Чумной доктор

Семью годами ранее

Поговаривали, что в этом лесу живет колдун. Старый, проживший славную сотню лет, и дряхлый, с дряблой и обвисшей кожей, торчащими костлявыми коленками, острыми локтями и зорким глазом. Да и хромал он на правую ногу, смачно брызжа слюной в разные стороны. Постоянно на что-то жаловался и проклинал случайных путников, косившихся на него как на душевнобольного. Одевался в рванье и никогда не мылся. Да и на голове творилось воронье гнездо из засмоктанных и длинных черных волос. Улыбался он недобро, по-волчьи скалясь и промышляя человечиной. В реальности же кошмар местной, близлежащей деревушки выглядел несколько иначе. Безусловно, он был все таким же угловатым и худощавым, с торчащими ключицами и заостренными чертами лица, со скверным нравом и тяжелым характером, но, однако, куда более приятным на вид, чем его искаженный со слов очевидцев портрет. Не таким древним, как его старательно описывали, но юнцом, на лице которого застыло неизгладимым впечатлением одно конкретное чувство – презрение. Ненавидел он людей, однако, по-тихому, не агрессивно подкарауливая меж деревьев, но четко давая понять любому забредшему на его территорию, какая печальная участь того ждет. А насчет каннибализма – сущее вранье, не верьте. Что же касалось личной гигиены, то, напротив, следил за собой он рьяно, да и за шевелюрой своей трепетно бдил. Одежда, правда, не производила должного впечатления холености, да и красоваться было не перед кем. Поговаривали, что он был страшным человеком, черным. Занимался жертвоприношениями и под полной луной предавался соитиям с животными, умасливая юродивых божков, дабы те благословили его дух и даровали сверхъестественные способности. Похищал из деревни редкой красоты дев и брал их во время ритуалов грубо и варварски, вонзая в трепыхавшиеся в истомах тела кинжалы и проливая бесчисленные реки крови, призывая полчища демонов себе в подчиненные. Насылал не на одну деревушку различные болезни и несчастья. Каких только гадостей о нем не говорили… Реальность была, однако, куда обыденней и скучней. Подобными красочными россказнями оброс обычный парень, обученный эскулапскому ремеслу. Ни с какими темными силами дел тот не имел и ни в каких грязных вещах не участвовал. Жил себе преспокойненько в лесу, вдали от цивилизации, да нервам своим даровал покой и рьяно оберегаемую сохранность. Чихать он хотел на всяческую клевету в свой адрес и попытку затесать его в ряды нечисти. Те селяне, что не растеряли остатки мозгов и не верили в этот фольклорный идиотизм, имели смелость даже обращаться к этому юноше за услугами. Ничем не рисковали, да и за ними потом не наблюдалось каких-то ужасных последствий ввиду такой помощи. А тем, кто так подло порочил его, ничем не примечательного лекаря, видимо, было нечем заняться. Не каждый загорелся бы желанием подтвердить или опровергнуть витавшие слухи, смельчаками эта деревня почти не блистала, потому, пожалуй, за редкий бриллиант можно было взять сыскавшегося самоубийцу. Ей было всего шестнадцать, и неуемная жажда приключений диктовала егозе свои правила поведения. Сколько бы раз она ни просилась с родителями в тот злополучный лес, брать ее категорически отказывались. В большинство сказочек об обитавшем там чародее они не верили, но, однако, их дочь была слишком юна и прекрасна, а бред про похищение красавиц и вытекавшие из этого последствия принимался ими слишком близко к сердцу. Доподлинному подтверждению или опровержению грязных слухов они предпочли неведенье и первобытный страх. Дочь же их, наоборот, была в корне не согласна с позицией матери и отца. Она мнила себя взрослой и самостоятельной, готовой любому дать отпор. Что не помешало ей, нарушив наказ родителей, отправиться прямиком в логово колдуна. Какие только мысли в юную головку не лезли. И от предвкушения встречи потряхивало, и адреналин слабыми импульсами прошибал, посылая толпу мурашек по