Константа Роджерса (Т8-25, Мужская дружба, etc)

В гараже Баки только спросил, не относится ли Большой Бу к семейству танков, и, получив ответ, что нет, забрался на пассажирское сидение. Ехали молча — Баки рассматривал сильно изменившийся город, а Стив пытался отогнать смутное чувство тревоги. Ему вспоминались слова Баки: «…вдруг у меня есть причины не делать этого, но я о них забыл? И тебе не рассказал», и он думал, сколько же между ними этого несказанного. Стив любил Баки. Тогда, в юности, как друга, нет, больше — как брата, которого у него никогда не было; сейчас — так, как вообще можно любить, и братская, человеческая составляющая этого чувства никуда не делась. Несмотря на легкость, с которой Баки сходился с людьми, на самом деле хорошо его знали немногие. Его считали шумным, болтливым, недалеким даже, но никто и понятия не имел, что в по-настоящему сложные, почти страшные моменты это все слетало с него, как шелуха. Стив знал Баки так долго и хорошо, что ему с ним было легко. Он видел его грани — когда тот рисуется, стараясь казаться веселым и легким на подъем, когда специально старается казаться глупее, чем есть, а когда — просто, искренне валяет дурака. Стив именно поэтому никогда не верил ужимкам Старка, не принимал их за чистую монету и не относился всерьез к белоснежным улыбкам, не доходившим до глаз, напускной веселости и сарказму, потому что видел, как Баки за такой маскировкой прячет себя настоящего. Он мог часами нести чушь, чтобы окружающие не замечали его усталости и страха. Так было в голодные времена юности, когда они оба работали почти круглыми сутками. Баки тогда еле дышал от усталости и напряжения, но все равно, стоило поблизости оказаться кому-то третьему, как он включал режим «у меня все ОК», только чтобы избежать пристальных взглядов. После плена Баки подолгу смотрел в одну точку, как сейчас смотрел в окно на огромные экраны и рекламные щиты, но стоило кому-то из ребят спросить: «Как дела, Бак?» как тот тут же начинал что-то рассказывать и зубоскалить, словно отгораживаясь пестрой ширмой ото всех. Первое время он включил в этот список и Стива, на все расспросы отвечая «все хорошо, мелкий», а потом часами сидел в карауле, почти не шевелясь. И тогда начинал говорить Стив. Сейчас страшно было именно оттого, что Баки снова встанет на старые рельсы, загудит весело и беззаботно, и будет отстукивать одно и то же «все хорошо, все отлично». Стив не стал лезть к нему в Башне, потому что это было бесполезно. Баки чувствовал, что за ними все время наблюдают, и все уговоры и расспросы наткнулись бы на стену из того же «все ОК». Баки был настоящим только в их комнате и сразу после приступа. Ему было страшно. Страшно узнать о себе что-нибудь ужасное, страшно ничего не вспомнить, сделать глупость, облажаться. В Башне он был на чужой территории, на минном поле, и вел себя соответственно. Баки, помнивший себя полностью, не утруждался маскарадом, защищаясь по-другому — он просто никого к себе не подпускал. Рубил на корню все попытки приблизиться одним лишь взглядом. И это было еще одной причиной в длинном списке, почему Стив не любил Башню — Баки в ней переходил в режим глухой обороны. Чуть-чуть приоткрылся он только в утро их небольшого каминг-аута, да и то Стив не мог поручиться, что в этом он не пошел навстречу его желаниям. — Как ты на самом деле?— спросил Стив, как когда-то спрашивал в караулах, устав рассказывать очередную ничего не значащую историю о тетушке Анне, разводившей кур в Висконсине. Баки, не поворачивая головы, ответил: — Хреново, но могло быть хуже. Шесть из десяти, если десять — падение в пропасть. — Голова болит? — Ноет правый висок. Пришельцы правда существуют? — Правда. Не меняй тему. Поговори со мной. — О чем? О том, что я гребаная бомба в центре Нью-Йорка, да еще и без памяти? — Не думаю, что те, кто создавал твою руку, допустили бы, чтобы… она сломалась вот так запросто. — Я тоже так не думаю. Что не значит, что шансов нет совсем. В ГИДРЕ тоже люди работали. Нелюди, вернее, но это не значит, что они не