Чумной доктор

Начало нового дня ознаменовали первые лучи солнца, сквозь приоткрытые шторы просочившиеся в угрюмый, лишенный тепла и уюта номер. По сравнению с ним любая тюремная камера и то располагала к радушию, заезженному «чувствуйте себя как дома», нежели он. Стоило отдать дань пессимистично-настроенному постояльцу: всем своими видом он словно излучал депрессивные миазмы, если не фонил гадостью похлеще радия, и то слишком громко цокал, то сотрясал несчастные тонкие стены ударами своих кулаков. Если утро и могло быть добрым, то очень кстати и не для него. А руками Канда размахивал из побуждений религиозных – некоторые соседи уже давно не спали и занимались бесстыдствами такими, что если у азиата лицо не покраснело, то уши пылали адским заревом. Сколько же стресса для его невинной, не запятнанной пороками психики. Да и баба стонала больно уж фальшиво, наигранно, что проблеваться хотелось, полностью вывернув содержимое желудка наружу. Канде повезло – ему было нечем, поскольку до завтрака дело так и не дошло. Барахло из чемодана, любезно вывернутое и разбросанное по полу в хаотичном порядке, кого угодно ввело бы и в ступор, и в шок, ещё и моральной травмой наградило. Что уж говорить о клювастой маске, наружность которой кричала о странных наклонностях его хозяина. Канда не был фетишистом, но лишний раз покрасоваться с этим атрибутом не упускал шанса. Поговаривали, что она придает ее обладателю вид египетского божества и тем самым отпугивает смерть во всех её проявлениях. Заодно и, конечно, выкашивает потенциальных домогателей как до его «жеманной» внешности, так и до характера, что оторви и выбрось. Азиат любил словесно кусаться и саркастически царапаться, но в целях собственного здравоохранения, чем всерьез. Ему платили не за то, чтобы он увальнем просиживал дни в гостинице, сверля глазами потолок и проклиная убогость предоставленной ему комнаты. Изучить окрестности и местность в целом, осязать окружающих и прикинуть пути отступления, побега – пожалуй, именно этим ему стоило заняться, а не протирать штаны и ковырять пальцем в носу. Собрав свою филейную часть в горсть, Канда привел свои волосы в порядок, так, что голову венчал прилежный, аккуратный хвост, и удалился восвояси, с пинка ноги отворив дверь ненавистного номера. Есть хоть и хотелось, но он, памятуя о строжайшей осторожности, и носа не смел совать на кухню этой богадельни. Прихватив с собой рисовый пирожок, один из многих, которые он таскал с собой, дабы заморить червячка, – прежде, чем отправиться в долгую путь-дорогу в эту дыру, он сам себе их и сварганил – мужчина молниеносно миновал злополучный коридор и добрался до лестницы, что и вывела его в два счета за пределы гостиницы. Если ему и хотелось острых ощущений, то стоило отправиться в порт и полюбоваться на многообразие судов, лодок и кораблей, что причаливали там с завидной регулярностью. Что он и сделал. Подобная прогулка не избавила его от нежелательного преследователя. Вычислил мужчина невольного попутчика, правда, далеко не сразу, и это ему категорично, ужасно не понравилось. До последнего делал вид, что и слеп, и глух, и вообще тот ещё отсталый дебил. Потом забил и просто шатался меж причалов, косясь на плавающие деревяшки и моряков, капитанов вываливавшихся на сушу. Все выглядели, на удивление, нормально, без признаков заразы налицо. По сведениям, что Канда получил из Ватикана, судно, что должно было пришвартоваться в этом городке, приплывет с экипажем, пораженным чумой до единого человека, поскольку за время плавания зараза затронет каждого и пожрет. Таковых не наблюдалось, и, наверное, он даже был рад, что воочию не увидел этих паразитов. Не любил он щекотливости момента, да и экипировку свою оставил неосмотрительно и глупо в номере. Что он сможет сделать с пораженными без средств защиты? Уподобляться фанатикам и безуспешно насиловать имя Божье, взывая о милости и всепрощении, Канда, конечно же, и не помышлял. Он верил в себя и собственные силы, в Будду. Буддизм разнился с католичеством, и расхождения были убийственными. Может, потому в душе азиат всех европейцев ненавидел и слал с тем пылом и жаром, с которым еретиков отправляли на огонь за атеизм и противоречивость взглядов. Кучка дурных, двинутых на всю голову людей с манией величия, льющейся через края жестокой, наполненной кровью невинных и неугодных чаши – страха, что вводил тех судьботворцов в оцепенение и объял ужасом. Постороннее внимание к собственной персоне, достигнув своего апогея, вылилось в не менее отвратительный инцидент: уличив подходящую возможность, Канда с грацией хищника перемахнул через деревянное ограждение, доходившее ему до пояса, и ухватил за шкирку шпиона, близ пристани прятавшегося в свалке ненужного барахла. - И что ты тут забыл, дурья башка? – выругался мужчина, хорошенько тряхнув пойманного преступника. Им оказался мальчишка лет пятнадцати, с львиной гривой медно-каштановых