телу. Уж больно удостовериться хотелось, так ли страшен демон, как его малюют. Для ее маленького, девственно-хрупкого мирка злобный колдун оказался, на редкость, занятным приобретением. Девушка по чистой случайности набрела на него, затаившегося по ту сторону кустов, что и служили ширмой, маскировкой для ее шпионажа. Родители свято оберегали невинную и хрупкую, чистую, как слезу младенца, дочь от мужского общества в принципе, а тут она бесстыдно ощупывала, облапывала ненасытным, голодным до прекрасного взором чужую обнаженную спину, подставленную под лучи полуденного солнца. Если девушка и забыла, как дышать, то точно от восторга. А не от того, что её присутствие рассекретили. Алме – а именно так звали эту любопытную – стало до жути стыдно. Лицо её до невозможности покраснело, покрылось ощутимо-заметным румянцем, не хуже раскаленной печи, что жег ладони, которыми она старательно прикрывала щеки, пока девушка уносила ноги, петляя по тропинкам и понятия не имея, куда, собственно, и бежит. Когда до ее прояснившегося от пережитого потрясения сознания дошло, что она заблудилась, тогда несчастную глупышку и накрыло паникой. Шаги, раздававшиеся за ее спиной, однако, ещё пуще накалили и без того напряженную ситуацию. А когда тот, кому они принадлежали, застыл в опасной близости от Алмы, она уже тряслась как осиновый лист и горько плакала, проклиная свою дурацкую выходку. Девушка была почти уверена, что не жилец. Неудивительно, что, когда ее преследователь решил сократить дистанцию между ними до минимума, Алма, не помня себя, бросилась ему в ноги, умоляя её ни есть, ни убивать и пощадить. Обещала, что никому ничего не расскажет, будет держать рот на замке и вообще и носа больше не сунет в этот лес. Отреагировал хозяин ее дальнейшей судьбы, однако, весьма специфически. Несколько минут томил молчанием несчастную, боявшуюся и лицо него поднять, и плотно зажмуренные глаза открыть. Томил, томил, сверлил глазами долго, играя на нервишках перепуганной особы, а потом взял и…громко рассмеялся. Это волеизъявление для Алмы оказалось слишком унизительным, и она, кипя от негодования и лопаясь от взыгравшей в крови смелости, вперила в своего мучителя полный самых благих намерений взгляд. Девушка опешила. Это был тот самый черный колдун, за которым она немногим ранее бессовестно подглядывала, сгорая от смущающего очарования и благоговения, но уже одетый в рубаху. Каким же он ей казался божественно-прекрасным…этот наглый и высокомерный тип. - Знаешь, а ты забавная, - не скрывая озорства, нотками зазвеневшего в голосе, сказал он, пряча невольную улыбку в уголках губ. Алма забыла, как правильно дышать. Кажется, она хотела сморозить какую-то глупость, дабы сбить с этого человека всю его спесь и поставить на место, но слова комом встали в горле. Нижняя губа, вызывающе оттопырившись, невольно задрожала, и девушка машинально впилась в нее зубами, дабы унять с лихвой охватившее волнение. - Думаешь, я съесть тебя хочу? Ты не в моем вкусе, - оценивающе пробежавшись по незваной гостье взглядом, юродивый поморщился, всплеснув руками. - Все ещё верите в эти дурацкие россказни про то, что я балуюсь человечиной? – ответом колдуну послужил утвердительный кивок. – Если будешь стоять тут порожняком, то, я, возможно, рискну попробовать. - Да ты…да ты больной на голову! – завопила не на шутку перепугавшаяся девица и лишь пятки ее сверкнули. Убежала, трусливо поджав хвост. Ох, уж этот нахал… Отсутствие Алмы в стенах дома, к ее превеликой радости, осталось незамеченным. Да и чем хвалиться: вся вылазка в лес от и до была критически-глупой ошибкой. Уж если и стоило чем блеснуть, то делом полезным, а не фальшивым подвигом. Не колдун, а чучело ряженое. Впоследствии своего первого впечатления Алма ударилась в неслыханную доселе депрессию. Её истерике и упадническим настроениям нашлось вполне логичное объяснение – глупышка всего лишь влюбилась в опутанного мистикой и