Чумной доктор

Ей не было страшно, но опасения, закравшиеся в голову, на интуитивном уровне требовали, чтобы Алма держала дистанцию. Или, как минимум, сократила количество встреч и случайных контактов с Кандой. После тех изнурительных дней, в течение которых девушка хлопотала о его здоровье, она впала в беспробудную и долгую спячку, во время которой её никто и не думал контачить – сказывалась и непосильная усталость, и недомогание, попросту свалившее её с ног. Ничего серьёзного, но ощутимый дискомфорт и преотвратное расположение духа правили балом – женские пикантные проблемки, настигающие дам раз в месяц. Не то что бы это было чем-то сверхъестественным, но разговаривать на столь деликатную тему у Алмы попросту не горело. Даже если Канда был врачом, то это не взаимопокрывало тот факт, что по природе своей был он мужчиной. А стесняло, вгоняло в краску это ещё пуще. Потому, запершись в своей комнате, она предпочла провести там дни болезни. Да и Канда, поправившись, снова стал сутками где-то пропадать. Он должен был ей наглядно показать, как выглядят в своем первозданном великолепии травы, из которых колдун и химичил, мудрил все свои настоечки, снадобья, мази и лекарства. Потому не преминул пригласить – и то громко сказано – на одну из своих вылазок Алму. Поначалу она очень удивилась такому предложению, но, взвесив все за и против, категорично согласилась. Да и когда ей ещё представится возможность побыть с чародеем и совместить приятное с полезным? Канда достаточно охотно ходил и экскурсировал, рассказывал о вреде и пользе, способах обработки и просто цитировал, в каких случаях их следует употреблять и наносить. В качестве закрепления материала колдун предложил собрать небольшой пучок простецких трав и приготовить из него успокоительный чай. Алма, впитывавшая материал как губка, была на седьмом небе от счастья: все казалось таким интригующим и интересным, что она в душе радостно заулюлюкала. То откровения из Канды клещами не вытащишь, то, наоборот, не успеваешь за полетом его мыслей. Все-таки он был замечательным. Со всеми своими странностями и настроения, сумбурными реакциями и неадекватным проявлением эмоций, агрессией и бурей недовольства, но с каким-то тихим, скулящим чувством никому ненужности и неполноценности. Если девушка раньше испытывала необходимость показывать кулаки и зубы, то сейчас, напротив, ей хотелось совсем иначе отреагировать – приободрить теплым словом или банально взять за руку, пообещать всеми правдами и неправдами, что все будет хорошо. Даже если те слова окажутся гнусной, подлой ложью, но она банально изнывала от желания увидеть в этих холодных и нечеловечески прекрасных, притягательных глазах ту искру и азарт, что они излучали во время этой скромной, пронесшейся родним мгновением прогулки. - Спасибо тебе, - пряча невольную улыбку, поблагодарил Алма. – Спасибо большое. Ощущая, как чувства не на шутку накатили с головой, она смущенно отвела взгляд, пряча навернувшиеся слезы. - Посмотри на меня. - Что? - Посмотри мне в глаза. Алма, не зная, куда себя деть, как защититься от подобной настырности, приложила максимум усилий, чтобы перебороть свою сентиментальность. Чужая шершавая ладонь, пахло от которой нотками мяты и чабреца, легла на девичий подбородок, бережливо приподняв его и очертив кончиками длинных, изящных пальцев линию челюсти. Холодок пробежался по нежной коже, егозливые мурашки, и Алма, поежившись, отдернулась чуть в сторону от столь наглой непрошенной ласки. - Боишься меня? - Нет, - как-то уж слишком фальшиво, наигранно прозвучало, а испуг, отразившийся в глазах, лишь усугубил появившиеся подозрения. - Врешь, - без тени сомнений подметил колдун. - Я ведь раньше отвечала на эту провокацию. Разве нет? Канда, покачав головой, сухо резюмировал: - Многое изменилось. Иначе бы ты не избегала моего общества, а, напротив, по обыкновению увязывалась хвостиком. - Ты же знаешь прекрасно, почему я так поступала. Только слепой бы не заметил! - А что же сейчас? - Изменился ты сам. Не видишь? Не чувствуешь? Не приходишь к этой мысли? Иногда я не понимаю мотивов, что тобой движут – это и настораживает. Чародей сощурился, будто бы у него разболелась голова и запульсировало в висках. Он ведь и вправду сам себя не понимал! Закрывал глаза, игнорировал чудаковатые порывы, а то и вовсе все пускал на самотёк. Вел себя и как аморальный урод, и, наоборот, чуть ли не переполнялся благими намерениями. - Иногда ты кажешься таким далеким и холодным, но временами…слушай, может, ты и вправду маг какой? – засмеявшись совсем плоско и искусственно, Алма всплеснула руками, но горечь в ее голосе была слишком явной и резала не хуже ножа. Может, потому Канда, вдоволь насладившись убогой актерской игрой, просто сгреб девчонку в охапку и потащил обратно, в сторону дома, закинув на плечо. Ему было, что ей сказать, но он не знал, с чего стоило бы начать. Хотя Алма по его чересчур сосредоточенному и хмурому лицу поняла, какой груз отягчал сердце. Это не она боялась его. Он сам сторонился её, ровно до тех пор, пока не пришел к неутешительному выводу – это бесполезно. Да и шестое чувство упрямо галдело – чародей сам этого не хотел. Чтоб его оставляли в покое, бросили, в конце-то концов, и вернулись в деревню… Да ни в жизнь! Может, потому он ничего так и не сказал, когда поставил на землю висевшую мешком картошки на плече