ошибались. Стив молчал, обдумывая положение. Забрать Баки домой было плохим решением, но в Башне они оба были, как в клетке с видеонаблюдением, и душевное равновесие Баки волновало его не меньше, чем физическое. Оливия сказала, что приступы будут повторяться, возможно, станут легче, и дала седативы. «Это просто сильная боль, капитан Роджерс, — сказала она, — как мигрень. Опасности для здоровья нет, если сержант сам себе не навредит». Стив надеялся, что сможет удержать Баки в следующий раз. Что тому не придется снова приходить в себя в медблоке. Баки мог вспомнить все, что угодно, очнуться кем угодно, потому что он никогда, никому, даже Стиву не рассказывал, как из него сделали Зимнего Солдата, и через что для этого пришлось пройти. Стив не хотел, чтобы Баки заперли в палате для буйнопомешанных или кололи седативами, как дикое животное. Они справятся сами, как всегда справлялись. — Мы справимся, — сказал он вслух. — Мы всегда справлялись, и сейчас справимся. — Думаешь, нужно заменить эту синюю непонятную субстанцию в руке на другую не менее непонятную субстанцию от Старка? Стив как раз остановился на перекрестке и дотронулся до плеча Баки. — Думаю, нам нужно хорошо попросить Наташу порыться в архивах ГИДРЫ и поискать файлы о тебе. Может, там есть… — Инструкция, — закончил за него Баки. — Робот Баки мейд ин ГИДРА. Регламент технического обслуживания и руководство по технической эксплуатации. Могу сказать, как эта книжка выглядит. Красная такая, со звездой на обложке. — Ты вспомнил что-то еще? — обеспокоенно спросил Стив, трогаясь с места. — Да. Был короткий приступ. Я задремал, пока ты ходил к доктору Ларингейм. Красивая, кстати, женщина. Я бы приударил, если бы не был влюблен в тебя, как Квазимодо в Эсмеральду. — Ну и сравнения. Почему ты не сказал? — Чтобы ты меня в медотсек поволок? Кстати, когда-то мне нравился Гюго. В школе. Когда не надо было вкалывать по двадцать часов в сутки, чтобы выжить. Сейчас как-то получше с выживанием, верно? — Верно. Так что за красная книжка? — Не знаю, — Баки подышал на стекло и написал на нем что-то, но быстро стер ладонью. — А если без «я не знаю». — Тогда в ней что-то похожее на заклинание. Кто-то читает его и — бах. Никаких лишних сомнений «могу ли я», «хочу ли я». — Триггеры, — коротко сказал Стив. — Слова на русском, переводившие тебя в режим Зимнего Солдата. — Слова, — горько сказал Баки. — За этими словами целая жизнь, Стив. Каждое выдирало кусок души с корнем, оставляя пульсирующую красную дыру. А из нее хлестали ярость и ощущение собственного могущества. Я — супер-оружие супер-державы. Lenin, partija, komsomol. Я — острие клинка, занесенного над горлом… и прочий бред. Господи, что творится у меня в голове. Надо поспать, иначе я свихнусь. — Я так понял, приступы во сне случаются? Может, вернемся? — Да ни за что. Доктор же сказала, что мои мозги выдержат. Ни кровоизлияний, ничего, просто боль. Подумаешь — голова болит. Будто со мной хуже не случалось. — В том-то и дело, что случалось. И я хочу это прекратить. Сколько можно страдать, Баки? Не пора ли начинать жить? — Я пытаюсь. Поэтому мы едем домой. В Башне я чувствую себя как в зоопарке. «Ой, какой медвежонок. Мам, а если я его поглажу, он укусит?» Стив промолчал. Он и сам там себя чувствовал немногим лучше. Припарковавшись, Стив открыл багажник и вытащил из него большую тяжелую сумку с оружием и маленькую — с одеждой. Баки рассматривал мотоцикл, стоявший на соседнем месте со смесью восхищения и неверия. — Это он, да? Это наш? — Да. Один из двух, второй в Башне остался. — Какую красоту научились делать. — Идем, он никуда не денется. Надо поспать, завтра прокатимся. Баки привычно перехватил у Стива тяжелую сумку, будто тот до сих пор был хилым заморышем, и пошел за ним, постоянно оглядываясь на мотоцикл. Квартира явно давала понять, что сборы были поспешными: на диване в гостиной валялась домашняя одежда Баки, кровать в спальне была перепахана вдоль и поперек, на столе стояли чашки с присохшим к стенкам чаем, а во второй спальне, переведенной в