волос и наглой, вороватой улыбкой от уха до уха. Блеклый, голодный взгляд и осунувшееся лицо выдавали в нем оборванца и беспризорника, снующего по улицам города в поисках наживы. - Отпустите меня, дяденька, я ничего плохого не замышлял, - взмолился малец, безуспешно пытаясь вывернуться и сбежать. Одежда на нем была рваная и грязная, пропахшая помоями и бог знает ещё чем. - Врешь, - безапелляционно выплюнул азиат, недобро оскалившись. - Моему другу нужна помощь, а вы…вы, кажется, врач. Канда, злобно клацнув зубами, чуть не выкинул мальчонку прямиком в бьющиеся о край берега беспокойные волны. Откуда этому невежде подобное известно? Подосланный шпион, не иначе. - Сколько тебе, болвану, заплатили, чтобы ты за мной таскался? – рука мужчины немного ослабила хватку, но, однако, все равно продолжала крепко удерживать жертву. - Ни эскудо, сеньор, но…но ему правда нужна помощь. С чего Канде, казалось бы, верить этому странному пацану на слово и, развесив уши, слушать абсурдные байки? - С чего ты взял, что я врач? - В городе поговаривают, что к нам в город приехал чудной человек, и я…ну, и я подумал, что это могли быть Вы. Я вас никогда ранее не видел и, зуб даю, что Вы не местный. А ещё Вы остановились в «Унылом Джо», и я узнал…старый трактирщик сказал, что вы врач, - на одном духу протараторил мальчишка, трясясь от страха. Да и кто не испугался бы разъяренного собеседника, что одним взглядом мог выкосить дюжину крепких бойцов, испепелив по щелчку изящных длинных пальцев? На которые, между прочим, без зазрения совести пялилась эта бестолочь, а потом, кажется, войдя во вкус, с приоткрытым ртом впитывала каждую черточку перекошенного от ярости лица, оттого не менее красивого. Канда узнал этот очарованный, полный благоговейного страха и восхищения взгляд, потому, услышав то, что счел нужным, отбросил парнишку от себя на несколько метров в ту самую груду хлама, из которой его и извлек. Далеко не мягкое приземление выдернуло подростка из сладких гипнотизирующих пут, и он, чертыхнувшись, богобоязненно, но решительно переспросил, поскольку не оставил надежды снискать в этом пугающем, но опасном типе союзника: - Так Вы…Вы поможете? Мужчина, слишком громко топнув ногой, - скорее всего, психовал из-за напрочь испорченной конспирации, поставившей его в затруднительное положение – сухо выдал: - Веди к своему дружку, но учти: обманешь – на органы пущу. Символичным, пожалуй, оказался тот факт, что паренек отвел Канду обратно в гостиницу. Слишком уж буднично поздоровался с трактирщиком, словно каждый день имеет честь лицезреть его физиономию, если даже не обитает здесь на правах постояльца. По-хозяйски поднялся на второй этаж, миновав несколько дверей прежде, чем замер на пороге одной из них, и постучался. Не сразу доперло до Канды, что сначала следовало спросить, а что, собственно, вообще случилось с другом мальчугана. Бежать было некуда, а паниковать – да хоть лопатой греби сомнения и трясогуску, в которой зашелся непутевый докторишка в шаге от знакомства со своим будущим пациентом. Хоть бы он не чумным оказался, господи… Дверь открыл, на удивление, бодрый пациент. Свеж на лицо и румян, с шальным блеском в глазах и дружелюбной, искусно-наигранной улыбкой. - Я же обещал, что приведу кого-нибудь, - затараторил мальчишка, расплывшись в лучезарной улыбке, и набросился с объятиями на паренька немногим старше его самого. – Это Аллен Уолкер, и я о нем говорил, когда просил помощи, - уже обращаясь к своему спутнику, сообщил малец. Канда оценивающим взглядом пробежался по фронту работы, внешне не отмечая никаких отклонений от нормы. Вполне себе здоровый парень с противным, насквозь пропитанным оптимизмом и благими намерениями выражением лица. - Ты меня за дурака держишь? – азиат вперил в брехуна-пацана раздраженный взгляд, готовый разразиться душераздирающей тирадой и начать плеваться ядом. - Здоров твой друг как бык, разве что рогами и копытами природа его обделила. - А ты, как погляжу, скотина вполне приличная, - не остался в долгу вышезатронутый субъект, тем самым постояв и за себя, и за своего оборванца-друга. – И где ты его только откопал, Салли? Если ранее Канда брезговал орудовать скальпелем, ссылаясь на трясущиеся руки и маниакальное желание кромсать плоть до тех пор, пока не превратит в жалкие лохмотья, то сейчас с огромным удовольствием вырезал бы этому грубияну аппендицит. Без анестезии. - Он знаток своего дела – я уверен, - продолжал умасливать товарища этот самый мальчишка. – Он твой единственный шанс… - и одежду так старательно на нем приглаживал, шмыгал носом и жался, точно побитая дворняга. - Разбирайтесь сами, шпана, а я пошел, - от картины семейной идиллии, попахивавшей оттенками педофилии, Канду начало подташнивать, и он предпринял попытку по-тихому свинтить. - Счастливо оставаться. Только вот злополучный Салли, кажется, и не думал сдавать позиций. Он вцепился в азиата мертвой