девушку, а после без всяких прелюдии и разглагольствований просто взял и смял чужие устала своими. Жаждуще и требовательно. Напористо и безукоризненно. А Алма даже и не думала сопротивляться, расслабленно обмякнув в кольце чуждых, но до боли родных рук. Каждая нормальная девушка мечтает, чтобы её чувства были взаимны. Не представляли собой сущий кошмар и клеймо позора, а олицетворяли благословление, зыбкий и хрупкий дар, откровение, которым не стыдно поделиться. Алма, заполучив свой счастливый билет, была на седьмом небе от счастья. Не пищала мышкой и не егозила вошью, но в каждом взмахе руки, взгляде, улыбке читалось столь непередаваемое и необъятное – люблю. Она любила, встав пораньше, приготовить завтрак и встретить новый день в компании обожаемого ей объекта. Даже если с утра он выглядел угрюмым медведем и басил совсем недружелюбно, огрызаясь, она все равно задушено ликовала, не смея поверить в свое счастье. Она любила, когда колдун, привычно скалясь, все так же уделял ей время, обучал своей науке и принимал практические зачеты. А Алма по обыкновению что-то да делала не так, на что получала такой словесный раздрай, что в итоге приходилось уносить ноги, а вслед летела очередная книга, содержание которой он в виде пересказа сдирал с неё в три шкуры. Она любила их совместные прогулки по лесу, плавно перетекавшие из деловых, направленных на закрепление пройденного теоретического материла, в романтические. Во время которых были и остроумные баталии, и провокационные обломы. Она любила странную и скупую манеру Канды демонстрировать бедный спектр своих эмоций. И то, как богобоязненно он иногда хватал её за руку, сжимая до такой степени, будто в любой момент могло налететь торнадо и унести, разлучить их. Она любила, когда кончиками пальцев он очерчивал контуры ее лица, невесомыми порханиями вплетая в каждое движение невысказанные чувства и переживания, а Алма, млея, прикрывала глаза и полностью растворялась в ощущениях. Все происходящее казалось таким правильным и естественным, что она постоянно чуралась: не снится ли ей это? - Чего кукситься удумала? – не мог не отметить очевидного Канда и приободряюще сжал девичье плечо. - Сколько я здесь нахожусь, счет времени потеряла. Много ли, мало. - По родителям соскучилась? – Алма отрицательно помотала головой, но грусть в её кристально-чистых глазах была очевиднее некуда. – Сходи их навестить, если хочешь. Не веря своим ушам, девушка удивлённо вытаращилась на чародея. - Совсем за изверга меня держишь? Алма чуть ли не захлопала в ладоши и посвежела, порозовела. - Я ненадолго, честно. Одна нога здесь, а другая там. Колдун же, резко омрачившись, никак не прокомментировал всеобщее ликование. Домашние встретили свою непутевую, но независимую, упертую дочь с той теплотой и любовью, с коей встречают дорогих гостей. Красноречивые слезы матери и крепкая хватка объятий отца так и кричали о том, как они скучали и, была бы их воля, не отпустили бы никуда никогда и ни за что. Глава семьи даже поклялся, что гори синим пламенем этот брак по расчету, лишь бы она осталась. Алма не хотела лгать и увиливать, но и дарить родителям бессмысленную надежду не спешила. Она ведь уже пообещала Канде вернуться, и нарушить, перечеркнуть эту клятву было все равно, что в лицо ему плюнуть. Слишком долго девушка завоевывала его доверие и расположение, ценившееся на вес золота. По каким-то неведомым ей причинам Канда ненавидел её деревню и тех людей, что в ней жили. Ну, а вдруг это можно было бы изменить? Тогда бы не пришлось жертвовать ни своей любовью, ни семьей и убить двух зайцев одним махом. Тогда бы все было иначе, и это было бы правильно! Обуреваемая этими думами, Алма брела с гостинцами от родителей, а на душе её кошки скребли. Канда, заметивший приближение девичьего силуэта вдалеке, поначалу даже глазам своим не поверил: он-то был скрупулёзно уверен, что она не появится. Семья, вырастившая её, обязана была быть превыше всего – не в этом ли первостепенный долг благодарной и воспитанной дочери? По лицу Алмы черным по белому можно было прочесть, как тяжело ей далось прощание. Весь обратный путь в лес она лила горькие слезы, вспоминая, как мать ей чуть ли не в ноги упала, умоляя остаться, а отец, нецензурно выражаясь, оттаскивал её от дочери, говоря, что свой выбор та сделала, и мы, дескать, не должны пред ней унижаться. От этого было в разы невыносимее и больнее. Будто провожали её в последний путь, а не в новую, избранную по доброй воле жизнь. - Я вернулась, - скромно поприветствовала девушка колдуна и натянуто улыбнулась. Вот только глаза, все ещё красные, сдавали её со всеми потрохами. - У тебя такое лицо, будто на похороны сходила. Чего не осталась-то? - Я не могу… - нижняя губа Алмы предательски задрожала, - не могу подвести тебя! – слезы, градом брызнувшие из глаз, рвали ей душу и сердце, давили на живое. – Однажды ты поверил, но если бы я не пришла, то ты бы больше никогда не… Девушка, всхлипывая и надрывно рыдая, силилась взять себя в руки, но погрязала в терзавшей её боли как в болотной трясине. Канда, со стороны нерешительно таращась, не мог ни подобрать подходящих слов, ни сдвинуться с места. Черт возьми, он не заслуживал таких жертв. Если она так хотела остаться, то почему пришла, и ревет так, точно трагедия какая случилась? Недовольна своим выбором? - Ты все ещё можешь уйти, - меланхолично