдем, покажу. — И то, и другое? — Игрушки здесь, остальное — дома. — Идет. Рота, подъем! Да здравствует Капитан Америка! Да, это я тоже вспомнил. Ну надо же. Я заполучил самого крутого парня в мире, я везунчик. — Самый крутой достался мне. Увидишь свои игрушки — поймешь. Стив встал сам и помог подняться Баки. Тот сносно держался на ногах, но все-таки с координацией движений у него было не очень. Стоило им дойти до двери, как на пороге снова появился Тони. — Эй, я, конечно, все понимаю, но сбегать, едва очухавшись от перенесенного криза… — Мы едем домой, — сказал Стив, перехватив Баки удобнее. — Роджерс, это… — Глупо и безответственно, — подсказал Баки, ухмыляясь. — Все, как я люблю. А вот выставлять свои привязанности напоказ — нет. — Стив, — Тони устало потер лицо, но проход не освободил, — если твой рободружок загнется, ты придешь бить мне морду и будешь, в принципе, прав, но проблема в том, что мне мое лицо дорого как память о лучших временах, когда я еще не связался с толпой ненормальных, называющих себя Мстителями. — Говард тоже красиво заливал, — поделился Баки. — Сделал из Стива красавчика, за что мы оба, конечно, благодарны, но риск для жизни рядом с такими сумасшедшими учеными, как Старки, всегда превышает допустимый уровень. Предпочту отлежаться дома, там на меня не будут глазеть и тыкать всякими разными штуковинами, как палкой, чтобы убедиться, что я еще не сдох. — Когда ты молча прожигал меня взглядом, было лучше, — ответил Тони. — Понятия не имел, что ты знаешь столько слов. — И это я еще только культурные использую, — растянул губы в фальшивой улыбке Баки. — Понимаешь, тут Стив, у него душа нежная, не принимает грязи, но для тебя я найду пару словечек, подходящих таких. Крепких. — Бак. — Ладно, мелкий, давай выбираться. Старк, ты отойдешь или тебя подвинуть? Тони молча освободил дверной проем, сказав Стиву в спину: — Я знаю, как работает рука Барнса. Порылся в архивах отца и понял, что к чему. — Рад за тебя, — отозвался Баки, которого Стив почти тащил к лифту. — Папа бы тобой гордился. — Энергия Тессеракта, — сделал контрольный выстрел Тони. — Лучшая технология ГИДРЫ. — Это такая синяя хрень? — Баки неловко развернулся, едва устояв на ногах. Стив его подхватил. — Стив, ты помнишь те пули, от которых люди просто исчезали? Дум-Думу очень нравились. В Аззано такого добра навалом было. — Я буду ждать в конференц-зале жилого этажа через час, — сказал Тони. — Приведите себя в порядок, позавтракайте и приходите. Будем разбираться, — никаких экспериментов, — Тони примирительно поднял ладони, увидев выражение лица Стива. — Забиться в свою бруклинскую нору вы всегда успеете. С этими словами он ушел, но Стив видел, чего ему стоило не сутулиться, не опускать плечи. Тони Старк не любил ошибаться, а ошибаться фатально он любил еще меньше.