хваткой, змеей овившись вокруг его ног, и сплел пальцы в замок на талии. - Пусти, идиота кусок. Хватит комедию ломать, - разразился бранью мужчина, пытаясь отодрать от себя больно уж прилипчивый балласт. – А ты что стоишь и ржешь? Забирай свое чадо, иначе за себя не ручаюсь. Аллен Уолкер, как его представил Салли, согнувшись в три погибели, действительно давился смехом от разворачивавшегося прямо на глазах действа. Он даже и позабыл о недуге, ради которого юный волонтер-самоубийца и притащил сюда упертого доктора-садиста, поддавшись магии момента. Длилось это забытье, правда, совсем недолго. Внезапно у юноши потемнело перед глазами, и он, вяло пискнув, осел на пол тряпичной куклой. Канда и Салли перестали выяснять отношения, переключив внимание на потерявшего сознание Уолкера. - Я же вам говорил… Азиат не проронил ни слова, склонившись над бессознательным телом, и в первую очередь проверил, дышит ли тот и бьется ли его сердце – все в норме. Похлопал по щекам, но глаз парень так и не открыл. Потом, взяв его на руки, Канда дотащил того до кровати и попросил мальчишку принести ему немного воды, которая, слава богам, оказалась под рукой, и плеснул ее немного на бледное, высеченное точно из мрамора лицо. - И вот так частенько с ним. Я за него беспокоюсь. - У него скачет давление, малец. Это не смертельно. Грудная клетка Аллена еле заметно, но колыхалась, да и белизна кожи постепенно теплела, наливалась цветом и живостью, что юноша в конечном итоге открыл глаза. Голова все ещё плыла и пульсирующе ныла, мысли медленно, лениво шевелились на задворках сознания, а конечности неприятно тянуло – покалывающее ощущение онемения все ещё не отпускало. Он заметил лицо. Высокомерно склонившееся над ним и буравящее взглядом из-под длинных пышных ресниц, темные, казавшиеся при скверном освещении комнаты почти обсидиановыми глаза с пугающими, сузившимися до размера бисеринок зрачками, и усмешку, ядовитую и коварную. Дьявольскую. Обольстительную. То, как этот незнакомец, издевательски высунув язык, облизал пересохшие на ветру губы, заставило Уолкера всем телом вздрогнуть, издать вымученный стон. Потому что кое-кто с силой сжал руку на его горле, предотвращая поступление кислорода в легкие. - О, так ты очнулся, - удовлетворенно протянул его спаситель, приглаживая к макушке мешавшиеся пряди, загородившие лоб больного. – А я уже вошел во вкус… Если Аллен и испытал оргазм от созерцания прекрасного, то явно извращенный. Помноженный на жгучее желание взять и убить конкретного человека, что в данный момент измывался и над его недугом, и над ним самим, беспомощным и слабым. Салли, кажется, и след совсем простыл. - А где мой…друг? – начиная постепенно паниковать, протянул юноша и предпринял слабую попытку отпихнуть Канду от себя. Скучающе зевнув, азиат лукаво ответил: - Смылся, когда дело запахло жареным. Стоило видеть лицо Уолкера, пунцовое настолько, что ни одно вычурно-красное белье куртизанки не смогло бы с ним и сравниться. Сердце билось гулко, громко, эхом отдаваясь в ушах. - Я…я закричу, - смело отчеканил Аллен, не побоявшись взглянуть мучителю в глаза. - Кричи, сколько влезет, - ещё раз опасно приблизившись к лицу подростка, Канда насладился заалевшими от стыда щеками, плотно сжатой полоской губ и мелко подрагивавшими ресницами, в свете полуденного солнца пылавшими янтарем. Насладился, мучительно долго сверля взглядом беспомощного, распластанного под ним парнишку, что трясся от страха и ужаса, да ещё и барахтался безуспешно, попусту расходуя драгоценные силы. Так же интригующе и томительно, как азиат измывался над своей жертвой, он молниеносно соскочил с кровати и, громко хлопнув дверью в номер, удалился. Между прочим, которую никто так и не додумался закрыть, выставляя на всеобщее обозрение творившийся здесь бедлам. Немногим позже, залечивая депрессивные настроения ввиду насыщенного, богатого на проблемы дня, – и тайное проникновение в город медным тазом накрылось, и пацан изрядно подомогался его психики – азиат бессовестно и беспардонно спивался, зло зыркая на подливавшего ему в стакан ещё вина мужчину. Бармен, казалось, хоть и питал недюжинный интерес к проблемам своего клиента, нос не в свое дело не совал. Его правда. Да и жить хотелось, долго и счастливо, а пьяный Канда производил фурор масштабов разорвавшегося в опасной близости пороха. Азиат не был знаком с зеленым змеем настолько, чтобы не мыслить существования без него. Скорее, вообще за редкую удачу можно счесть вот так вот застать его, охмелевшего и изрядно поддатого, растекавшегося амебой по поверхности стола и шепелявившего, кое-как свое имя выговаривавшего. Да и звали его, кстати, не Канда, а Юу. Ввиду злостных причуд и капризов несносного характера он это имя до чертиков не любил, а всякий, кто его имел смелость изрыгать, тут же попадал в список смертников, коим не терпелось расстаться со своей гаденькой жизнью. Если не с изощренным