бросил колдун, переминаясь с ноги на ногу. Шмыгнув носом, Алма на мгновение проредила заволоченное туманом истерики сознание и твердо спросила: - Скажи, почему ты так не любишь нашу деревню? - Я не собираюсь отвечать на этот вопрос, - холодно отрезал он. - Я имею право знать! Я выбрала тебя, тебя, а не свою семью! Я должна знать! – Алма буквально взорвалась от злости. Чародея, откровенно говоря, подобный выплеск эмоций не на шутку покоробил, но, заметив, как плотоядно и недобро на него косятся, он принял заслуженное поражение и стушевался: - Человек, что воспитал меня, мой приемный отец. Он выкупил меня за несколько золотых у старой карги, которая спала и видела, как бы от меня избавиться. Забивала до смерти за любую провинность и при удобной возможности втюхивала заезжим торговцам. Соседи её, знакомые, да куда ни плюнь – для каждого я был козлом отпущения и ошибкой природы, - убедившись, что слова, произносимые им, достигли адресата и произвели должное впечатление, юноша сменил беззаботный, лишенный видимой агрессии и недовольства тон на более ядовитый, пропитанный желчью и искренним отвращением. - И это, дорогуша, речь именно о твоей поганой деревне, о которой ты так тоскуешь и в которой живет твоя семья, а с ней и добрая сотня тех выродков и ублюдков. Теперь я достаточно был откровенен с тобой? Алма, шокировано приоткрыв рот, притихла. Канда, напротив, не выглядел ни сломленным, ни уязвленным: он излучал убийственную ауру ненависти, что, казалось, вдыхай её пары с минуту и умрешь от отравления сродни метановому. Девушке стало нестерпимо стыдно. И за её напор, и за наивные мечты о прекрасной и беспроблемной жизни. О, боги, неудивительно, что первое время Канда так шарахался от неё! Он не выказывал неуважение, а банальнейше и заведомо презирал. Ведом же был не плодотворной почвой ненависти, а детским потаенным страхом – снова на своей шкуре испытать то унижение и издевательства. Не помня себя, Алма в два счета сократила разделявшее их расстояние и, поравнявшись своим лицом с кандовым, еле слышно прошептала: - Я никогда не оставлю тебя, слышишь? Я всегда буду с тобой, Юу. Колдун, настороженно вглядываясь в чужие черты, язвительно подметил: - Сделай одолжение – никогда не произноси это имя. - Но ведь тебя так на самом деле зовут. Действительно, нелюдимый чаровник от рождения был наречен «Юу», что значило «благородный». «Канда» же, коим он прикрывался, был всего лишь его фамилией. Правда, откуда девчонке вообще стало известно об этом грязном секрете? - От кого-то в деревне я слышала, что жил в этих краях мальчик, похожий на хищного лиса с волчьими повадками. Все называли его ёкаем за неземную красоту и повадки сродни животным, отвратительный характер и то, что поладить, ужиться с людьми он не мог. А потом тот вдруг внезапно взял и…исчез. Поговаривали, что заплутал в лесных дебрях и там прижился, что его убили и даже продали на потеху какому-то богачу. И звали того юродивого «Юу»…Это ведь был ты? Отпираться было бессмысленно – паззл сложился идеально. - С чего ты взяла? Меня вообще местным колдуном кличут и еретиком. - Ох, уж этот народный фольклор. Так путано и утомительно… - подыгрывая ему, выдала Алма и прыснула в кулак. – И всё-таки я буду звать тебя «Юу». - Женщина, заткнись… И то ли и вправду разозлился, то ли в душе что-то ёкнуло и потеплело. Алма, подставляя довольную мордашку под лучи солнца, сладко млела и чуть ли не мурлыкала. - Опять балду пинаешь? А учиться кто будет? – шутливо возбранился колдун, а у самого губы изогнулись в коварной плутовской улыбке. - Учеба – это скучно. А ещё – сегодня мой заслуженный выходной, - и девушка показала учителю язык. Канда насупился. - Так не пойдет. - Ну, хотя бы часок не будь злыднем и расслабься. Ну, пожалуйста, - предприняла многообещающую попытку задобрить чародея девушка и протянула ему тарелку, на которой красовалась сделанная её руками стряпня. – Мне мама рецепт подкинула, и я испекла печенье. Попробуй. - Я сладкое не ем. - Пф, бука. Хотя бы одно, - и в умоляющем жесте сложила перед грудью ладошки, часто-часто захлопав глазами. Понимая, что так просто ему не отделаться, юноша взял один из её шедевров и беспрекословно отправил в рот. - Ну, как, понравилось? - Нет, но есть то, что понравится мне гораздо больше. - И что же? Загадочно стрельнув глазами, Канда взял её за рукав платья и утянул на террасу, с которой открывался потрясающий вид, стоило только пошире распахнуть седзи. Там, вдалеке, где небо спорило с линией горизонта, змеиным шлейфом вилась голубая, точно инкрустированная драгоценностями река. - Какая красота! Канда, видимо, заранее подготовившийся к подобному повороту событий, протянул длань к подносу, на котором стоял, ароматно благоухая паром и травами, чай, и похлопал по футону, приглашая расположиться рядом. Алме не нужно было повторять дважды. Вдохновляющий пейзаж, чайная церемония, удачно дополненная кулинарным шедевром юной девы, и нежное, ещё не окрепшее и светлое чувство, молчанием разделенное на двоих. Алма, томно вздыхая, жалась, терлась о колдуна, нуждаясь в контакте, касаниях губ и переплетении рук. Как же ей было хорошо! Пьянящее чувство бабочками порхало в животе, низ которого приятно тянуло. Сознание, подернутое, затопленное сахарной негой, плыло медленным бумажным корабликом, плавно покачиваясь, слоняясь меж бурных вод