Приказано умереть

      Все потихоньку начинали осознавать: он жив. Их Васька Ионов жив! Но радостное осознание тут же затмевалось: что с ним сейчас — не знал никто, кроме него самого. Не хотелось, ужасно не хотелось хоронить его снова! Слишком это больно, слишком трудно. Ожив на мгновение, он тут же пропал. Но неизвестность, неизвестность одновременно радовала и пугала. Радовала, что он может быть жив, и пугала по противоположной причине. Никому не хотелось снова хоронить его! Никому не хотелось лить слезы еще раз на его могиле, снова носить траур, но теперь уже по-настоящему, по нему, Ваське. На этот раз точно. Ошибки больше не будет, не будет и обмана.       Мура все еще ходила в тумане, как тогда, неделю назад, пытаясь принять его смерть. Теперь она пыталась принять то, что он жив. И с этим она справлялась гораздо лучше, только вот радость омрачала все та же неизвестность, сгущая краски.       Кот так и не выходил на связь, не отвечал. Теперь уже весь КТЦ, слегка шокированный известием об Ионове, пытался обнаружить его. Багира в полную силу, по всем каналам связи старалась обнаружить их — Кота, Дава и Скорпиона. Искала, но никого. Никто не отзывался. Нервы сдавали. Прошло уже более трех часов, а никаких изменений, только теперь надежды на то, что он жив, что они найдут его, становилось все меньше и меньше.       Но все верили, верили и не опускали рук. Теперь, когда он может быть жив, они не сдадутся. Не сдадутся, пока им не скажут о самом плохом, пока они сами не увидят его труп и теперь уже точно не поверят ни в какой взрыв и пожар, ну и на худой конец сами не узнают в обгоревшем теле Ваську, или это им не докажет ДНК.       Мура не находила себе место. Резко отвергала Змея с любыми его «ты ничего не изменишь», «что есть, то есть, от твоих метаний он не появится». Женя лишь кидала на него полный ярости взгляд и сквозь зубы говорила: «Не лезь!». Хотелось ответить резче. Намного резче. Но вот уж от этого точно ничего не изменится. Теперь он стал тенью. Тенью, постоянно их преследующей. Теперь никто не хотел думать о том, что Кот — прошлое, а Змей — настоящее и будущее. Теперь все иначе. Они сделают все возможное, чтобы вернуть старый «Смерч»! А если надо, то и невозможное, чтобы только он жил, чтобы билось его сердце.       И теперь Мура была полна решимости. Готова была броситься куда угодно, лишь бы он остался жив. Молила Бога, чтобы он дожил до того часа, когда они узнают, где он. Почему же она тогда не открыла глаза?! Почему не рванула за скалу, повинуясь внутреннему голосу?! Почему так быстро и легко сдалась, не увидев никого за скалой?! Почему не пересилила себя и не распахнула глаза раньше?!       За всё это Мурашова корила себя, готова была биться головой о стену, но понимала: уже ничего не изменить. Она не открыла глаз, не кинулась за скалу, не увидела его тогда. И никто не виноват, никто не может обвинять ее в этом. А она обвиняла. Обвиняла, не зная, почему и в чем. В том, что была слишком слаба, чтобы распахнуть глаза и схватить его мертвой хваткой, разреветься у него на груди, побить слегка за то, что заставил поволноваться. Но увидеть его живым! Или ринуться за скалу, пробежать километр, два, но увидеть его, окликнуть и увидеть, как он бы застыл от неожиданности, как медленно бы обернулся и прошептал: «Женька?..».       Она представляла всё это, и от этого становилось всё тяжелее и тяжелее, больнее и больнее. Она мерила шагами кабинет, потеряв счет времени. Ничего другого она сейчас не могла. Отказывалась ехать домой, спать. Не могла спать. От снотворного тоже отказывалась. Мельтешила по кабинету, обхватывая голову руками, проводя ладонями по волосам, легонько взъерошивая их, сжимала их в кулаках до боли. Физик стоял у окна, прислонившись к стене, скрестил руки на груди. Время от времени по кабинету разносился то тяжелый вздох Тарасова, то Мыцика. Змей преспокойно запускал дротики в дартс.       Женя села на диван. Обхватила голову. Неизвестность убивала. Где он, что он — никто не знает. И самое ужасное: никто не знает, жив ли он. Мурашова судорожно вскочила, начала что-то лихорадочно шептать и перебирать пальцами. Вспоминала. Пыталась вспомнить что-то, так упорно вертевшееся в мыслях, но ускользавшее от осмысления. И это раздражало ее. Нервно пыталась сообразить, что же это. Вспоминала дни, проведенные на Кавказе, каждый день. Местность, где они проходили. Что-то явно ее взбаламутило, что-то не осталось незамеченным, но она не понимала: что.       