Приказано умереть

      В КТЦ Женя пришла в хорошем расположении духа. Погода была самая что ни на есть отличная: ярко светило солнце, одаривая горожан своим теплом. И казалось, что ничего плохого не может произойти в такой погожий день. Улыбка, которая появилась на лице Мурашовой при пробуждении, так и не сходила с ее лица до прибытия в контртеррористический центр, где уже были Физик и Бизон; как обычно сидела в своем кресле Багира, о чем-то перепираясь в Приговым. Жевал пирожок Тарасов, а Мыцик что-то, обреченно выделяя каждую букву в слове, доказывал ему, на что Боря только и сказал ему: «Вот ты, Физик, — физик, вот и физичь себе вдоволь», — и, доев пирожок, вытер руки и отошел от Сергея во избежание новых лекций. Поприветствовал Мурашову. Вот только Кота не было видно. И ребята тоже лишь развели руками, когда Евгения спросила, где он.       Батя ходил какой-то озабоченный, ни с кем особо не пересекался, даже с Ритой говорил сухо, по делу. Создавалось ощущение, что Булатов словно о чем-то думал, обдумывал, о чем-то неприятном и гложущем контрадмирала. Время шло, а Ионов так и не появлялся. О каком-то задании ребята ничего не слышали и поэтому были немало удивлены, не обнаружив Васи. Телефон тоже молчал. И как раз в тот момент, когда Женя положила трубку, услышав: «Абонент вне зоны действия сети…» — к ним подошел Булатов.       — Бать, а ты не знаешь, где Кот?       — Кот… — задумчиво произнес Иван и провел ладонью по волосам. В этих простых жестах Мура уловила что-то плохое, и в эти напряженные секунды воздух словно потяжелел и кусками металла падал на плечи Жени. Физик и наконец наевшийся Бизон тоже подошли к Бате и Муре. Физик словно прочитал в глазах Булатова те слова, которые он хотел сказать. Подошел к Евгении со спины. Положил ладони на ее плечи, сжав ткань ее одежды, — трагически погиб на боевом задании…       Мура негромко вскрикнула. Молила о том, чтобы Батя ошибся, чтобы она оглохла, чтобы не слышать этих слов. Теперь хотелось вернуть те секунды, когда Булатов молчал. Хотелось снова и снова возвращаться туда. Земля ушла из-под ног. Перед глазами всё расплывалось во что-то безобразное, бесформенное, бесцветное. Солнце, только недавно ярко светившее за окном, погасло. Наступила ночь. Вечная ночь. И жизнь в этой ночи, где не видно ничего, где вокруг тьма и никогда не взойдет солнце, такое яркое, лучистое, готовое обогреть измученную душевными терзаниями девушку, угасло и больше никогда не взойдет.       Она не могла поверить, что тот, с кем она еще так недавно могла поговорить, коснуться его, поссориться с ним, теперь холодный труп, лежащий где-то на земле и истекающий кровью, что над ним могли надругаться бандиты, обезвреживать которых он и должен был. Женя представила его бездыханное тело; представила его последний глубокий вдох — сама тяжело вдохнула, чувствуя, что ей не хватает воздуха, что, даже вдыхая, воздух не прошел дальше, будто застряв в груди и став там чем-то неимоверно тяжелым и тянущим вниз, ребра сжимались и, казалось, вот-вот и сжали бы в своих крепких «объятиях» сердце, остановившееся в этот момент. Но мысль о том, что он больше никогда не пошутит, что всё закончилось, что он мертв, никак не хотела находить себе место в разуме Мурашовой, и она стеклянными глазами смотрела на Булатова, который стоял, потупив взгляд, будто чувствуя себя в чем-то виноватым, смотрел на нее.       Бизон закашлялся, громко, казалось, судорожно. В перерыве между кашлем удалось разобрать лишь обрывки фраз: «Умеешь ты аппетит испортить». Булатов молчал. Он знал, что так будет. Знал, что ребят эта новость выбьет из колеи. Знал, но ничего не мог поделать. Все они — большая семья, пусть и не по крови. Душой и телом они уже давно одно целое — боятся и переживают за друг друга, готовы прикрыть другого, даже не задумываясь, что это может стоить им самим жизни, ведь он или она будет жить, а своя жизнь со временем стала чем-то второстепенным.       И сейчас что-то внутри оборвалось, умерло вместе с ним. И каждый, стоя неподвижно, боялся пошевелиться, да и мало кто мог. Их парализовало враз. Все они знали, что такая у них работа, что потеря боевого товарища не что-то из ряда вон выходящее. Но что эта аксиома в сравнении с простыми человеческими чувствами? Столько раз они вытаскивали друг друга из разных передряг, спасали друг другу жизни. А сейчас — не смогли. И в душе каждого поселилась одна лишь мысль: я должен был быть рядом с ни, и каждый был уверен: будь я там — он был бы жив.       Физик еще крепче сжал плечи Муры, поддерживая и ее, чувствуя, что она уже еле стоит, и в то же время выпуская наружу все эмоции. Жене были неприятны столь крепкие его касания, но она их не замечала. Стояла неподвижно. Будто не было никого и ничего вокруг нее. Ничего больше не имело значения, а перед глазами сиял образ Васи — такого живого, лучезарного, который никогда не боялся смерти. А сейчас его нет. Есть лишь труп, который они когда-то называли Васей Ионовым, Котом. Казалось, что вместе с его смертью закончился и «Смерч», каким он был раньше. Всё. С этого момента «Смерч» умер, похоронен вместе с ним.       