разгоравшейся, обжигающей кончики пальцев страсти. Непростительно-громкий, почти утробный стон, сорвавшийся с припухших девичьих губ, выдернул Канду из забытья, развенчав очарование момента. Алма вела себя не как неприступный божий одуванчик, невинный, незапятнанный пороком ангелочек, а как роковая, испившая и горести, и прелести отношений с мужчинами женщина. И её совсем не смущало то, что руками вовсю хозяйничала под одеянием колдуна, ощупывая мускулистую грудь. Канда, оценив ситуацию и свое невыгодное, ущемленное положение, ловко вывернулся из опутавшего его кокона-плена и отпрыгнул от девушки немного в сторону. Её недоуменный, все ещё захмелевший от бесстыдств взгляд проводил его, а сама Алма, с хрипом втянув воздух, застыла с протянутой ему в след, дабы удержать в пределах досягаемости, рукой. Как же так? Им было до безумия, до одурения хорошо в обществе друг друга. Почему же он отдалился? Неужели сама мысль касаться её была ему противна? Скривив губы в болезненной усмешке, Алма залепила себе мысленную оплеуху. А что она ожидала? Радушный прием и инициативу с его стороны? Её желания вили веревки из тела, доселе не знавшего такой трясогузки и адреналинового опьянения. Такого возбуждения. Канда со стороны наблюдал за подозрительно замершей девушкой, которая, будто выжидая что-то, обмозговывала сложившуюся ситуацию. Выводы, как нестранно, её не утешили. - Алма… - тихо позвал её Канда, стараясь выдернуть ту из депрессивных грез. Испытывал ли он отвращение, было ли ему неприятно вжиматься в хрупкое и податливое тело, готовое, кажется, яркими фейерверками запестреть и взмыть салютом в небеса? Реакция иррациональная, не свойственная его холодной и апатичной натуре, взрывала ему мозг, лишая воли и умоляя, слепо умоляя поддаться инстинктам, дремавшим в очерствевшей за годы душе ларцом Пандоры. Погребенная в нем темная сущность, животная, похотливая, рвалась наружу сквозь все условности, мольбы и моральные принципы. Она вгрызалась колдуну в глотку оборотнем, нашептывала змеей гадкие мыслишки и плела паучьи хитрости-интриги, внушая фантазии юродивого образы бесстыдные и похабные. Грязные. Хотелось выцарапать себе глаза, ослепнуть от яркого света, но лишь бы не лицезреть эти картины, проецировавшиеся в его черепной коробке в режиме нон-стоп. Канда нервно потер переносицу, стараясь снизить градус напряжения, а у самого из ушей пар валил да волосы непроизвольно вздыбились. - Ты испытываешь моё… - Иди ко мне, - рука, протянутая навстречу его упертой персоне, вызывающе махнула, призывая колдуна сдаться и проиграть самому себе. – Богом клянусь, я не пожалею. Сколько мне раз сказать это, Юу? Временами Алме казалось, будто она мазохистски билась лбом о стену, высокую и неприступную, шипастую и холодную, а в проекции её стояло тотальное безразличие и тугодумство похлеще любого представителя рогатого скота. - Какой же ты ребенок. Глупый и наивный. Слова словами, но действия кудесника разнились с ними. Он, нарочно забавляясь, с грацией хищника подкрадывался к своей будущей жертве, наблюдая за переменой эмоций на её лице, наивно полагая, что в любой момент расхрабрившаяся девица пойдет на попятную и струсит. С минуту оба таращились друг на друга, в нерешительности мялись, сохраняя скудное, крохотное пространство нетронутым, ничейным. Ходили вокруг да около, голодно скалясь и фыркая. В конце концов, Алме надоел этот балаган и дурацкие гляделки, - подобные провокации были в данной ситуации неуместны – и задиристо дернула колдуна за прядку волос, выбившуюся из-за уха. Возмущенно клацнув челюстью, он мотнул головой, и этой доли секунд хватило, чтобы повалить ни в чем не подозревающего юношу на футон. Дезориентированный, он не сразу осознал, какой план мероприятий на него был утвержден. Алма, покраснев от кончиков ушей до самых пят, нависла над чародеем. Нижняя губа её упрямо дрожала, зубы активно терзали, впивались в мякоть, сгрызая кусочки кожи и заставляя нежную плоть кровоточить. Встрепанная, с ворохом медово-янтарных волос и лихорадочным, шальным румянцем на щеках, девушка казалось не то миражом, не то видением, ниспосланным свыше. Магнетически притягательным и эфемерно-нереальным. Противное, омерзительное чувство защемило в душе, покоробило и пожевало, обсмоктало нити, ещё каким-то чудом удерживавшие вожжи самообладания. Хлипкие, слабые, ненужные. Взревев раненым зверем, Канда, изловчившись, подпрыгнул на локтях и за жалкие крохи секунд подмял под себя несопротивляющееся, льнувшее к его естеству тело, срывая с истерзанных губ вымученный стон. - Ох! Алме даже осознать происходящее не дали, свыкнуться с мыслью о том, что дорвалась, получила желаемое. А сейчас медленно умирала, изгибаясь от диковинных и изощренных ласк. Она стыдливо жмурилась, плотно сжимала губы и от волнения стучала зубами. Руки её льнули, обводили чужой стан, ощупывая каждый миллиметр и непозволительно увеличивавшуюся в геометрической прогрессии площадь участков тела все более и более оголявшегося юноши. Слишком сильно кровь шумела в ушах и слишком страшно было открыть глаза, скреститься взглядом с Кандой и отметить про себя перемены. Платье на ней, однако, оказалось той ещё оказией и чертовски неприятным сюрпризом – удушающе прилегавшее и застегивавшееся не на один десяток мелких пуговиц и шнуровок, что, в течение того времени, пока колдун с ними возился, он бы его