разряд оружейной, открытый шкаф светил полупустыми полками. — Уютно, — слабо улыбнулся Баки. — Я когда-то спал отдельно? — Да, первое время. Сделай чай, я перестелю постель. — Что мы на ней делали? — Опаздывали, — улыбнулся Стив. — Никогда не мог тебе отказать. Ни в чем. Вот и сейчас мы тут, вместо того, чтобы… — Мы дома, а не в террариуме, и это главное. Баки кинул сумку в углу «оружейной» и подошел совсем близко. — Ты рад, что все так? Нет, не то, — он стоял рядом, но не прикасался, — ты счастлив? Тебе хорошо со мной? С вот таким. — С каким? — Стив погладил его по щеке и вопросительно посмотрел в глаза. — С таким, без парадных красочных перьев. Отчего-то мне кажется, что за годы в ГИДРЕ я поистерся, посерел и стал тусклым, как затертый пятицентовик, который слишком долго был в обращении. — Я никогда не обращал внимания на твою показушность, Баки. Я люблю тебя настоящего. — Ты меня настоящего не знаешь, — Баки отошел на несколько шагов, чтобы видеть Стива полностью. — И я надеюсь, что это так и останется. Я постараюсь быть лучше, чем есть. Для тебя. Он ушел на кухню, чтобы через минуту спросить: — Ни плиты, ни чайника, что я должен тут сделать, мелкий? Стив сжал переносицу и пошел к нему. — Меняемся, ты застелишь постель, белье в шкафу на самой верхней полке, а я сделаю чай и бутерброды. — Меняемся — это хорошо, — привычно натянул маску Баки, но она тут же сползла с него: — Я тебя люблю. Я помню, как мне сказали, что тебя нет. Лучше бы я умер. Я готов был умирать сотни раз, но зная, что ты жив. Они мне газету показали. Я тогда… не делай так больше. Не раньше меня. Не раньше, чем убедишься, что я мертв и не воскресну, а лучше для верности отруби мне голову. Я больше не хочу жить в мире, где нет тебя. Что угодно, только не это. Стив сгреб его, прижал к себе и долго не мог отпустить, заново переживая его смерть там, в ущелье. — Хорошо, — наконец, смог выдохнуть он. — Обещаю. Снова. — Значит, я уже об этом просил. Не так уж много и поменялось, значит. — Для меня вообще ничего не изменилось, Бак. Баки отодвинулся и долго, пристально смотрел ему в глаза. — Мне очень повезло в жизни. Повезло, несмотря ни на что. Я хочу, чтобы ты помнил, что я счастливчик. Ты делаешь меня таким. Какую бы грязь я ни жрал, ты все равно отчего-то… любишь меня, — с удивлением произнес он. — Да. — Делай чай, я пойду, пока на меня опять не нашло. За что точно могу быть благодарен красным и ГИДРЕ, так это за то, что научили вовремя затыкаться. Полезный навык. — Баки… — Пьем чай и заваливаемся в постель, мелкий. Все потом, голова раскалывается, в глаза будто песка насыпали. И мне отчего-то кажется, что стоит задремать, мне на голову опять выльется бочка дерьма. Давай не оттягивать неизбежное. Когда Стив заглянул в спальню, Баки уже спал, натянув на голову простыню и свернувшись в тугой клубок на самом краю широкой кровати. Эта поза была так похожа на ту, которую принимал он сам, когда его когда-то в юности пинали ногами, что сердце в который раз болезненно сжалось. Баки, которого он знал в этом веке, поначалу спал на спине, вытянув руки по швам, а когда они стали спать вместе — тесно прижимаясь, оплетая Стива собой, будто боялся потерять. Заснуть с ним, а проснуться где-то еще. Стив разделся, по привычке аккуратно складывая одежду, и обнял Баки со спины, устраиваясь рядом. Тот тут же перевернулся, навалился сверху, вжался в Стива, горячий и тяжелый, уткнулся губами в шею и задышал тихо-тихо, нечеловечески редко, будто привык подолгу обходиться без воздуха. Стив позволил себе скользнуть в сон, усталость навалилась разом, и ее тяжесть не была такой приятной, как тяжесть тела Баки рядом. Под веками поплыли разноцветные круги, и Стив провалился сразу глубоко, в блаженную темноту без сновидений и чувств, будто умер ненадолго. Чтобы проснуться от того, что правый бок начал замерзать, а в кровати стало пусто. Оглядевшись, он обнаружил, что уже почти ночь, значит, он проспал не меньше восьми часов, что само по себе было много, а если учесть, что он не заметил, как ушел Баки, то