дурными слухами незнакомца, имени которого она и не знала вовсе. А оно у него было, у дикаря этого? Вопрос был толковый, но бессмысленный. Чародей, Черный Колдун, Страж Леса и его же воплощенный первобытный кошмар, Ёкай… Оттого, как ни назови этого чудного отшельника, истина не приплывет в так жаждущие тайного знания руки младой девы. Для столь асоциального, отрезанного от цивилизации и жившего в куще лесной человека, он казался удивительно образован и слажен, в каждом его слове и движении чувствовалась гипнотизирующая красота и грация, свойственная, разве что ли, только дикому зверю. Он очень напугал Алму, но в то же время этим сильным чувством породил в ее душе сонм чужеродных мыслей и гаденьких сомнений, вынуждавших ходить по кругу и, приходя к тому ключевому, исходному моменту, отпрыгивать от него, словно от прокаженного. Ситуация казалась тупиковой. Неправильной. Этой встречи не должно было быть. После своей дурацкой выходки девушку, казалось, отпустило навязчивое желание искать приключения, и она как порядочная домохозяйка и почти-жена, посвящала себя бытовым хлопотам и совсем потеряла счет времени. Настолько, что когда прогремел заветный час и родители представили ей её супруга, то лучшей благодарности та не придумала, кроме как…убежать без оглядки, наплевав на семейные традиции, в злополучный и мрачный, но такой притягательный лес. Подальше от сосватанного ей ухажера. Если в прошлый раз подозрительно давящая на психику тишина пугала, то сейчас она льнула кошкой, стелилась под ноги протоптанными тропами и завораживала дивной красоты пейзажами, стоило немного покрутить головой и зацепиться свежим, незамыленным взглядом за угрюмые, сгорбившиеся деревца, увенчанные ярко-зеленой листвой. В репейниковых зарослях притаились пушистые грызуны и маленькие, уместившиеся бы в кулачок птички, не желавшие стать пищей для хищников, которых в этих лесах, кстати, давно перебили и пустили на меха. Некоторые особо изворотливые детишки отлавливали разных пичужек, а потом измывались над ними, моря голодом, переламывая крылышки и лапки, сворачивая шеи, ну, или на худой конец – за копейки втюхивали живность мимо проезжавшим торговцам и заезжим туристам. Алма не испытывала страха, бродя между стволов деревьев, и не вздрагивала от шорохов, коими был полон нелюдимый, враждебный к человеку лес. В какой-то момент девушку озарило: ей не претила здешняя атмосфера, она убаюкивала и бальзамом ложилась на душу, утихомиривая страсти, терзавшие полного сомнений сердца. Мысль о браке не внушала отвращения, скорее, пугала возлагаемая на хрупкие плечи ответственность и банальная неопытность в вопросах весьма деликатных. Что такое любовь и постичь её юным разумом, объять скудным кругозором – задачка далеко не из простых. Возможно, будучи лишенной таких ценных знаний, Алма и пришла в этот лес за ответами, дабы хорошенько обдумать все. А уж потом, смирившись, позволит затащить себя под венец. У девушки было много поклонников, и чуть ли не каждый второй в деревне считал своим долгом набиваться ей в мужья, всевозможными способами умасливая строптивую, знавшую себе цену особу. Что с нее взять – торговаться она с пеленок привыкла. Не хотелось продешевить. Допустить роковую ошибку и всю жизнь жалеть о том, что могло бы быть, а от чего та с радостью бы открестилась. Чего Алма хотела добиться, придя в лес с горячей, полной дум головой? Банально убежать от напророченной ей судьбы или выточить новый путь-виток? Это было сущим безумием, но внутренний голос задушено ликовал. Может, местная звезда и шут редкостный, но чарами обаяния провиденье его не обделило. Иначе ж как настолько просто скептично настроенной особе он раз и взял, задурил голову? Если девушка хотела себя наказать, то выбрала для этого весьма странный метод. - Эй, ты, дух леса, покажись! – как можно громче прокричала Алма, выбившись из сил, поскольку поиски так и не принесли плодов. Колдуна