уже силой мысли давно испепелил и не раз, и не два. Всё-таки он был гребаным девственником, для которого мечта на интим существовала только в двух ипостасях – славная правая и левая рука. О том, чтобы в принципе позажимать, потискать реальную девушку речи даже и не шло. В какой-то момент Канда осознал, что его выдержки попросту не хватит. Дышал он рвано и тяжело, барахтаясь на периферии сознания, и чертыхался, лихом поминая всех известных богов. Слишком изощрённая пытка. Ну, так же нельзя! Алма совсем не помогала неумелыми ласками и внутренней зажатостью, превращая добровольное действо в пытку. Юноша готов был поспорить, что она горячо молилась о том, лишь бы этот кошмар закончился. Всё было как-то неправильно. Стоило Канде на мгновение завошкаться, охладить свой пыл, как Алма уставилась на него робким, несмелым взглядом, осязаемо впитывая каждую черточку столь родного и любимого лица. Колдуна как молнией шарахнуло. Словно обезумевший, он в два счета преодолел момент прелюдии и галопом перешел к самому действу, подгоняемый ощущением скорой разрядки. Алма всхлипнула. Несколько раз неслабо ударила его в грудь и заехала лодыжкой по пояснице – расслабиться у нее получилось едва ли. Быть немного терпеливее и искуснее, дать своей даме время привыкнуть – Канда, к сожалению, не отличился подобным джентльменством. Девушка же, испытывая смазанные ощущения, чуждые ей ранее, медленно, но верно забыла о собственном смятении, стоило чародею вспомнить о магии поцелуев, что, как нестранно, творили чудеса. Она даже почти уверовалась, что в их обоюдном желании близости не было ничего постыдного и тихо млеть, подаваясь навстречу, раскрепощенно стонать было так правильно и естественно, что наслаждение моментом в полном спектральном великолепии настигло её в конечном итоге, погребая утомленное сознание взрывом тысячи погасших на небосводе звезд. Сон, снившийся Алме, был слишком прекрасен и тягуч, чтобы так просто вынырнуть из него и открыть глаза. Канда, дремавший под боком, укутавшись в одеяло по самый подбородок, с не меньшим рвением забивал на бодрствование и даже в ус не дул просыпаться. Время по ту сторону приоткрытых сёдзи неумолимо клонилось к вечеру, а ветер, не теряя удобной возможности, по-хулигански шнырял в помещении, где коротала свой досуг парочка. Девушка поежилась, мгновенно покрываясь мурашками, и принялась нащупывать что-то, чем можно было бы прикрыться и встать закрыть перегородку. Под руку подвернулся, разве что ли, халат Канды, на который она уже добропорядочно нацелила культяпки, но чья-то не менее загребущая конечность самым наглым образом взяла и опередила её. Не дав девушке и слова пискнуть, этот кто-то по-хозяйски прошелся по выдающимся выпуклостям юной особы и в требовательном поцелуе смял чужие уста, постепенно заваливая Алму на лопатки. Сладкий стон, что Канда сорвал, слизал с манящих взор губ, обещал не менее плодотворное и фееричное продолжение. Если бы не с одной оговоркой. И этот сюрприз на всех порах стремительно приближалось к дому Канды, отбрасывая на землю вытянутую, искажавшуюся в движении тень, принадлежавшую ни зверю и ни птице. Человеку. Вот, что значит – застать врасплох. Алму будто громом поразило – и не абы-кабы, а её отец. Лицо девушки перекосило от цепенеющего ужаса, и она, мертвецки побледнев, принялась беспорядочно шарить по полу в поисках своего платья. Канда, скосив взгляд на незваного гостя и на суетящуюся особу, огорошен оказался не меньше. Да, он его узнал, но открытие это ничуть не обрадовало. Удар, пришедшийся ему в бок, был красноречиво прокомментирован: - Мой отец…папа…он же меня убьет! Горькие слезы, брызнувшие из глаз, и дрожащие руки ничуть не помогали. - Он убьет меня, Юу, убьет… - шептала она, кутаясь плотнее в одеяло и стыдливо пряча лицо. Канда хотел ляпнуть что-то приободряющее, но его самым наглым образом прервали – отец Алмы был уже здесь. То, как расширились его очи от представшей картины, словами не описать. Да он буквально закипел от злости и был готов расстрелять парочку на месте! Взглядом он молнии метал. - Это ты так здесь обучаешься, дочь моя?! – испепеляя кровинушку, убийственно бросил он. – Мы с матерью места не находим, а она тут с этим…какой позор! - Это моя жизнь, отец. Я люблю его! - Говорили мне, что ты душой не чист, а я не верил… - Полегче с обвинениями, папаша, - оскалился колдун. Благо, приодеться он в отличие от своей напарницы по несчастью успел и не сверкал пред мужчиной в неглиже. Чего не скажешь об Алме, что пряталась за его спиной да куталась в постельное белье, наивно полагая избежать и позора, и разборок. - Что ты вякнул, щенок?! Да я своими руками тебя задушу! – и кинулся на подскочившего с пола Канду с кулаками. Алма, предрекая плачевный исход, плюнула на всякие приличия и подорвалась тоже, намереваясь грудью встать на защиту любимого. Что он, как нестранно, не оценил, грубо отпихнув с дороги и встретившись с осатаневшим отцом девушки лицом к лицу. Реакция у Канды была что надо, раз, ловко отмахнувшись от грозившего его шее захвата, он переиграл ситуацию так, что в итоге задыхаться приподнятым над полом пришлось самому отцу Алмы, а не юродивому чародею. Юная особа, и без того бледная, отбивавшая славного Паркинсона, наблюдала столь жуткую картину, схватившись за сердце и одеяло, грозившее предательским образом оголить все её