Приказано умереть

      Мура медленно шла по коридору. Неделя. Неделя, как не стало Ионова. Неделя, как пришел Змей. Змей — с одной стороны понятный и бесхитростный, а с другой — ужасно себялюбивый и корыстный. Вася не был таким. Он был другим — в точности противоположным Смолину. И если Егор ее откровенно раздражал, то Ионов… Нет, теперь это бессмысленно. Бессмысленно тешить себя воспоминаниями, чувствами, канувшими в небытие надеждами, когда-то бывшими такими реальными — только руку протяни. И, бывало, Кот тянул руку, а Мура откусывала ее по локоть, сама себя не понимая. Может, из вредности. Может, поиграть с ним хотела. Может… Да какая теперь разница? Его нет, а она потихоньку сходит с ума. Твердит себе с ужасом, судорожно: «Он жив!» — и сама себя ненавидит в этот момент.       Но не могла Женя объяснить того чувства, которое одновременно трепетно и гадко скребло на душе. Засыпая, казалось, что сейчас она увидит его, и не во сне, а наяву, но каждый просыпалась с мыслью, что это был только сон. Тогда, когда она сорвалась со скалы, его голос звучал в ее голове как живой, она помнила слова: «Мы еще встретимся», — и, очнувшись, не могла поверить, что его нет, что над ней склонился Бизон, а не он, не ее Кот. Но это было так. Разочарование. Сплошное разочарование. Она медленно сходила с ума. Видела его везде, часто, ежедневно. И это пугало. Пугало потому, что он мертв, что ее больные фантазии скорее сведут ее в могилу или психбольницу, но не вернут ей Ваську, простого и смешного, а оставят лишь Змей — пафосного и нахального.       Проходя мимо кабинета Пригова, она невольно уловила обрывки фраз; услышала голос Бати. Взволнованный голос. Но большим, что ее удивило или, правильнее сказать, ударило обухом по голове, — были именно слова контр-адмирала: «Кот! Кот, черт возьми, что у тебя случилось!». Крикнул он это не подумав, даже забыв о секретности, не предполагая, что Мура или кто-то другой из «Смерча» может это слышать.       Сердце остановилось. В памяти нервно, словно в замедленной съемке, повторялись слова Бати: «Кот! — отдавалось в голове. — Кот, — повторялось снова», — и так снова и снова, подряд. Она не могла понять, что к чему, почему Булатов так сказал. Не было в КТЦ больше «Котов». Они с Васькой и Багирой единственные «кошачьи». Не верилось. Просто не могло уложиться в голове, что он говорил с ним. Этого не может быть. Это невозможно. Он же сам сказал, что Кота больше нет, сам сказал про взрыв. Но — о Боже! — пусть это будет так! Пусть ее не совсем здравый в последнее время разум не ошибется. Пусть ей не послышалось!       Мурашова вошла без стука, резко и в то же время стараясь крепко держаться на ногах, не зная, как понимать только что произошедшее. Булатов растерялся. Она явилась перед ним как тень, и ее появление вызвало даже больше удивления и дрожи, чем вызвало бы появление Ионова. Только сейчас Батя понял, что сказал лишнего, что необязательно было называть позывной, что Мура неглупая девушка и начинать снова водить ее и остальных за нос — бессмысленно. Теперь ни она, ни остальные Смерчи не поверят в его сказки про взрыв.       — Бать… — глянула на Булатова, такого, каким она его никогда ранее не видела, — потерянного и бессмысленно сверлящего ее глазами, — с кем ты сейчас говорил?..       Сказала, даже не надеясь на чудо, не надеясь на свой слух, боясь, что ей уже мерещиться всё стало. Но Иван лишь, поджимая губы и перебирая в голове слова, приблизился к ней, встал напротив, положил ладони на плечи и молча посмотрел на нее, не зная, как поступить: соврать или сказать правду… Как бы ему ни хотелось, чтобы всего этого не было, но слово не воробей, и этот воробей обосновался в ушах Муры, и вряд ли теперь она отстанет от него, пока не узнает всей правды.       — Мне просто послышалось, что ты сказал «Кот». Послышалось?.. — последнее слово произнесла тихо, дрожащим голосом, словно скажи она его громче — всё бы рассыпалось, будто боялась услышать: «Послышалось, Мура, послышалось, тебе надо придти в себя», — а потом услышать тяжелый вздох, который разобьет все ее иллюзии вдребезги.       