она, сколько ни рыскала, так и не нашла. - Ни чертом, ни демоном, а духом…Что тебе надобно от меня, человек? Желаемый объект, однако, очень быстро себя обнаружил. Ей-богу, как призрак возник изниоткуда, чем изрядно напугал девицу, которая шарахнулась в сторону от него. Не от страха, а от неожиданности. - Я к тебе с благим, а ты ещё и пугаешь. Совсем в дебрях одичал? Вопросительно хмыкнув, чародей наградил собеседницу одной из своих скромных, но хитрых улыбок, по которым даже и не скажешь: в горло тебе вцепится или же, наоборот, руку пожмет. - Излагай, - лаконично изъяснился он, тряхнув густой шевелюрой. Волны при ходьбе выписывала она живописные и завораживающие, на солнце отдавая синим отливом. - С чего ты взял, что я по делу здесь? – Алма выгнула бровь, будучи сбитой с толку. Он что, её как открытую книгу читает? - Просто так никто из деревни сюда и не приходит, - незнакомец пожал плечами, и от юного взора не укрылось, что под мешковатым балахоном сокрыта куда более утонченная и вытянутая, статная фигура. Внешне же колдун казался пухлее в великоватой ему по размеру одежде, но обман зрения рассеивался, стоило юноше начать жестикулировать руками, выводя в воздухе символы каких-то известных только ему рун. Тонкие запястья производили впечатление субтильности, нездоровости оного человека. Даже то, как он двигался: легко и плавно, будто ничего не веся, но в то же время как на последнем издыхании. - Всем что-то да нужно. - А если я скажу, что пришла потому, что мне…не с кем поговорить? – девушка посмотрела на своего собеседника непривычно смело и храбро, но взгляд его оказался недоступен ей. Не потому, что эмоции колдун прятал умело. Завеса волос, именуемая челкой, сделанной на косую, длиной доходила ниже уровня бровей и закрывала лоб, распушившимися от влажности концами маскируя и ресницы, и таращащиеся на гостью глаза. Алма готова была поспорить, что их цвет напомнил бы ей неприступные воды арктического океана, вымораживавшего людей до костей и холодом, и хлесткими порывами ветров. - Поговорить? Да что за вздор?! – колдун чуть ли не взревел от злости, осознав, по какой глупости его призвали. Для реалистичного протеста даже ножкой топнул. – Ты совсем дурна на голову? - Ты же помогаешь людям – я слышала. Отчего ж отказываешь мне? – Алма откровенно не понимала столь бурной и агрессивной реакции. – Или я так жалка и…противна? - Я похож на того, кто любит лясы поточить? – аргументировал свою позицию более лаконичней парень, заметив, что ещё вот-вот и глупая девчонка ударится в слезы. Не любил он сырость, да и хамил исключительно в целях самообороны. – В прошлый раз ты, кажется, обещала, что больше не придешь. - Я не отказываюсь от своих слов, но у меня не было другого выбора, - попыталась оправдать свою промашку девушка, бойко зататорив. - Мои родители хотят выдать меня замуж, а я…не хочу. Не люблю я его. А вот ты…- голос ее дрогнул от волнения, от непривычной смелости и бесстыдных откровений, что слетали с уст, – скажи, а ты когда-нибудь любил, лесной дух? Чародея чуть ли не током шарахнуло. - Не называй меня так, - грубо выплюнул он, недобро сверкнув глазами. Алма, не желая униматься, решила во что бы то ни стало раскрутить нового-старого знакомого на откровения. Чему он, само собой, рад не был совершенно. - Тогда скажи, как тебя зовут. Осознав, что просто так от него не отстанут, колдун соизволил ляпнуть лишнего: - Канда – такое имя дал мне отец. - Так ты не один живешь тут? – девушка расплылась в довольной улыбке, чуть ли не завизжав от восторга, и пару раз хлопнула в ладоши. Слишком удачно все складывалось. - Он умер три года назад, - нехотя брякнул он, желая сбить спесь с распоясавшейся не на шутку особы, и состроил до жути отвратительную гримасу. - А теперь уходи. Смириться с желанием от нее поскорей избавиться, Алма ни в коей мере не могла, но её уже не-безымянный незнакомец всем своим видом говорил той уносить ноги