прелести. Наблюдала, а у самой от шока язык к нёбу прирос, и ни слова, ни звука издать она так и не смогла. - Юу, ты же убьешь его…Юу… - словно в бреду повторяла девушка, лицезрев, как беспомощно барахтался её папочка, пытаясь высвободиться. – Юу, пожалуйста…Юу! Ослабив стальную хватку, Канда освободил мужчину, брезгливо отряхивая руки, и удостоил взглядом сжавшуюся в беспомощный комок Алму, все ещё покоробленную ужасом. - Оставь нас. Испуганно воззрившись на колдуна, девушка готова была в очередной раз разреветься. - Я ничего ему не сделаю. Клянусь. Пока горячо любимый папочка отходил от страха и шока, наслаждаясь видами половиц, от его внимательного взгляда не укрылся тот факт, что на постели, в коей он застал парочку, красовалось кровавое пятно. Успей он чуть раньше и, наверное, помешал бы всей этой вакханалии. - Ты обесчестил мою девочку, гнусное отродье! – взревел он и ударил кулаком по полу. К счастью, Алма уже благополучно удалилась, но все ещё находилась в пределах слышимости. Её трясло как осиновый лист на ветру. Что же она наделала… - Ваша вина в том, что должным образом не воспитали дочь, не научили понимать отказ за чистую монету. И по вашей вине она оказалась здесь – все прелести вашей науки. Идти напролом, не взирая ни на что…Я не просил её об этом. И уж тем более не просил того, в чем вы меня обвиняете. - Ты задурил ей голову, колдун! Осквернил её непорочность, ирод! Канда, достаточно прохладно отреагировав на гневливость своего гостя, лаконично отрезал: - Я готов жениться на ней, лишь бы Вы, наконец, оставили нас в покое. Отец Алмы, то ли всхлипнув, то ли рыкнув, протараторил: - Ты издеваешься надо мной?! Только чародей был абсолютно серьёзен и ни один мускул на его лице не дрогнул. Мужчине стало дурно. Почему-то сознание внезапно выдернули у него из-под ног, и он отрубился. Канда, что привел его в себя, молча осмотрел мужчину на наличие серьёзных проблем, всучил рецепт каких-то настоек и быстренько выпроводил наружу, бросив вдогонку, что в ближайшие дни он под ручку с Алмой заявится, и насущная проблема в итоге разрешится. Он нашел её, затаившуюся по ту сторону перегородки, что отделяла их недавнее место для утех от остального дома, всё ещё перепуганную и бледную. - Всё будет хорошо. Алма, измученно посмотрев на него, благодарно закрыла глаза. Как и было обещано, парочка пожаловала в дом Алмы с четкой целью – порешать насчет брака да как свободные и самостоятельные, подросшие птенцы самозабвенно покинуть родительское гнездо. Внешне Канда не производил впечатление того, кто был инициатором столь сумасбродной выходки, и все то время, пока его рядили-стригли, демонстрировал окружающим такую степень отвращения, что мама Алмы, впервые лицезрев его, перекрестилась. Жениха её дочка отхватила чудаковатого и злобного, но, видя, как та с ним буквально светится, спорить его будущая теща не стала. А у отца выбора попросту не оставалось – лишившись невинности, девушка уже никому не стала бы достойной партией. Да и с таким почти-зятем он и подумать бы не смог об афере, как его прихлопнули бы. Женить молодых решили скромно и на скорую руку, не ради сакрального смысла действа, а чисто из соблюдения формальностей. Из гостей на свадьбе были местные жители, числившиеся хорошими знакомыми и друзьями семьи. Никто и в ус не дул, не заприметил в статном женихе того самого демоненка, на которого спускали свору цепных собак. Уж слишком гипнотизирующим и красивым он был. Одежда, подобранная ему для церемонии, так прекрасно сидела, что не только невеста, но и гости пускали слюни на великолепный вид чародея. И то, как поколдовали с его волосами, придав небрежным космам прилежный вид… Из косолапого варвара он превратился в лань, гибкую и плавную, шарм которой незыблемо отуплял и лишал воли. Алма млела в лучах этой привлекательности, упиваясь своей любовью и завистью гостей, недобро сверливших парочку глазами. Лишь один Канда не разделял ни своего триумфа, ни значимости, торжественности момента. Да у него на лице черным по белому читалось, как вся показуха эта ему осточертела! Немногие сочувствовали Алме, что муж достался ей малость бесоват и привередлив, но она, ни обращая внимания на хмурость новоявленного супруга, ни принимая во внимание разношёрстность взглядов и мнений касательно этого брака, банально получала удовольствие от момента. Что бы ни было написано на его недружелюбном лице, не имело значения – то, как бережно он сжимал хрупкое девичье запястье, иногда большим пальцем выводя символы-руны, красноречивей всяких слов и деланных взглядов, фальшивых эмоций говорило о том, насколько серьёзен он был. И как был бы раз хоть раз собраться с духом и сказать, не тая, о буре, волновавшей его холодную кровь. Хотя и был глубоко убежден, что поступки говорят громче, нежели высокопарные речи. Когда прилюдное унижение в роли жениха подошло к концу, молодоженам были приготовлены скромные апартаменты, в коей они могли провести брачную ночь. О чем-то большем, чем сон, и речи не шло, хотя поначалу Алма пристыженно краснела. Представила в красках животрепещущую картину переплетенных обнаженных тел. Их тел. Канда же то ли проигнорировал, то ли не заметил ступора, что отразился на лице его без-пяти-минут жены, и, сбросив с себя душившую, мешавшуюся одежду, удобно расположился на приготовленном для супругов ложе. Первое впечатление, однако, оказалось