удовольствием лишиться какой-нибудь конечности - благо, кромсать плоть горе-доктор умел. По пьяни же его так несло на словесный понос, что ширмовое "Канда", которым он всегда прикрывался, отходило на второй план. Собутыльник, имевший честь разделить с ним алкогольную трапезу, посвящался в эту тайну со всеми вытекающими предупреждениями о последствиях, если эта информация уйдет гулять дальше, чем за пределы барной стойки. Градусы выветривались, да и обмолвленные секреты забывались, стираясь из людской памяти и оседая на дне опустошенных стаканов желтоватым налетом. Дойдя до нужной кондиции, Канда в конечном итоге собрал свою задницу в горсть и, немного пошатываясь, отправился отлеживаться в собственный номер. В сон хоть и клонило, но остекленевшие глаза все не смыкались, а тяжелая от хмеля голова шумела. Мысли в ней роились тучные и хмурые, не дававшие толком расслабиться и хоть немного подремать. Мужчина тяжко вздохнул, устремив холодный взгляд в потолок, и приоткрыл рот, словно собираясь что-то сказать, но слова комом застряли в горле. К кому он хотел обраться? К самому себе? Или, быть может, к пустоте, черной дырой зиявшей в его груди? Если Канда и предпочел бы узнать ответ, то лучше бы оглох и ослеп. Он не хотел. Мрак, поглотивший его изможденное сознание, был с ним полностью солидарен. Если бы его спросили, что ему снится, он, скорее всего, промолчал бы, отмахнувшись в привычной ему хамской манере и наградив любопытствующего ворохом пестрых угроз. Не любил он делиться столь интимной информацией, - эта тема была куда более щепетильней, чем обсуждение дамских панталон - потому и реагировал ревностно, упираясь лбом в конфиденциальность. Любому здоровому, не лишенному природного инстинкта завоевателя самцу снилась бы определенной женщина или же девушка. Что ж, хоть в чем-то Канда не был оригинален. Похвастаться обилием компаньонок, попадавших в его постель, он не мог, но все-таки и на его улице гремел праздник. Пусть мужчина и слыл закоренелым вдовцом, но когда-то и у него была спутница жизни - его собственная жена. Он не позиционировал себя искусным любовником, будучи совсем далеким от плотских утех, но она была сверхмеры довольна и никогда не жаловалась. Она любила его. ...и сейчас ее чувства убивали его и не давали спокойно спать по ночам. Пока Алма не умерла, он, кажется, и не осознавал, насколько больно режет слух слово "потеря". Шесть букв, как и в избитом, смазливо-сладком "любовь", от которого тошнило и выворачивало наизнанку. Канда не соизмерял свои ощущения по этой планке, предпочитая вообще о таком не думать – ставил себя выше подобного и вообще всячески игнорировал. Он до последнего отмахивался, гнал поганой метлой и сыпал проклятиями, пока в конечном итоге не умозаключил. Сдаюсь. Чувство поражения оказалось, на редкость, приятным, а награда была теплой и живой. Так и просилась, чтобы ее обняли и приласкали... От такого должны были краснеть не то что уши, но и кончики пальцев на ногах. На перепутьях жизни эту особенность азиат, однако, где-то разменял. Ему не было стыдно. Ни за тело, которым владел как своей собственностью, ни за душу, которую пленил взглядом ледяным, без намека на взаимность, но горячим настолько, что тлеть и сгорать под ним казалось чем-то необходимым и естественным. Алме нравился Канда таким, каким она его полюбила. Он же скупо тянулся к ней, то отмахиваясь и возводя меж ними стены, то опасно сближаясь и не отдавая отчета своим поступкам и действиям. Это перетягивание каната и творило магию, создавая нерушимую и прочную связь двух, идеально дополнявших друг друга душ. Если это и было пределом мечтаний кисейных барышень и юных, не избалованных мужским вниманий девушек, то у Канды костью в горле стояла подобная прихоть. Алмы нет, и её уже не вернешь. Стоило бы, не оглядываясь назад, плюнуть и смело двигаться вперед, но эта сильная привязанность все же держала его, затянувшись петлей на шее. Она душила, не давала нормально вздохнуть и банально высвободиться из этих дурных пут. Рациональным выходом казалось лишь уступить и позволить лапам смерти сцапать себя, перестать бороться и опустить руки, но Канда не был бы собой, если бы проиграл ситуацию в столь предсказуемом ключе. Он не собирался умирать ни во благо убеждений высокомерных и напыщенных индивидов из Ватикана, ни из-за тоски по утраченной любви, да и ни за какую другую причину не пожертвовал бы собой так глупо и так просто. Его жизнь оценивалась куда дороже, и бесполезно отдать её – идиотизм тот ещё. Хотя и смысла цепляться за нее больше не существовало. Стук в дверь выдернул мужчину из желанной дремы, и он, пошатываясь, подорвался с кровати с четким намереньем покрыть благим матом нежданного визитера. Настроение – а верней, его явное отсутствие – было как раз смежно со скверным нравом азиата, который ему не терпелось выплеснуть на нарушителя его уединения. - Прошу прощения, что побеспокоила