вообще выходило за рамки нормы. Поднявшись, Стив быстро натянул штаны и футболку, обошел квартиру. Баки не было нигде, даже в шкафу (туда он заглянул в последнюю очередь). Впрыгнув в кроссовки и набросив куртку, он взял ключи от квартиры, но замер на самом пороге, вспоминая. Баки-солдат мог пойти куда угодно, но вот Баки из его детства совершенно точно выбрал бы одно-единственное место. И начать нужно было именно оттуда. Положив ключи на место, Стив открыл дверь, ведущую к черному ходу и вышел на пожарную лестницу. Он редко бывал здесь, но все-таки следил за тем, чтобы задняя дверь хорошо открывалась на случай непредусмотренного тактического отступления — военные привычки было не вытравить ничем, да он и не пытался. Тихо поднявшись на самый верхний этаж, Стив подтянулся на руках и оказался на крыше. Чуть поодаль он заметил красный тлеющий кончик сигареты и ощутил запах дыма. Баки был там. Стив опустился рядом с ним, плечом к плечу, и молча посмотрел на засыпающий город. Баки тоже не спешил нарушать условную тишину, лишь прикурил новую сигарету от той, что дотлела почти до фильтра. — Помнишь тетю Мэри? — спросил Стив. — Ту, у которой было три кота. Толстые такие? Баки тихо хмыкнул и ничего не ответил, да Стиву это и не было нужно. Точно так же он находил Баки во время караулов и говорил, говорил, пока тот не начинал отвечать, не выбирался из тьмы, в которой бродил, глядя невидящими глазами прямо перед собой. — Одного звали Рокфеллер, и он был толще всех котов, которых я видел после. А ведь сейчас для котов есть специальный корм, который… — Поцелуй меня. Стив оборвал себя на полуслове и коснулся горьких от дыма губ. Баки ответил сразу — жадно, будто боялся, что его оттолкнут. — Я хотел этого каждый раз, как ты заводил бесконечные истории про тетушек и дядюшек. Смотрел на твои губы и думал — что, если сказать? Попросить? И каждый раз трусил, боялся потерять то, что есть. У тебя была Картер, а у меня был только ты — друг, которого просить о таком было неправильно. И хоть мне не нравилась твоя королева Виктория, объективно она была великолепна. Я просто… не хотел делиться тобой. Ни с кем. Пару раз я чуть не сказал это вслух, но потом вспоминал, каким пьяно-счастливым ты от нее возвращался, и… не смог и рта открыть. И Картер тут ни при чем, дело было в тебе. — Я не знал, что есть путь короче. К тому, чтобы расшевелить тебя, — улыбнулся Стив в волосы Баки. — Думал, что знаю тебя, а оказалось — ничуть. — Ты просто был чистым, правильным, тебе и в голову не могло прийти, что я… — Просто я дурак и слепец, Баки. — Просто я грязнее, чем ты мог предположить. Теперь я точно это знаю. Но не могу, не хочу отказываться от тебя. — Я тебя никуда не отпущу, что бы ты о себе ни вспомнил. Ты мой. Любой. Весь. Расскажи мне, Бак. Не держи это в себе. — Я не настолько сошел с ума, чтобы валить это на тебя. Это просто случилось, это уже закончилось. Я выжил. Я здесь, у меня есть ты. У меня есть мотоцикл, куча оружия и ты. Чего можно еще желать? — Забыть? — О таком нужно помнить, чтобы ценить каждый глоток неотравленной воды, каждую порцию вкусной еды, сон, воздух, жизнь. Я не хочу забывать, во что мне обошлись свобода и долголетие. — Не отталкивай меня. — Никогда, — Баки обнял его крепче. — Я плакал. Поначалу, во сне. Мне снилось, что мы купаемся в океане. Ты тонкий, как тростник, а вода голубая-голубая, как твои глаза. Я плыву за тобой, а ты тонешь, тонешь, и мне не дотянуться. Тогда они стали замораживать меня. Я перестал видеть сны. Но все равно, когда долго был вне своего хрустального гроба, вспоминал. Урывками. Всегда только тебя. Я остался — условно — человеком, потому что вспоминал, что ты считал меня таковым. У оружия не бывает привязанностей, а у меня была. Значит, я не совсем… не до конца, понимаешь? — Да. Прости меня, Бак. — Прекрати. Я везунчик, верно? Я чертов счастливчик, потому что выбрался из этого дерьма и сумел наскрести в себе сил, смелости и человечности для того, чтобы найти тебя. Измазал тебя своим… собой. Наверное, я не прав и так не