Вздох-то последовал, а вот слов опровержения не было, как не было и никаких других. И это настораживало. Недавно замершее сердце теперь билось всё сильнее и сильнее, тикающие на стене часы раздражали. Казалось, время застыло, и даже секундная стрелка еле двигается. И только тиканье часов, дыхание Булатова и ее сбитое, нервное дыхание слышалось в напряженной тишине.       Мура боялась пошевелиться. Боялась чего-то, сама не понимала — чего. И в это же время понимала: хоть чечетку она сейчас начни плясать — ничего не изменится. Если он мертв — он не воскреснет, а если… Это казалось невозможным, нереальным, и этого так хотелось! Хотелось вот так вот взять и забыть всю эту историю как страшный сон.       Она вспоминала все случаи «свиданий» с ним во время операции, и каждая на глазах становилась не такой сумасшедшей, абстрактной, а вполне реалистичными, пусть и пока еще не прозвучало ни единого слова Булатова по этому поводу, но Евгении казалось, каждой клеточкой тела казалось, что она не ошиблась, что не ошибся и Батя, и она лишь продолжала смотреть на него, выпрашивая столь желанные слова.       — С Котом… — сдался, наконец, Батя.       У Муры перехватило дыхание. Колени задрожали. Неужели с их, ее Котом, с Васькой Ионовым? Неужели ее бредни не припадок сумасшедшего? Неужели он и вправду жив? Сделала глубокий вдох. Собрала все силы в кулак. Она не должна показывать своей слабости, всех чувств, что слова Булатова сейчас вызвали в ее душе. Как можно хладнокровнее и прилагая усилие, чтоб голос не дрожал, спросила:       — С нашим Котом? С Васей? Ионовым? — каждое слово говорила медленно, выжидая после него паузу, будто давая Ивану время подумать и понять: о том ли «Коте» он только что ей поведал.       — Да.       Ответил кратко. Сухо. «Да… — эхом отдавалось в ее голове. — Да, — вторило снова, как какое-то неизвестное ранее слово, значение которого она не знает».       — Да, Кот жив.       Теперь же сказал более точно, ошибки быть не могло. И там, на Кавказе, она явно видела его! Ей не чудилось! Лишь единожды это был сон, остальное — явь. Она не сошла с ума! Это действительно так — он жив. Мысли путались, путались жесты и слова. Она не знала, что сказать, как сказать, что вообще в таких ситуациях принято делать — смеяться или плакать? Плакать слезами счастья или рассмеяться истеричным смехом от абсурдности всей ситуации.       — Но… Как?       — Задание. Так решило руководство.       Пропустила мимо ушей ответ на свой же вопрос. Всё стало неважно в этот момент. Забыла обо всем. Молчала. Молчал и Иван. Не слышала теперь ни тиканья часов, ни дыхания, ни биения собственного сердца — теперь точно всё вокруг остановилось, застыло, замерло — Мура не знала, как точно описать это состояние. Тогда, когда ей сказали, что он мертв, она чувствовала, что в душе образовалась пропасть, а теперь даже не знала, как назвать ту круговерть, происходящую у нее внутри.       — Но теперь он не выходит на связь. Их окружили. Стрельба…       И снова удар. Снова то же: боязнь за его жизнь! Боже, как странно было вновь бояться, что умрет тот, кого ты еще полчаса назад считал мертвым! И теперь Батя говорит о стрельбе, об окружении! Мура прекрасно понимала, какими последствиями чревато все это, и страх за внезапно «воскресшего» охватил ее. Казалось, что не было этой недели в ее жизни, не было слез, хоть и малочисленных, душевных терзаний. Женя всем телом, всей душой всё это время хотела очутиться с ним тогда, когда он умирал, когда его можно было спасти! И была более чем уверена — она бы спасла его.       Она запуталась. Запуталась в его «смертях» и «воскрешениях». Это начинало ее раздражать. Хотелось крикнуть громко, на весь Центр что-то крайней неприличное, но так точно описывающее ее состояние. И вот сейчас хотелось разрыдаться. Она будто ходила в лабиринте и путалась в нем, постоянно натыкалась на тупике, и вот лучик света показался на горизонте, осветив ей путь к выходу, как тут же набежали темные тучи, наступили сумерки, и луч пропал, пропал и выход из лабиринта, снова оказавшийся тупиком.       — Он жив! — не контролируя себя, процедила сквозь зубы, глухо, даже грубовато. — Жив, и точка! Хватит уже его хоронить!       Вылетела из кабинета. Всё вокруг снова было окутано видимым только ею туманом — густым и непроглядным. Только она знала тайну, которую так умело хранил и преподнес им Булатов. Мысли все еще мешались в кучу, перед глазами стоял образ Васьки, живого, смеющегося, изредка сменяющийся гробом — тем самым, в котором они «его» хоронили. Но она тут же прогоняла его, повторяя те же слова, что и в кабинете.       Она шла как потерявшаяся в пространстве, не замечающая ничего на своем пути, заблудившаяся. Молчала. Шла целенаправленно — так казалось со стороны. На самом же деле она понятия не имела, куда идет, — лишь бы идти. На нее оборачивались сотрудники, а она не обращала внимания. Только потом поняла, что подходит к комнате «Смерча».       Нужно было рассказать и им. Они тоже имеют право знать, что Кот жив, что всё, происходящее с ними в последнее время, — злая шутка руководства. Может, необходимая. Может, так действительно было нужно. Но тогда чувства глушили всё! Она злилась на всех: на Кота, на Батю, на Пригова, на себя — на всех, кто хоть каким-то боком был причастен к этой истории.       Как привидение, вошла в комнату «Смерча». Осмотрелась. Все: Бизон, Физик и Змей — были здесь. Физик первым глянул в сторону двери и увидел там абсолютно чужую ему Муру, потерянную, растерявшуюся, но в то же время в ее глазах бились искры гнева, уверенности в чем-то, пробиваясь сквозь туман.       — Мур, ты чего?       Не ответила. Не знала, как ответить. Как сказать ребятам, что Кот, которого они похоронили, жив? Как это можно взять и рассказать, как шутку, злую, бессовестную.       Прошла к дивану. Села на него, сложив ладони на коленях, и молчала. Теперь уже, недоумевая, на нее смотрели и Бизон со Змеем. Тарасов сошел с беговой дорожки и, слегка прищурившись, осматривал Мурашову, которую словно подменили. Змей же поспешил было к ней, чтобы «поговорить с ней о том, что случилось», как его резко остановил Борис, грубо сказав, чтоб не лез к ней. Егор недовольно, но все же согласился с Бизоном и не стал противоречить старшему и по возрасту, и по званию. Хватило ему и там, на Кавказе. Отхватил за свои слова. И повторять это не хотелось.       — Вася… Кот… — послышалось с дивана; мужчины резко перевели взгляды на Мурашову. Только Физик хотел сказать, что им всем нелегко, но нужно терпеть, стараться жить дальше — все равно его не вернуть и ничего не изменить, как Мура опередила его: — жив.       Этого маленького, всего из трех букв, слова хватило, чтобы повергнуть всю группу в шок. Даже Змей стоял в каком-то оцепенении. Его осведомили о произошедшем с его предшественником, коим Смолин себя не считал, а считал, что это — его место, а усопший — просто что-то временное. Но теперь он стоял рядом с Тарасовым, и оба смотрели то друг на друга, спрашивая одним лишь взглядом не послышалось ли им, то на застывшую Муру, снова молчавшую. Серега оперся о шкаф. Тяжело вздохнул. Неужто Муру так сильно потрясла смерть Ионова, что она перестала соображать и свихнулась? Нет, не хотелось думать об этом, но другого объяснения словам Женьки у него не было.       — Я знаю, как это звучит: нелепо и невозможно. Вы, наверно, думаете, что я сошла с ума, но это так! Батя сам сказал, что он жив! И всё это время был жив! Это чертово задание! — голос становился всё громче и громче и вскоре уже напоминал истерику или крик. Хотя, истерикой это вряд ли можно было назвать: она бессмысленно разводила руками, пытаясь жестами что-то объяснить, но выходило глупо и непонятно.       — Мур, ты, наверно, Батю не так поняла… — ласково, боясь ее реакции, осторожно сказал Мыцик и взял ее за плечи, подойдя со спины, как тогда, когда им говорили о смерти Кота.       