и больше не возвращаться. Он не стал ждать ни слов прощаний, да и сам не издал ни звука, молчаливо покинув общество юной леди, погруженный в свои думы. Его не волновало, сколько она захочет вот так вот простоять, сверля взглядом его сгорбленную спину, сколько будет кричать и поминать лихом, нарываясь на очередной диалог и порцию оскорблений. Больше Канда не собирался отвечать на ее зов и появляться. По крайней мере, он считал, что это ему по силам. Чародея не так часто призывали в деревню. Сказывались и дурные слухи, и отсутствие фронта работ. Досуг свой он разнообразить мог, разве что ли, беспечными прогулками по лесу да торчанием в стенах своей берлоги – такого же дома, коих было полно в поселении. Нелюдимый юноша жил отнюдь не дикарем, а вполне себе цивилизованно, не спал на подстилке из веток и листьев, а в теплом и уютном жилье на футоне. О комфорте в столь уединенном месте позаботился его ныне покойный отец, что и превратил небольшую поляну в лесу в обжитое, облагороженное место. В свое время он и сам предпочел здешние просторы густонаселенной, забитой до отвала всяким сбродом деревне. И климат располагал, и умиротворяющая обстановка. Ну, чем не курорт и благоприятно воздействующая как на состояние здоровья, так и на психику, атмосфера? Отец Канды, как нестранно, и сам был врачом. Оказывал местным жителям те или иные услуги, касавшиеся его ремесла. Люди к нему охотно тянулись и были не прочь лишний раз погостить, навестить мужчину, обосновавшегося в лесных дебрях. И их даже не смущало то, как далеко он забрался. Когда же в чертогах его скромного, холостяцкого жилища объявился Канда, - сыном он ему был не родным и приемным – тогда и желание как можно чаще наведываться к доктору на задушевные посиделки заметно поубавилось. Мальчишкой он, как оказалось, и сам числился в славных рядах местного люда. Жил у какой-то сварливой бабки, приходившейся ему седьмой водой на киселе, ещё с пеленок. Доставлял ей проблем немало, а сбагрить было некому. Причитавшееся же наследство от покойных родителей мальца в виде куска земли и возведенного на нем дома терять не хотелось, потому и терпела. Когда же подвернулся под руку статный мужчина-врач, пожелавший в здешних землях обрести малую родину и счастливо, беззаботно состариться, дамочка при первой подвернувшейся возможности и сбагрила ненужным багажом ребенка, привередничать которому особо и не приходилось. Откровенно говоря, её мало интересовало, на кой вообще этот человек согласился без всяких обиняков и претензий, даже о дурном не подумала. Ну, а вдруг бы такой интеллигент оказался работорговцем, сутенером или же извращенцем-фетишистом? Ей такой ерундой голову забивать однозначно не стоило, - не та она личность, чтоб испытывать угрызения совести за содеянное – а золотые своим ядовито-желтым блеском согревали скряге-тетке сердце и приятно тяготили кошелек. С появлением же Канды в доме Фроя Тидолла, - а именно так звали его опекуна - некоторые селяне предпочли либо сократить число визитов, либо вообще и носа в пределах леса не показывать. Мальчишка был специфичного нрава и, пока жил в деревне, доставлял народу немало хлопот. И в драки влезал, и воровством промышлял, и пакостил, крушил все, что попадалось в поле зрения. Одним словом, очень проблемное дитя. С возрастом дурной нрав не поутих, но приобрел огранку в виде манер и банальных правил приличия. Равно как и научился парень читать и писать – а для здешних мест образованность сродни бриллианту. И если те оболдуи, с которыми он когда-то держал в страхе всю деревню, так и остались отсталыми плебеями, то из Канды же вырос человек, которого было бы не стыдно привезти в большой город и блеснуть таким воспитанником перед светилами эскулапского ремесла. Безусловно, эту расплывчатую прихоть юноша впоследствии все же претворил в жизнь, но лишь тогда, когда самого Фроя на свете не стало. Да и как сказать, что претворил… С того момента, как