Вас. По крайней мере, он четко планировал на кого-либо сорваться, поскольку алкоголь так и не выветрился из организма. - Кто ты такая? – на помятого Канду, все ещё сонно хлопающего глазами, заинтересованно таращилась молоденькая девчушка лет шестнадцати-семнадцати на вид, одетая в серый, не сидевший по фигуре старушечий балахон и фартук. Смольные волосы, забранные в косу и плавно уложенные в змеевидную гульку на голове, покрывал чепчик. Под пристальным взглядом азиата молодая особа заметно занервничала, но, и жестом себя не обличив, как-то уж больно смело ответила: - Я горничная. Мужчина хоть и удовлетворился кристальной честностью своей гостьи, но что-то в ее поведении не давало ему покоя. Слишком спокойной та казалась, привычной к таким хамоватым и бесцеремонным типам, как он. Канда не спешил верить ей на слово настолько, насколько в принципе не доверял людям, а тем более незнакомым. Слишком уж искусной казалось ложь, выдаваемая за идеализированную правду. Слишком уж хорошо притворялась девушка, пытаясь казаться чище и невиннее, чем была на самом деле. - И что ты забыла в такое время в моем номере? – испытующе выгнув бровь, задал вопрос по существу азиат. Казалось бы, что никакого грязного подтекста за этими обиходными, вполне себе нормальными словами и не подразумевалось, но юное создание, божий одуванчик ростом метр с кепкой, истрактовало их как-то…по-своему. - Вас, сеньор. - Правда, что ли? – с издевкой протянул Канда, облизнув нижнюю губу. Вся ситуация выглядела бы куда забавней, если бы девушка решила просто неудачно пошутить. Ну, или ляпнула первое, что пришло ей на ум, попав под колдовское очарование мужчины. Вот только, чтоб черти её отодрали, та была совершенно серьёзна. Раздевала своим взглядом его она целенаправленно, да и нескрываемое желание к персоне противоположного пола витало в воздухе похлеще афродизиака. Хотелось нос зажать, а то и вовсе списать чувствительное обоняние на аллергию. Не будь Канда несколько окосевшим от выпивки, в два счета захлопнул бы дверь перед носом мелкой чертовки и завалился обратно в постель, лелея слабую надежду на то, что хоть во сне гормональный всплеск его отпустит…но азиат был слишком подшофе, а девушка выглядела больно уж доступно и дерзко. Если он и решит посетовать на мораль, обвинит себя в распутстве и греховной слабости, то на трезвую голову, и, желательно, изрядно измотав блудницу во всевозможных ипостасях. - Я похожа на шутницу? – рука девушки легла на грудь, вызывающе теребя ворот строгого одеяния, окольцовывавшего шею. - Сколько тебе лет? – пусть взглядом азиат и был прикован к собеседнице, но разумом пока соображал трезво, отдавая отчет собственным желаниям и действиям. - А это имеет какое-то значение? – совратительница, хмыкнув, нашла искомые пуговички и застежки, благодаря которым платье поддалось, и сначала оголила ключицу, потом же показалась бледная, молочно-белая кожа рук от плеч и до локтей. – Может, пригласишь войти? Истуканом стоявший Канда посторонился, пропуская гостью в номер, и прикрыл дверь, недоумевая, почему вообще идет у кого-то на поводу. Ему всегда хватало мозгов и выдержки отказывать себе в подобных слабостях, а отвращение к роду человеческому лишь укореняло такую расстановку сил. А тут, словно по щелчку пальцев, он стал пешкой в чьем-то коварном плане и грязной игре. Тело его будто совсем не слушалось. Руки зудели, изнывали от непосильного желания коснуться опьяненной возбуждением девушки и заласкать ту до изнеможения, до хриплых стонов и сорванного голоса. А если насадить ее на себя… Чресла даже судорогой свело. Часто-часто задышав сквозь стиснутые зубы, Канда несдержанно ударил кулаком по стене, проклиная предательское тело. Его ломало не хуже опиумного наркомана, что не мог справиться с отсутствием необходимой дозы. Только ему нужен был не наркотик, а разрядка. Мужчина хотел овладеть той, что благополучно задурила его голову, заставить искры посыпаться у нее из глаз и разработать, растянуть каждую изнывающую от проникновений дырочку… Сучий потрох. Если и следовало основательно тряхнуть по извилинам, то чем-то убийственно-тяжелым. Не думать пахом, прилив крови к которому и вызывал агрессивную реакцию, помноженную на багаж неудовлетворенности, в корне не получалось. Да и не мнить себя старым, грязным извращенцем, что только и мог, как совращать молоденьких глупышек, казалось чем-то сродни лести. Канда не давал никаких гарантий верности, не клеймил себя монашескими обетами, но и размениваться на случайные связи не подписывался. Спать с кем-то в угоду биологическим потребностям, по пьяни или даже на спор его не привлекало. Равно как и хранить себя непочатым не-девственником ради худо-бедного шанса, что после Алмы у него вообще появится партнер, не внушало должного оптимизма. Все представало в настолько сложном свете, что хотелось себя то ли кастрировать, то ли оскопить, лишь бы избавиться от