обманчивым: всю ночь колдун не сомкнул глаз, ворочаясь и кряхтя. Не привык он к такой роскоши. Или, возможно, сказывалось враждебное отношение к его персоне со стороны родителей Алмы и вытекавшая из всего этого напряженная атмосфера. Да и спать пришлось не на полу, а на кровати – семья супруги придерживалась своих представлений о быте, отдавая предпочтение исконно европейским традициям. Канде было дико, Канде было странно, и он в принципе не мог понять смысла в этом пафосном комфорте. Алму же, напротив, сон сморил моментально, но несмотря на это толково выспаться так и не получилось. Возможно, сказывалось соседство с беспокойно-нервозным, елозившим по кровати юношей, который в итоге устал бороться с собой и перебрался на пол, прихватив с собой одеяло. Тело, найдя привычную позицию, все же дало чародею немного подремать. Желаемое расслабление, однако, не пришло. Поутру, когда молодые завтракали в компании родителей, последние так таращились, сверлили дыры в супружеской паре, что Канда готов был поклясться, будто папаша Алмы навешал на него, и без того обмазанного клеветой, очередную порцию приблуд и грешков. Голову б на отсечение дал – кастрировали мысленно без суда и следствия. Алма либо не замечала, либо специально не акцентировала внимания, да и сама выглядела ничуть не лучше своего совратителя-муженька, полусонно хлюпая, клевала носом в тарелку. Что выглядело вдвойне подозрительнее и вызывало лишние нарекания и вопросы – все-то они развратничали ночью, шалунишки. Когда же пришло время прощаться, собирать вещички и отчаливать в родные пенаты, Канда скупо попрощался со своими новоявленными родственничками, не размениваясь на комплименты и вычурные сантименты. Алму, к превеликому удивлению самого колдуна, долго мурыжить не стали и даже уговаривать остаться не пытались. Хотя и нагрузили гостинцами, подарками, что даже славным дуэтом унести такую щедрость оказалось весьма проблематично. А Канда зарекся напичкать дом засовами и замками. Не дай бог ещё одно такое незваное пришествие, и его точно оскопят – слишком красноречиво папаша его благоверной обещал тому ад на земле. И ему, мягко говоря, плевать, мужем он её там стал или просто залетный. Супружеская жизнь мало отличалась от той, коей промышляла парочка и без всяких там брачных уз. Можно сказать, что ничего не изменилось, за исключением, правда, одной загвоздки. Под эту юрисдикцию как раз и попадало коварное слово «секс». Которого, как нестранно, Алма не знала, но особо соображать ей не нужно было, чтобы склонить Канду к приключениям кроватным. Ох, уж эти коварные девственницы! Все из себя пай-девочки, а как запахнет видным самцом, так сразу воображают из себя бывалых соблазнительниц. Потом и верь, наивно на уши лапшу наматывай, что чисты они были как слеза младенца. У Канды в голове тараканы похлеще плескались. То бревно из себя строил, причем такое, что ни одному дровосеку не давалось, то напускал дьявольских чар, да таких, что смелость у гормональнозависимой Алмы и рядом тут не стояла. Чем изрядно её выматывал, а сам преспокойненько коротал досуг за отцовскими трактатами, пока девушка, жалея себя, пластом лежала по соседству. И ведь напрашивалась, черт возьми! Раньше совесть не позволяла допускать шальную мысль и как-то косо, плотоядно смотреть, а сейчас все так закрутилось-завертелось, что скрывать взыгравший интерес стало и дурным тоном, и невыполнимой задачей. Да куда там было, жена же такая красавица! От восторга, конечно, Канда не пищал, но то, что он удовлетворял её капризы, красноречивее слов говорило, что все взаимно. Только Алма сомневалась в чувствах своего супруга. Она знала много примеров того, каким может быть брак нечестным: один дает, а второй принимает. Один любит, а второй пожинает это как должное. Желание близости у них обоих было обоюдным, но ведь это не есть любовь. Не то нежное чувство, о котором грезило её бедное сердечко. Канда ведь такой неромантичный и черствый! И он никогда не говорил о том, что испытывает по отношению к ней! А она ведь его полноправная жена! - Я ведь глупая, да? – пролепетала она, хлопая ресницами, и томно вздыхая. – Хочу спросить, а боюсь осуждения… - Что ты там себе под нос бормочет? – лениво потягиваясь, спросил колдун, лежа и приобнимая супругу, и щелкнул её по носу. Скуксившись, Алма обиженно проканючила: - Ты со мной не разговариваешь. - Да ну? – искренне изумился он. – Я только этим и занимаюсь, что развлекаю тебя. А тебе мало? Милочка, да Вы зажрались. Пихнув мужа в бок, девушка удрученно сообщила: - Я не совсем об этом. То есть…ты никогда не говорил, что думаешь. Что чувствуешь по отношению ко мне. Слова не самый показательный аргумент, но все-таки я хоть раз хотела бы услышать что-то конкретное из твоих уст. А не эти твои дурацкие подначки… - в отместку она ткнула в грудь супруга пальцем и скривила лицо, будто съев целый лимон. Канда на её каприз нахохлился, но лаконично разъяснил занятую им столь категоричную позицию: - Терпеть не могу бесполезный треп, - а сам нахально стал ощупывать рядышком расположившуюся девицу, надеясь по-быстрому сменить идиотскую тему. Алма, покачав головой, холодно отрезала: - Не хочу, - и скинула загребущие конечности с себя, брезгливо поморщившись. - А что я тебе должен сказать? – недовольно брякнул он, начиная медленно, но верно закипать. - Правду. Колдун, перекатившись