Серега и Боря перевели взгляд на взбалмошную Муру; Змей оторвался от дартса, прищурившись, глянул на Женьку. Спросил, всё ли с ней нормально. Не ответила. Поймал на себе лишь негодующие взгляды Физика и Бизона. Нет, вот будет ситуация поспокойнее, вот разрешится всё в лучшую сторону — в этом каждый все же был уверен, — и надают они ему вместе с Котом по первое число, не утаят Тарасов и Мыцик от него наглой симпатии Смолина в отношении Мурашовой. Ох как это не понравится Ионову, ох он и устроит Егорке. Хотя бы ради этого, черт возьми, он должен быть сейчас жив! Ради нее, ради них, ради своих чувств, не померкших в разлуке!       Хотелось крикнуть на весь КТЦ: «Кот, зараза живучая, живи! Живи! Только живи!» — но он бы не слышал, а что-то подобное крутилось в голове каждого, кроме Змея, равнодушно ожидающего, когда их вновь отправят на Кавказ. А их отправят: за живым или за трупом, но отправят. И Смолин был в предвкушении внеплановой операции по спасению.       Бизон и Физик смотрели на Муру, смотрели, не понимая, что ее так взбаламутило. Она морщилась, сжимала голову ладонями, словно выдавливая оттуда нужные ей мысли. Но она спряталась где-то на задворках и никак не желала показываться на свет. Голова начинала болеть, Мура закрыла глаза: Кот, скала, показалось… А вдали… Прищурилась, словно рассматривая то, что было вдали, но сейчас в тысячах километров.       Резко расширила глаза, начала нервно оглядывать всех присутствующих. Подскочила к Бизону, жадно расспрашивая его о странном месте, еще тогда запримеченном ей. Но их операция заключалась в другом. Черт возьми, она и подумать не могла, что Кот где-то рядом! Да она бы сочла это сном, сумасшествием и стала уже подозревать себя в этом.       Но теперь всё встало на свои места, теперь она знала, что в своем уме! Что не свихнулась на почве сильного стресса, не переработалась! Она абсолютно здорова, а он жив. Был, по крайней мере, до недавнего времени. Бедный Кот! Где он сейчас? Что с ним? О Господи! Столько вариантов крутилось в ее голове, и один хуже другого!       Справившись у Бизона в правильности своих догадок, Мура бросилась к Багире, Бате — хоть кому-нибудь. Старалась бежать быстрее, словно пока она бежит — забудет, или Васька умрет. Будто каждая секунда была на счету. А она и была на счету…       Запыхавшись, подскочила к Багире. Сосредоточенная на экране монитора Рита вздрогнула столь резкому ее появлению. «Тьфу ты, напугала!» — сказала Кошкина. Понимала она чувства Муры, понимала, как ей хочется поскорее найти Кота — любого, но в приоритете было, чтоб он остался жив. Она сама его потом прибьет по всей строгости, что заставил поволноваться и тогда, на «его похоронах», и сейчас.       — Я знаю, где может быть Кот! — не дав Багире и слова больше вставить, быстро начала Женя.       Багира удивленно посмотрела на нее. Выглядела Мура не лучшим образом. Создавалось впечатление, что ночи две точно не спала, а еще две просто просидела, смотря в одну точку. Но во взгляде ее видела она искру, с каждой минутой все более и более разгоравшуюся в пламя.       — И? Где?       — Увеличь эту местность, — ткнула она пальцем в монитор, указывая необходимое место.       Сделав то, что сказала Мура, Рита только еще более удивленно повернулась к ней и спросила: «Но как?». Женя пожала плечами.       — Срочно! — почти крикнула Кошкина. — Срочно туда! Он может быть жив!       А в голове Жени повторялись другие слова: «Он жив! Он точно жив!». Это она чувствовала сердцем, колотящимся в груди как отбойный молоток…

***

      Кот очнулся в каком-то темном помещении, освещаемое лишь единственной лампочкой, которая, казалось, горела здесь с допотопных времен. Моргала, потрескивала. Проводка висела лапшой, да и вряд ли это можно было назвать проводкой. Подобие. Каратнет — и поминай, как звали. Твердая кровать, даже не кровать — какая-то деревянная кушетка, на которую была брошена грязная, пропитанная уже чьей-то кровью и потом, пыльная, серая простыня, что не верилось, что она могла быть когда-то белой. И всё. Дверь была почти не различима с каменными стенами. Металлическая, слившаяся с ними, он не видел её.       В глазах все плыло. Раскрыть их полностью было больно. Чувство, будто помимо ножевого с ним сотворили еще что-то. Руки как железные прутья лежали на подобии простыни, не поднимались. Чувствовал веревку, грубую, натирающую до крови веревку на руках и ногах. Боль неприятным жаром разливалась по телу, заставляя стискивать зубы.        