состоялся тот скомканный, полный намеков и горький сожалений разговор с Алмой, минуло немного-немало, а месяца три. В течение которых девушка так и не объявилась, не докучала с глупыми прихотями и не приходила пропоносить и без того славное имя колдуна. Казалось, что и не было ее вовсе, не существовало в пределах ограниченного лесным массивом мирка. Иногда Канда даже приходил к мысли, что мог и придумать ее, хотя, бесспорно, для его скудной и бледной фантазии девушка являлась чем-то настолько ярким и буйным, что его мозг в принципе не смог бы вылепить кого-то подобного. Неужели и вправду забыла о нем? Канда был слишком упрям, чтоб набраться наглости, взять ноги в руки и притащиться в деревню, дабы её разыскать. Да и что бы он сказал? «Привет, я пришел убедиться, помнишь ли ты меня и вышла ли за того придурка, от которого сбежала», - так, что ли? Возможно, что она все-таки дала концы в воду, но уже в охвате масштабном, и свалила куда-то намного дальше – в другую деревню или же город. Иначе она бы точно пришла ему назло, не взирая на четкую установку этого не делать – по крайней мере, столь неоспоримой уверенности Канды можно было только позавидовать. По-другому объяснить этот феномен и не получалось. Чародей недолго раздумывал, когда к нему на порог, заплетаясь в собственных ногах, беспардонно влетел мужчина, чуть ли не божась, что дело исключительной важности и не требует отлагательств. Что-то бубнил про то, что, дескать, вопрос жизни и смерти да все не унимался, порывался торопить и без того в спешке собиравшегося юношу, который, был бы менее терпелив, категорично отказал в услуге. В противном же случае он добротно приложил бы голову этого суетливца об что-то тяжелое и вразумляющее. Однако, и сам Канда не на шутку мыслью воспылал навестить родные места – с того момента, как его забрал Тидолл, он бывал там от силы раз пять. А последний визит так вообще состоялся где-то года полтора-два назад. Люди с проблемами сами приходили к нему под ручку с самим источником заразы и недуга, будь то собака, овца и любая другая живность или же человек. Вызывать на дом юродивого колдуна селяне, скорее всего, банально опасались. То ли и впрямь дельце занятное вырисовывалось, то ли мужик был малость прибабахнутым, раз чуть ли не волоком повел юношу за собой, не испытывая ни грамма страха и опасений. Если и стоило кому грызть ногти и переживать, так это самому чаровнику. А вдруг на казнь и, как ведьму, на костер? У него бы поджилки затряслись, но, будучи ко всяким напастям и ужасам привычным, он с присущей ему хладнокровностью плелся за своим поводырём-работодателем, не теряя самообладания и бдительности. Да и куда ему было рыпаться – опасностью за версту и не веяло, а беспокойство мужчины выглядело неподдельно-натуральным. То, что никто его и не думал глупо разыгрывать, Канда убедился, стоило ему оказаться у ворот в семейное гнездышко клиента. Убедился, потеряв челюсть где-то в районе гальки, которой была усыпана дорожка, ведущая к святая святых – самому дому. Ещё большая неожиданность подстерегала колдуна в их стенах. Говорят же, что случайности не случайны. Какого черта провиденье решило подложить свинью подобным образом? Как сообщил глубоко переживавший отец, то его дочь, совсем отбившись от рук, сначала перестала выходить из дома, сновала туда-сюда и из угла в угол с удрученным видом и потухшим взглядом, а затем отказалась от всяческого принятия пищи, объявив голодовку. Жемчужиной этой депрессивной композиции стало полное отшельничество от общества остальных домашних: заперлась в своей комнате и уже трое суток оттуда и носа не кажет. Видеть никого не хочет, а кто напролом прет, получает увесистые подарочки шедеврами интерьерного быта в награду за храбрость. В голову. Узнал об этом Канда потом, когда собственнолично познакомился со своей пациенткой. Работа была халтурной и не стоила ни гроша: в практике отца такие индивидуумы