клейкого ощущения похотливого животного, готового отыметь первую встречную самку. - Лучше тебе уйти, - сам не веря в собственные слова, процедил Канда сквозь пелену ослепившей его похоти, все ещё цепляясь за ниточки самообладания. - Ты же так не думаешь, верно? – сладко проворковала девушка, заставив азиата буквально пригвоздить его ранее петлявший вне зоны досягаемости взгляд к ней, полностью обнажившейся. Протест, клином встававший между потерей контроля и силой воли, сдох чуть ли не в зародыше. Развратная бестия накинулась на мужчину, повалив его на кровать и удобно устроившись сверху на манер наездницы. - А так ты сочтешь меня более желанной? – томно выдохнула она в опасной близости от губ своей жертвы. Канда, сквозь пальцы смотревший на все это эротическое действо, немного поучаствовал в творившемся бедламе. Не так, чтоб совсем, чисто ради банального любопытства принялся разглядывать лицо девушки, не опуская анатомических подробностей. Не такой уж богатой была его половая жизнь, - скудной – чтоб привередничать и сравнивать. В меру пухлые розоватые губы партнерши изгибались в пошлой, победной улыбке, глаза, под пышным веером ресниц, мягко порхавшим бабочкой, казались абсолютно черными и напоминали витавшие в пространстве космоса дыры, ненасытные и всепоглощающие. Если она и хотела казаться коварной, волевой женщиной, то ехидные огоньки усмешки, читавшиеся во взгляде, лишь усилили первое и неизгладимое впечатление. Хотя Канда, как не странно, не был в пищащем восторге от представшей картины. Возможно, кому-то его дама и показалась бы верхом совершенства, сексуальной и раскрепощенной до изнеможения, то ему было, мягко говоря…не по себе. Такая настырность если не отталкивала, то однозначно пугала. А аккуратный, чуть вздернутый носик, упиравшийся ему в кадык, и сыпавшиеся на шею поцелуи не опьяняли, а, наоборот, проясняли заволоченное дымкой сознание. Холод. Канда нутром ощущал исходящий от любовницы загробный, леденящий кровь холод. Привлекательная оболочка и сокрытая под слоем кожи и каркасом костей неведомая сила таили в себе нечто неординарное и необъятное. Опасное. Канда ощутил, как тело буквально скрутило спазмом, а к горлу подкатила невыносимая тошнота. Он будто умирал, медленно и мучительно, от каждого обжигающего касания ее пальцев, от сдавливавшего легкие аромата ее каленого вожделения, от ее страстных и убийственно-тягучих поцелуев. Словно она не предавалась буйной страсти, а выпивала из него жизненные соки. Вытряхивала душу. На мгновение мужчине даже померещилось, пока он балансировал на грани обморока и сохранения ясности разума, что узнал эти черты и это лицо. Только где же их мог видеть и когда? В памяти всплывала калейдоскопом вереница людей, с которыми азиат контактировал на протяжении всей сознательной жизни, но к однозначному варианту прийти он так и не смог. Что-то назойливо отвлекало. Кто-то. Взгромоздившаяся на Канду тушка, казалось, вот-вот лопнет от любвеобильности и раздувшегося до размера дирижабля либидо. Груди ее, тяжелые, с ярко выделявшимся персиковым ореолом сосков, мерно покачивались из стороны в сторону в немой мольбе о ласке. Такая неприкрытая доступность, пожалуй, могла стать удачным подарком и счастливо выигранной лотереей, но азиат даже и не думал замечать столь очевидного. Потискать, пососать, прижаться губами, – и не только – но лишь бы согреть, разогнать по венам и без того разгорячённую кровь… - Скажи, что ты хочешь меня, – девушка стала чуть ли не лицо бедолаги своим бюстом прессовать, нарываясь на ответные действия, не менее щекотливые и грубые. Ногами же плотно оплела торс мужчины, который больше не скрывала хлопковая, так мешавшая ее взрослым играм ткань. От нее она, между прочим, избавилась ещё тогда, когда пихнула тормознутого любовника в объятия кровати. Тот даже не заметил пропажи ровно до того момента, пока эта настырная мадам не стала тереться своей промежностью о его пресс. Если она и хотела добиться взаимности, – не от группы накаченных мышц, а от самого партнера – то метод для этого выбрала, откровенно говоря, странный. Вся эта сцена, которую иначе и не охарактеризуешь, как за уши притянутое изнасилование, выглядела сущим фарсом: Канда-овощ и его партнерша-вошь. И если представительницу прекрасного пола это ничуть не смущало, то вот сильного мира сего начало мутить – сказывался и ранее терзавший недуг, и впечатление о положении вещей в целом. От былой похоти и ослепляющего желания не осталось и следа. Не от того, что девушка оказалась дурна фигурой – и грудь четвертого размера, и животик плоский, и попа упругая без грамма жира. Картина, представшая глазам Канды, - а верней, мираж, видение – отдавала чем-то сюрреалистичным и абсурдным. Лишенным и смысла, и логики, и обоснованной подоплеки. Он увидел свою Алму. Не чернобровую девушку, кровь с молоком, бесстыдно оседлавшую его, с копной вороной, пышной шевелюры, а молодую