Только хотела Женя крикнуть, что правильно она всё поняла, как дверь открылась и вошел Булатов; за ним — Кошкина. По выражению ее лица, немного напряженному, Мурашова не бралась судить: знает ли она о «воскрешении» Василия.       — Всё Мура правильно поняла, — услышав последние слова Физика, опроверг его слова Булатов.       Теперь уже никто ничего не понимал. Бизон прищурился и косо поглядывал уже и на Батю, не зная, на что грешить: на съеденный пирожок, показавшийся ему подозрительным, или на массовое помешательство.       — Бать… Кот жив? — неуверенно, сомневаясь в каждом слове, спросил Тарасов.       — Жив. Точно был двадцать минут назад. Сейчас не выходит на связь.       Всё это казалось идиотской сценой дурацкого фильма, в котором актеры не выучили роли и импровизировали как могли, на ходу придумывая реплики. Боря, как и все остальные, не знал, как реагировать, что отвечать. Надо было хоть какое-то время, чтобы принять эту новость, осознать ее подлинность. Физик плюхнулся на диван рядом с Женей, Бизон опустился на беговую дорожку, Змей невозмутимо стоял на своих двоих.       Ошалевшая вместе с другими Багира подошла к Бате, прошептала: «Выйдем». Он кивнул. Покинули комнату «Смерча». Тащила его за собой, словно ее нисколько не поразило известие о Коте. Крепко сжимала его руку, время от времени говоря, чтоб не отставал. Наконец достигли кабинета Пригова, временно свободного (об этом Багира знала еще с утра), и затащила туда Булатова. Скрестила руки на груди. Встала напротив него.       — Я понимаю: секретность и всё прочее — но тебе не кажется это жестоким? Это уже слишком! — прошипела Багира. — Могли бы и получше что-нибудь придумать.       Отвернулась от него. Понимала, что это не его решение, не он так хотел, но… Но ничего не могла с собой поделать. Злость овладевала ей. Васька, Кот, которого они считали погибшим, живой! И это злая шутка руководства, Пригова или еще кого! Она разрывалась на части от осознания того, что это служба такая, и отвращения ко всей этой ситуации.       — Не я так решил, — оперевшись о спинку стула, невозмутимо сказал Булатов.       — Но мне, мне-то ты мог сказать! — почти прокричала она. — Или больше не доверяешь?       Посмотрела в глаза Ивана. Вздохнула. Спокойным голосом обреченно добавила:       — Не доверяешь…       Отвернулась от него. Неприятное чувство сдавливало шею. Расстегнула пиджак. Удушающее ощущение не пропадало. Стиснула зубы. Больно было признавать, что тот, с кем она долгие годы шла плечом к плечу, кто стал неотъемлемой частью ее жизни, больше не доверял ей, и с чем связано это недоверие — она не знала. Не понимала, откуда оно взялось, но подозревала уже давно.       — С того момента, как посадил работать в кабинете!       Почувствовала на своих плечах его ладони, крепко сжавшие пиджак и рубашку под ним. Почувствовала его дыхание на виске.       — Доверяю. И всегда доверял, — голос прозвучал мягко, Багире даже показалось, что заботливо.       Развернул ее к себе. Посмотрел в глаза, она невольно встретилась с ним глазами, и в этом взгляде Рита видела, что он не врет, что правда доверяет, что…       — Ты думаешь, легко было наблюдать за женщиной, бегающей в камуфляже, да я тебя в Центр посадил только из-за того, что боялся за тебя… — говорил, продолжая держать ее за плечи, говорил то, что давно хотел сказать, что так неприятно давило на грудь всё это время существования «Смерча», — и ты не просто женщина в камуфляже, ты…       Замолчал. Не договорил. Оборвал. Не смог. Как только не описывал эту ситуацию у себя в голове Булатов. Но Рита, кажется, и без слов все поняла, все также стояла, пронзая его взглядом, но уже другим: не холодным и яростным, а теплым и немного потерянным. Растерянно коснулась своей ладонью его щеки. А затем словно по инерции, как будто кто-то сзади толкнул ее к нему, прильнула губами к его губам. Батя еще сильнее сжал ее за плечи, прижал к себе. Оба понимали: теперь ничего не будет, как прежде. И обоих это вполне устраивало…