честно, эгоистично, но я не могу, физически не могу быть отдельно. — Ты правильно поступил. Если бы я только мог сделать так, чтобы тебе не пришлось… — Не бери в голову, — преувеличенно бодро перебил его Баки. — Идем, ты замерзнешь, не лето все-таки. — Мне сейчас проблематично замерзнуть, но ты прав. Идем. — Кто-то обещал чай с бутербродами. — Кто-то уснул раньше. Баки спрыгнул на лестницу совершенно бесшумно, что при его весе было за гранью человеческих возможностей и обернулся. — Научишь меня пользоваться всей той техникой будущего, чтобы я не умер с голода и не заставлял тебя постоянно стоять у плиты? — Вокруг полно ресторанов, Бак. Надо научить тебя пользоваться кредиткой. — Это такие деньги? — Да. Виртуальные. Баки тихо фыркнул и начал спускаться. — Скоро секс виртуальный выдумают. — Наверняка уже выдумали, но я привык по старинке. — Хорошая мысль, — Баки почти удалось улыбнуться, и он толкнул дверь, придержав ее для Стива. — Приступы становятся легче. Такое впечатление, что чем меньше пустого места остается в голове, тем меньше боли. — И… до какого времени? — Руку мне уже приделали. Думаю, середина пятидесятых. Меня вывернуло, так что в ванную не ходи, пока я там не уберу. И, кстати, тебе Старк жизнью обязан. Я пятерых техников придушил, очень не люблю, когда меня трогают после обнуления. Стив снова его обнял. Что можно было тут сказать? Они ужинали (или завтракали?), когда зазвонил телефон. Стив взглянул на свой, а потом с удивлением произнес: — Это, кажется, у тебя. Баки пошел на звук и достал тонкий сэндвич из пластика, напичканный электроникой, откуда-то из-под кровати. — Номер не определен. — Не отвечай. — Я понятия не имею, как, даже если бы и хотел, — Баки отложил телефон и снова принялся за бутерброд. — Эти штуки отслеживаются? — спросил он после короткой паузы. — Ну, как радиоточки какие-нибудь. — Да. — Я достаточно извалялся в дерьме, чтобы навлечь на тебя неприятности? Имею в виду, может ли кто-нибудь, кто знает, что эта штука у меня, определить, где я нахожусь, прийти сюда и устроить разборки? — Может. — Но? Есть же «но», по глазам вижу. — Но мы живем тут довольно долго и особо не скрываемся, так что эти непонятные «они» могли прийти, и не раз. Баки молчал, постукивая пальцами по столешнице, и минут через пять ответил: — Без воспоминаний чувствую себя голым. Еще вчера, после первой порции, нормально было. Я понятия не имел, на кого работал, казалось, что все осталось в прошлом, но вот сегодня я понимаю, чем рискую. Тобой. Я готов рисковать кем угодно и чем угодно, кроме тебя. — Я не беззащитен, Бак. — Знаю. А потому я собираюсь проспать ближайшие дни, раз уж это так работает. Если во сне я вспоминаю. Мне лучше уехать. На какую-нибудь ферму, в лес, в глушь. Минимизировать ущерб. Они никогда не считали сопутствующие миссии смерти и разрушения чем-то важным и учили этому меня. Тебя никто такому не учил, да и не мог бы ты научиться, а потому… — Висконсин, — после минутного размышления решил Стив. — Я там унаследовал ферму тети Анны. Хотел продать, но… Я еду с тобой. — Стив. — Я тоже не собираюсь тобой рисковать. Баки посмотрел куда-то сквозь него, быстро обдумывая что-то, а потом сказал: — Тогда выезжаем прямо сейчас. Надеюсь, ты выспался, потому что первому вести тебе. По крайней мере, пока не выберемся из города, при таком количестве машин на улицах я не справлюсь. — Хорошо. Я сообщу в Башню. Упакуй вещи и свою страшную сумку. Лишнего не бери, сейчас в любой глуши можно купить все. От гвоздя до внедорожника. Они собрались за полчаса и вышли в прохладную весеннюю ночь, загрузили в машину два рюкзака и тяжело брякнувшую «страшную сумку», Баки погладил блестящий бок мотоцикла, будто извиняясь, забрался на заднее сидение и надвинул кепку на глаза. — Я подремлю, может, еще что-то вспомню. Буду кричать — не буди. — Бак. — Стив, я хочу вспомнить. Первые четыре часа за рулем ты. Глядишь, к утру доберемся. И… спасибо. Не знаю, стою ли я этого всего, но я рад, что не один. — Стоишь, — скорее, сам себе сказал Стив. — Еще как стоишь.