женщину с пшеничными волосами, длиной доходившими до лопаток. С медовой, тронутой загаром кожей и простодушной, но искренней улыбкой. По-домашнему теплую и родную, дорогую сердцу душу, сгинувшую в непроглядной, бездонной пучине смерти. Сгинувшую. Канда, чертыхнувшись, резко дернул головой, прогоняя непрошеный образ. Дремота, свинцом сковавшая веки, и напряжение, тугим прутом сдавившее виски, тяжелыми оковами лязгнули по ушам – путы, тяготившие мужчину и медленно губившие, ослабились. Трезво оглядевшись по сторонам, он отметил про себя, что чувствует себя куда лучше, чем ранее, и хмель, занозой засевший в голове, выветрился, оставив после себя лишь легкое недомогание. А не знак ли это? Не знак ли, что он поступает неправильно? От привычной истомы в теле, ядом разливавшейся и плавившей хрупкие крупицы мировосприятия, искажая его, не осталось и следа, равно как и всепоглощающего водоворота вожделения. Мужчина не испытывал ничего по отношению к соблазнившей его особе. Ни симпатии и безмерного обожания, идолопоклонения, ни отвращения и скупого пренебрежения, выражавшегося бы, как минимум, в перекошенном от протеста лице. Канда злился на самого себя. За непозволительную слабость и чистейшую глупость. За то, что беспардонно уступил и не дал волевого отпора. За то, что наплевал на собственные негласные принципы и опорочил славную память о погибшей жене. Увидеть ее лицо в тот самый момент, когда он почти овладел другой – хуже ситуации и не придумаешь. - Проваливай, - холодно выплюнул он, наконец, оправившись от шока. Даже не взглянул в глаза ей, предпочтя хоть и по-свински, но отшить её со всеми вытекающими последствиями. – Ты мне надоела. Если и можно было быстро и действенно избавиться от девушки, то только таким паршивым, грязным способом. Леди, однако, с подобными методами в корне не согласилась. На что и ответила той же монетой. - Ты импотент? Если и можно было Канду по-крупному задеть, то выбранная ей стратегия заслуживала оглушительных оваций. Злобно фыркнув, азиат вперил в грубиянку полный неподдельной ярости взгляд и оскалился: - Рядовой куртизанкой себя возомнила, шалашовка? – рука, до этого плашмя лежавшая на постели, с силой стиснула одну из льнувших к мужскому телу грудей без единого намека на ласку, на что партнерша издала протестующий, но не менее похотливый стон. – Я таких, как ты, на дню по три штуки раком ставлю. Истерично хихикнув, дамочка, оттопырив пятую точку, еще сильнее вжалась в распластанного под ней Канду, стиснув костлявыми коленками торс, и с радостью выплюнула: - Что, силушки все подрастерял? Хилый из Вас любовник, сеньор. Хилый и жадный. - Вон пошла, дура, - лаконично резюмировал свое окончательное решение мужчина, хотя и, чего греха скрывать, снова оказался не на шутку взбудоражен и сбит с толку. Желания тела вили веревки из прояснившегося рассудка, умоляя, буквально вопя о продолжении. Отступать от намеченного маршрута, азиат, однако, в корне не собирался. Очередная попытка девушки добиться взаимности закончилась тем, что он, особо не раздумывая, просто отпихнул нахалку от себя, разрывая близкий контакт, и отправил ее в непродолжительный полет. Закончилось пикирование болезненно – с оглушающим грохотом мешка картошки дамочка лбом встретила пол, возмущенно простонав от боли. Темная коса ее, змеей метнувшись по направлению к потолку, веревкой обвилась вокруг шеи своей хозяйки. - Ах, ты, тварь! Да ты…да ты знаешь, кто я?! Кто дал тебе право так со мной обращаться?! – разразилась тирадой взбесившаяся особа, с потрохами отверженная, униженная, не кичась всевозможных угроз. Канда даже и в ус не подул, не спроважился о самочувствии лично сброшенной им девушки, все так же продолжая бесполезным бревном лежать на кровати и тяжко вздыхать. А оно ему вообще надо? До двери сама дойдет – не маленькая уже. Оптимистично-пофигистичного настроя мужчины она совсем не поддерживала. Завел её, значит, а ей теперь мучайся? Она что, зря перед ним сиськами трясла да вела себя как нализавшаяся валерьянки кошка? Убить Канду за такие фокусы хотелось даже больше, чем примиряюще изнасиловать. Да и неужели, неужели у него на её аппетитные формы взял и…не встал? Дама всплакнула бы, если б ситуация была вполне бытовой и обычной, из разряда типичных трудовых будней проституток, которые на своем веку и не такие разочарования, обломы видели. Какое там…она и времен-то припомнить не может, когда занималась чем-то подобным, а о том, чтобы получить удовольствие, и речи даже не шло. Совратить, ещё и такого упертого, твердолобого и самоуверенного типа – задачки хуже и не вообразишь. Какого черта стоило на такое подписываться и кто, в конце концов, надоумил? - Жалкий человечешко… Если можно было и вообразить более противный звук, чем ее голос, то девушка определенно побила антирекорд: то, с каким шипением она произнесла свои последние слова, вызывало только один рефлекс – рвотный. - Что, что