попадались чуть ли не каждым пятым. Сознательное игнорирование физиологических, жизненно-необходимых потребностей, что заставляло организм работать на износ, расходуя поднакопившийся запас питательных отложений, да огромный стресс для нервной системы, лишающейся десятков тысяч нейронов. Вряд ли Канда и его отец настолько были сведущими, но вычленить недуг и направить на путь исправления больного могли. Чем и пришлось заняться юноше, вооружившись подносом, который, в случае чего, убережет его холеную, горячо лелеемую черепушку от пары-тройки шишек и серьезного сотрясения. А с его характером и колким языком хоть в доспехи рядись. - Я же сказала, что не хочу никого видеть! Что здесь непонятного?! – взбеленилась злобной фурией девушка, запустив в пожаловавшего визитера удачно подвернувшейся под руку вазой. Попала, но та, встретившись с не менее не дружелюбным подносом, с жалобным хрустом отлетела в стену и осела на пол грудой стекляшек-осколков. Юная особа даже не спроважилась, откровенно проигнорировала стрясшийся по ее вине инцидент, апатично абстрагировавшись от окружающей действительности. В первые секунды, ещё не отойдя от почти-покушения на его дражащую персону, Канда пришел к мысли, что ему здесь делать откровенно нечего. Если и стоило, кого сюда вызывать, то либо священника, либо экзорциста. Но ни с теми, ни с другими у колдуна общего подхода и не было. На этом желание угробить славного эскулапа у девы не закончилось. Предвидев подобный расклад, Канда рывком сократил разделявшее их пропастью расстояние, пробежав чуть ли не марафонский забег, и оказался у постели больной, что сидела к нему спиной. Меткости глаза ей не занимать, раз, бросая снаряды через плечо и не оборачиваясь, попадала исключительно в цель. А вот со скоростью реакции у нее явно туговато. - И к чему этот цирк? – деловито поинтересовался колдун, развалившись на удачно оккупированной половине кровати, и устало зевнул. Его головная боль, - пациентка – гордо вздернув подбородок, обернулась, дабы посмотреть в глаза наглецу, что вторгся в ее покои, и ошарашенно выпучилась. На нее с не меньшим удивлением воззрились в ответ, в беззвучном скепсисе выгнув бровь. - Канда? – всю браваду и спесь с Алмы как ветром сдуло, и она, сдавленно зарыдав, поспешила спрятать лицо, продемонстрировав затылок и копну светлых, тронутых солнечным благословлением волос. Отвернулась. Трусливо сбежала от взгляда того, по кому томилось её измученное сердце не один день, и бессонную, долгую ночь не смыкала заплаканных очей. - Мы ведь договорились, что больше…больше я тебя не побеспокою, - тихо пробормотала она, силясь перебороть накатывавшую волнами истерику и дрожь, прошибавшую ослабевшее из-за голода тело. Девушка была на грани обморока, и её не то мутило, не то клонило в сон, но та упрямо удерживала узды сознания – не хотелось при Канде бессознательной тушкой расстелиться. Только не сейчас. - Издеваешься? – юноша, напрочь проигнорировав то, как плоха была внешне его пациентка, и не думал утихомиривать свой буйный нрав, предпочтя излиться негодованием и непременно, в красках расписать, насколько он в бешенстве. - Твой отец пришел ко мне. Я не знал, потому и пошел за ним. А тут ты…да какого черта?! - Я ничего об этом не знаю. Честно, – всхлипнув, Алма ещё пуще залилась слезами. - Сохнешь по кому-то, дура? Он того не стоит. Не трави отцу душу, – сменив гнев на милость, настоятельно порекомендовал ей Канда. Руководствовался не кодексом врача, а чисто человеческими приоритетами, которые, пусть и были ему далеки, но соседствовал он с ними миролюбиво, лишь изредка припоминая. Девушка, однако, была ведома иными страстями. Озвучивать их не считала уместным, нужным. - Муж настолько зверь, что убила бы, не будь трусихой? – психолог из чародея выходил картонным и ощутимо-фальшивым, но попытаться докопаться до истины, до сути такого членовредительства собственному телу он не мог не