В голове крутилось, как Скорпион вонзает в него нож, смех предателя, смешавшийся с его криком от боли. Больше Вася ничего не помнил. Не помнил, как оказался здесь. Не понимал, почему он все еще жив. Не понимал и того, зачем ему эта жизнь? Чтобы сдохнуть мучительно, долго, мучаясь в бреду и горячке от заражения крови? Проще было отдать Богу душу еще там. «Пророчески меня похоронили… » — без каких-либо эмоций подумал Ионов. Сил не было ни на злость, ни на досаду, ни на что другое. Он вообще не понимал, зачем пришел в себя. Легче было без сознания, где нет ни боли, ни этой проклятой немощи. Да лучше б он там погиб! Как герой, выполняя свой долг! А здесь он сдохнет, как крыса, истекая кровью и неся бред, и выкинут его тело гнить куда-нибудь. Кто его спасет? Дав, который сам непонятно жив или нет?       Раньше он бы, не сомневаясь, надеялся на Смерчей. А сейчас? Да они даже не знают, что он жив! И скоро ситуация может исправиться в худшую для него сторону. В глазах время от времени все двоилось, расплывалось. Не мог даже широко их раскрыть. Смотрел, будто щурясь от яркого света. Закрыл глаза, чтоб не тратить и без того малочисленные силы, уходившие с каждой минутой. Сколько он здесь — понятия не имел, как и не понимал — зачем.       Металлическая дверь с громким и противным скрежетом открылась. Вася того сильнее зажмурился от этого звука. Раскрыл глаза. Всё также, еле-еле. Повернул голову набок. Всмотрелся в вошедшую к нему фигуру. Попытался сжать кулаки — получилось. Вот бы хорошо, если б получилось еще врезать вошедшему. К нему приближался Скорпион с чем-то в руках. Кот присмотрелся, предмет напоминал шприц. Ну теперь-то ему стало ясно, почему он себя чувствует овощем, да еще и вареным.       — Очухался? — без капли сочувствия, хладнокровно произнес Кротов.       Кот молчал. Говорить сил не было, но трехэтажный мат вертелся в голове. А смысл? Какой смысл было выговаривать ему всё сейчас? И что, скажет он, что Скорпион — тварь последняя, предатель и еще много чего нелицеприятного. Что с того? Рассмеется он над ним и всё. Еще вколет чего доброго что-нибудь. А у него там вряд ли обезболивающее.       — У, злишься, да? Ну злись, злись, Котенок. Вот и девятая жизнь подоспела, — говорил фамильярно, протяжно, бросая на Кота надменные взгляды. — Вот ты — спецназовец, Родину свою защищаешь, честный, да? И что тебе это даст? Сдохнешь, как собака бродячая. Нет, как крыса лабораторная. Думаю, не надо тебе напоминать, по какой причине мы прибыли сюда. Ну, изначально. И ты станешь первым, кто испытает на себе действие этого оружия.       Поднял руку со шприцем перед лицом Ионова. Ухмылялся. А Кот лишь отвернулся от него. Разжал пересохшие губы и глухо произнес: «Урод…». На большее не хватило сил. Боль еще сильнее разлилась по телу.       — Какие мы патриоты. Может, жить хочешь? Так, может, к нам? Нам такие, как ты, нужны.       Кот молчал. Закрыл глаза. Помирать так помирать. Нечего комедию ломать.       — Идейный, значит, — усмехнулся Кротов. — Ну дело твоё. Смотри, времени у тебя до вечера. Дальше — пеняй на себя.       Удалился. Дверь все с тем же грохотом захлопнулась. Кот начал елозить на кровати, пытаясь снять веревку с рук. Почувствовал внезапный прилив сил. Рано он себя хоронит. Рано сдается. Есть еще шанс, пока он жив. Даже когда над ним поднимется смертоносная игла, у него будет шанс! Теперь он верил в это.        Верил, но не знал, во что. В чудо? Ну бред. В Дава? Ага, который сам наверняка в подобном состоянии. В Смерчей? Да, в Батю, в Смерчей. Он верил, что Булатов в конце концов расскажет «Смерчу», а не расскажет — сам что-нибудь придумает. Ну нет, не собирается он здесь помирать. Вот еще, никакие пули его не брали, от взрывов оставались лишь воспоминания, а тут крыса, крот, предатель! Не бывать этому!       Кот попытался вытащить ладони из веревки. Стиснул зубы до скрипа, сжал губы, кулаки, приложил все оставшиеся силы — ничего. Веревка лишь еще больнее скользила по кровавым мозолям на запястьях. Задышал тяжело. Разжал кулаки. Боль все интенсивнее и интенсивнее пульсировала в разных частях тела: затекших конечностях, области кровавой, неумело перетянутой какой-то нечистой тряпкой раны.       Дыхание было сбитое, лихорадочное, тяжелое. Каждый вдох обжигал всё внутри: в носу, в трахее, в легких. Резало словно кинжалом, острым, заточенным, как тем, которым Скорпион ударил Кота. Никогда Ионов не думал, что простой вдох может причинять боль. Но терпел. Другого выхода у него все равно нет…