Серега помнил, как Кот помог ему, когда он сам был ранен. Так почему тогда, когда ему, Ваське, нужна была помощь он не был там, рядом с другом? Почему всё так, как не должно быть? И никому не верилось, что он — тот, кто так часто был на пороге смерти, кто отшучивался, говоря, что еще не все девять кошачьих жизней потратил. Вот они, эти жизни, и закончились, а никто из них не смог помешать костлявой старухе забрать его.       Багира подошла к Бате со спины. Никто не обратил на нее внимания, словно она слилась со стеной, мебелью. Физик всё также стоял, поддерживая Муру; Бизон стоял молча, опустив взгляд вниз. Булатов тоже молчал. Молчали все. И это молчание не могло не напрячь Кошкину. Легонько похлопав по плечу Ивана, задала вопрос, так и срывающийся с языка: «Что случилось?». А услышав ответ, вскрикнула, закрыв рот ладонями.       Мура же, снова услышав эти слова, будто вернулась сюда, в реальность, из горьких дум о том, почему именно он погиб, и воспоминаний о том, какими же, оказывается, дорогими были для нее были все минуты, проведенные с ним. Она и подумать не могла, что его не станет так рано, так быстро.       Багира осела на стоящий рядом стул, сжав крепко ладонь Булатова. Этот паренек, веселый, ехидный, он сразу вписался в их команду. И этот позывной «Кот», появившийся так спонтанно, прижился, что иногда забывалось даже настоящее имя. А теперь, пусть и не сразу, не через год или два, начнет забываться и позывной. Он останется лишь в сердцах и памяти тех, кто при крике: «Кот!» — будет надеяться, что это вовсе не пушистого тезку Ионова позвали, а его самого, того, кого они смогут увидеть лишь на фотографиях.       — Что с ним произошло?       Голос звучал тихо, глухо, но казался настолько громким в этой гробовой тишине, что Булатов немного вздрогнул и еще сильнее сжал ладонь Маргариты. А она сама терялась: как она могла пропустить гибель Кота? Что это за задание у него, что она не знает о нем? Что за новый уровень секретности? Но все эти вопросы она не могла не то что произнести, думать не могла. Лишь один вопрос занимал все ее мысли: «Что произошло? Почему он — тот, кто всегда так ловко избегал смерти, кого старуха с косой обходила стороной? Почему сейчас он — охладелый, окоченевший труп?». И лишь представив это, Багира зажмурилась, прогоняя этот образ, но он все не уходил, а рядом стоял живой Ионов. И хотелось, чтобы, открыв глаза, все вокруг смеялись, и Васька вместе с ними. И чтобы он лишь смеялся над этим, говоря, что не родился еще тот бандит, который бы его на встречу к Богу отправил.       — Взрыв. Тело… — в горле пересохло, сглотнул, — изуродовано, обгорело.       Мурашова осела на пол, не обращая внимания на ладони Физика на своих плечах. Прижалась к холодной стене. Положила голову на колени. Обхватила ее руками. Стянула с волос резинку. Русые волосы выпали из-за спины, закрывая ее лицо. Крепко сжала их, больно сжала, что казалось, отпусти она их — все волосы остались бы в ее ладонях. Но эта боль была такой мелочью, какой является капля дождя в сравнении с градом, ударившим по головам. Именно такой град, огромный, ледяной, сейчас стучал по голове Муры.       Внутри образовалась дыра. Большая, черная, вытягивающая душу дыра. В голове не укладывалось — «мертв». Мертв — это ведь значит, что он никогда не придет, не улыбнется. Она никогда его не увидит. Не увидит и его бездыханное тело. Нет, его тело не лежало истекающим кровью. Оно просто горело в огне. Мура зажмурилась, чтобы не закричать, представляя, как он, еще живой, горел заживо, как его кожу, волосы поглощал огонь, такой горячий и безжалостный. Как он, быть может, был еще в сознании, как кричал, задыхаясь от этой боли…       — А-а-а… — протянуло она глухо, низко, словно напрягая все голосовые связки, словно чувствуя на себе всю его боль.       Физик сел рядом, прижав ее к себе. Мурашова положила голову к нему на грудь. Зажмурилась. Зажмурилась сильно. Даже больно. Слезы наконец появились в сухих глазах. Слезы безысходности, слезы горя… Как больно они жгли кожу! Сергей молчал, не зная, что говорить. Успокойся? Как?! Всё пройдет? Да он сам в этом не верит! Время лечит? Ага, вот час пройдет, и побегут они радостные в кафешку. Сводило зубы от своей беспомощности, от того, что они действительно не могут ничего сделать, чтобы помочь Коту. Что никого из них не было рядом, когда он умирал. Когда его еще можно было спасти! Мыцик сжал кулаки.       — Надо терпеть… — сказал он сквозь зубы так мягко, как только мог. — Терпеть…