ты там бухтишь? – ранее безучастный Канда подал признаки жизни, сменив ленивую позу раскинувшей в разные стороны конечности звезды на более собранную и дисциплинированную. Свесил с кровати ноги, приняв сидячее положение. – Ну-ка, повтори, что ты там себе под нос бормочешь. Интерес, исходивший от него, был натянутым и до очевидности фальшивым, но как по-другому вытурить нерадивую гостью, кроме как чуть-чуть подыграть ее скверной игре, он понятия не имел. Девушка, взревев раненой львицей от такого неуважения к своей дражайшей персоне, громко выплюнула: - Ты поплатишься за свою дерзость, смерд, - нащупав валявшееся по соседству от ее тушки платье, она еле натянула его на себя через голову, не прекращая бубнить под нос всевозможные проклятия. Канда, скучающе зевнув, наблюдал за этой трагикомедией с долей присущего ему скептицизма и даже вызывающе похлопал на место рядом с собой на кровати, и заигрывая с кипевшей от злости дамочкой, и бессовестно издеваясь над ней и ее чувствами. Чертовская усталость все ещё давила на черепную коробку, но это было сродни забаве, чем реальной проблемой для азиата. Его неприятность в данный момент вальяжно расселась на полу и строила из себя обиженную невинность. - Бросил вызов мне, самой смерти? Святая наивность… - гаденько похихикивая, обломавшаяся соблазнительница приводила в порядок растрепавшую прическу и натянула дурацкий чепчик, ранее венчавший её голову. - Слушай, чокнутая, это уже ни в какие рамки… Выполнять его маленькую прихоть, однако, никто и не собирался. - Смейся, смейся, докторишка, - ядовито процедила девушка, скосив гневный взгляд на свою жертву, и от чувства опьянения собственной коварностью захлопала в ладоши. - Жалкий червяк, которого я могу раздавить, стоит только ножкой топнуть…Хочешь отправиться вслед за своей женушкой? Отвратительно скрипучий, полный гадких намерений смех эхом разнесся по комнате, внушая благоговейный ужас даже стенам, облупившаяся краска на которых то ли от страха, то ли от силы децибелов посыпалась на пол, припорошив его белоснежной крошкой. Лицо Канды, доселе выражавшее пренебрежительное отношение к незваной гостье, перекосило в гримасе искреннего непонимания происходящего. Немой вопрос раздражающей слизистую соринкой застыл в глазах, а плотно сжатая полоска губ и без того скукожилась, сморщилась. Брови, сведенные на переносице, ощутимо насупились настолько, что две полосы-морщинки, пресекавшие лоб, отчетливо выделились на нем глубокими бороздами. Не обращая никакого внимания на спектр эмоций своего собеседника, дама, что была явно не в себе, продолжала: - Смерть кормится из моих рук, а я сама – её воплощенное дитя. Ты должен знать, кто я, лучше всякого ныне живущего на земле человека. Я – Чума, - зрачки девушки по-кошачьи расширились, словно пытаясь вобрать в себя окружающую действительность, поглотить ее без остатка. Засосать в водоворот тьмы одного-единственного человека, который горделиво восседал на кровати, не смея шелохнуться, но даже при том, что был он смертен, страх в его глазах ни на секунду не отпечатался. Канда не боялся смерти. Да что там, он кичился самой мыслью о том, что ходит по острию ножа и в центре какой бы вакханалии ни оказался, всегда выбирался сухим из воды и целехоньким. Если у него и был ангел-хранитель, то работал на столь безответственного подопечного сверхурочно. - Тебе ведь страшно, Канда. Ну же, признай это. Ты боишься меня, самой Черной Смерти, – завлекающе прошептала странная особа, гипнотизирующе смотря тому в его красивые и выразительные, но безразличные глаза. – А страх – это ведь так естественно. - Ты себя со стороны видишь, дура? Какая из тебя, к чертям собачьим, смерть? – внешне мужчина оставался все так же невозмутим, но голос его, как нестранно, дрогнул. Что бы она ни говорила, он старательно пропускал все мимо ушей, не вникая в смысл, отстраняясь и отгораживаясь от пустозвонного трепа. Только даже ему было свойственно чувствовать. А словами своими, точно бичами, она хлестала во всех направлениях, надеясь зацепить и выбить хоть унцию, хоть крохотный намек на так лелеемый ей лакомый кусочек страха. - Каждую ночь ты так рьяно меня зовешь. Да ты…да ты даже молитвы возносишь к своему богу только ради того, чтобы я пришла за тобой как можно скорее. - Не мели ерунды, уродина, - безапелляционно отрезал Канда, отмахнувшись от её слов как от надоедливой мошкары. – Пугало на ферме и то краше твоей рожи будет. - Язви, язви, ватиканская шавка, - не теряя былого запала, меланхолично протянула девушка, одарив собеседника ослепительной улыбкой, и застыла в паре шагов от него. – Думай о себе все, что хочешь, но помни: я никуда не уйду и никуда не денусь. Я не могу умереть. Хочешь потягаться со мной? – заговорщицки прошептала она прямо в губы, склонившись к мужскому лицу. - Что ж, тогда вот тебе наводка: меня зовут Блэк Ди…и в порту ровно в полночь тебя ожидает маленький сюрприз.