попытаться. Между прочим, заплатить папаша за сюсюканье со своей непутевой дочуркой обещал прилично – не из бедных была семейка. - Вообще-то, я все ещё не замужем, болван. И все из-за тебя, - на последних словах Алма скрипуче рассмеялась, но нотки в её голосе выдавали, насколько болезненно ей давался каждый звук. Насколько гнилой была показушная радость. Эмоции душили, мертвецкой хваткой стискивали горло и ломали ребра томно и изощренно, перемалывая косточки и в тугой узел скручивая внутренности. От таких обвинений-заявлений у Канды даже волосы дыбом встали. - От голода умом тронулась? – он пренебрежительно покрутил пальцем у виска. – Я-то тут при чем? - А при том, кретин! – красные от выплаканных слез глаза уставились на колдуна, а в следующее мгновение он ощутил, как его прилично огрели по лицу, наградив смачной пощечиной. Щека пылала так, словно раскаленную кочергу к нежной коже приложили; жгла адски, место удара чуть ли не плавилось боли. Алма же продолжала задушено рыдать, тычась лицом в коленки и прикладываясь лбом об их выделявшиеся сквозь ткань юбки очертания-бугорки. Если и пыталась вышибить из мозгов ересь и дурь, то меру наказания выбрала щадящую и недейственную. Для таких тараканов экзекуцию следовало бы выбрать более радикальную и жестокую, дисциплинирующую и приструняющую даже хищное зверье. - За что мне это, за что?! – неустанно вторила девица, хватаясь за непутевую головушку. - Хватит ныть – раздражаешь. - Почему ты? Да почему? За что Всевышний так меня наказал?! Выносить это нытье и постоянные причитания было выше моральных сил и психического предела Канды. - Я не могу эти бредни выслушивать – я ухожу. - Почему ж тебя, идиота я, полюбила! – вцепившись в чужие плечи, что есть мочи прокричала Алма и сильно встряхнула юношу. Побледнев как распоследний мертвец, он выпал в осадок от подобного откровения, на мгновение забыв и цель своего визита в стенах этого дома, и то, что, вообще-то, полагалось исправно дышать – в противно случае, ждала участь его весьма неутешительная. Посинел красноречиво, побагровел, отлично сочетаясь по цветовой гамме со смущённой девушкой, разрумянившейся от внезапного, непрошено слетевшего с губ признания. Облом приковылял символично, на хромой кобыле подкатив к парочке и развенчав, развеяв повисшую накалившимся заревом атмосферу. Канда, отряхнувшись от внезапной слабости под впечатлением момента, не изменился в первоначальных настроениях и категоричности суждений. С той же резвостью, с которой ступил на вражескую территорию, он немедля покинул комнату, не удостоив более взглядом свою подопечную. Алма на это, усугубив и без того скоблившее её нутро самобичевание, в сердцах поклялась наложить на себя руки. Слишком непосильной казалась выпавшая ей на долю ноша. Её не с кем было разделить. Юноша повел себя как натуральный скот. Однако и его позицию можно было оправдать: огорошили, так огорошили. Ранее таких прецедентов и казусов у него на практике не происходило, оттого и кретинизм, отсутствие этичного отношения налицо. Впрочем, как не обеляй колдуна, менее безгрешным тот не станет. Алма имела право на него злиться. За неоправданную надежду и возложенные розовые мечты. За холодность и откровенное безразличие к её проблеме и нежелание стать ключевой фигурой в её разрешении. Канда даже не обернулся, когда юная особа порывалась кинуться вслед за ним и сбить с ног. Вовремя одёрнула себя – при отце не хотелось устраивать разборок. И так тот места не находил, маялся, за непутевое дитя переживал. Да и о чем тут было разглагольствовать. Канда ей ничего не должен, а чувства, что она испытывает - сугубо её проблемы. Не его. И разбираться с ними предстояло самой, без чьей-либо помощи и поддержки. После такого эмоционального взрыва девушке и вовсе стоило забыть о затее наладить контакт с чародеем, плюнуть на его скверный нрав и угрюмую персону и забросить любые начинания, потуги добиться взаимности.