на бок, повернулся к благоверной спиной и подозрительно затих. Обижаться вздумал? Не много ли чести? Алма решила быть непреклонной и покупаться на ребяческие провокации не собиралась. Пусть и дальше мнит себя пупом земли, юродивый! Воцарившаяся тишина убивала хуже ножа, чем привычное безразличие и отсутствие желания откровенничать. Неудивительно, что Алма, в конце концов не выдержав, встала с их общего футона и намеревалась как можно скорее покинуть комнату, ранее именовавшуюся холостяцкой, а сейчас гордо называвшуюся супружеской спальней. Дохлый номер. Ожидать, что такой упертый баран, как чародей, бросится ей в ноги и будет умолять о всепрощении, о том, что выдаст хоть всю жизненную подноготную, но лишь бы она, свет в окошке и луна его жизни, не покидала его в этот час… Ох, уж и раскатала губу, чертовка! Громко хлопнув сёдзи, девушка целую минуту простояла на одном месте, прислушиваясь, что же творилось по ту сторону перегородки, и, убедившись, что к её уходу оказались равнодушны, с тяжелым сердцем побрела, куда глаза глядели. Рано или поздно поговорить об этом все равно бы пришлось. Алма ценила, что её вообще за человека держали, нянчились с ней и иногда угождали прихотям. Только вот отчего и почему? Так сложно сказать, хоть раз наступить на глотку гребаной гордости? Канда сам нашел её, закрывшуюся в своей старой комнате и беспокойно сопевшую, и поплотнее укутал в одеяло. Смотрел на неё долго и почти выжидающе, рукой гладил непослушно растрепавшиеся медовые волосы и хмурился, сводя на переносице брови. - Какая же ты дотошная… - прошептал он обреченно в пустоту. Наутро Алма нашла супруга, устроившегося чуть поодаль, в её собственной постели. Даже во сне он выглядел все таким же непримиримо-недовольным. Была в этом новизна и диковинная огранка. Может, потому, оглядевшись по сторонам с особой тщательностью, девушка заприметила скромный презент – небольшой поднос, на котором красовалась очередная книга, неумело сплетенный венок из цветов, и записка. Развернув загадочную бумажку, она заприметила выведенное на скорую руку: «Извини». Если её и можно было сделать счастливой, то такой родной, но все-таки упертый баран справлялся с этой миссией на пятерку. С минусом. Пытать благоверного неудобными вопросами Алма в конечном итоге перестала. Да и в чем смысл был подобных истерик, проверок, если и так все было очевиднее некуда? Даже если Канда не кричал ей о том, как у него нутро сводит от любви, как хочет ещё чаще, больше видеть в своей постели, это не означало ни в коей мере, что Алма была ему бесплатным развлечением. Чёрт, он был мужчиной, а она - его женщиной: разве не это красноречивее всяких пылких речей говорило об этом? Продолжать удивлять супругу своими альтернативными способами признаний в сокровенном он собирался и впредь. Чего только стоило, когда Алма внезапно захворала. Поначалу недуг был не ярко выражен, и девушка списывала его на переутомление и изнеженность – акклиматизация относилась к числу не самых приятных процедур. Когда же эта экзекуция для организма не на шутку затянулась, впору было бить в набат и сдаваться со всеми потрохами опытному специалисту. Коим, по злому стечению обстоятельств, оказался не кто иной, как сам Канда. Алма все никак не могла собраться с духом, пока, наконец, не грохнулась в обморок прямо при нем, бесхозной куклой обмякнув в чужих руках. Отвертеться от нежелательного обследования не вышло, равно как и от допроса с пристрастием. Было видно, как девушка нервничала, увиливала от ответов и готова была запустить в колдуна даже комодом, лишь бы он от неё отстал. В итоге парочка чуть ли не в раздрай разругалась, что Алма, густо покраснев, во всеуслышание выпалила: - Я беременна, идиот! Казалось бы, что сцены умилительнее не вообразишь, а под аккомпанемент смущения так совсем конфетка – а Канду не пробрало. Будто ему каждый день такие концерты закатывают, бросаясь столь громкими заявлениями. Если не хуже – в подоле приносят плоды его изнурительных трудов. Иначе как объяснить спокойную реакцию с его стороны? Алма слишком превратно оценила подозрительное молчание, заведомо обидевшись и распустив не один метр соплей. По крайней мере, она точно была уверена в диагнозе, что сама себе и поставила. А время тянула – банально надеялась, что ошиблась и пронесет. - Скажи хоть что-нибудь, Юу… - взмолилась она. Канда, скептично выгнув бровь, меланхолично резюмировал: - А я все ждал, пока до тебя дойдёт. Честно, Алма, иногда ты меня поражаешь, да не в том свете. - Что это значит? - Недели полторы-две назад я понял, что к чему. - То есть все это время ты дурил мне голову? – девушка грозно топнула ногой. – Знал и молчал? - Не находишь, как минимум, странным, если б я подошел к тебе и сказал, что с тобой творится? Стала бы вообще меня слушать и как бы отреагировала? Понурив голову, Алма неуверенно проканючила: - Но ты мог бы попытаться. Я не была уверена в своих догадках, и мне стало страшно. Я боялась, Юу…боялась тебя потерять. - Разве я куда-то ухожу? Или тебя за порог выставляю? Выкинь из головы эти глупости. Выкинь и забудь. Было бы так просто заглушить тревожное пиканье, резавшее и слух, и грузные думы. Алме не впервой было ставить под сомнение мотивы Канды, которые ей до конца не были ясны. Укладывался ли в картинку его быта ребенок? - Только не смейся, пожалуйста, но я понятия не имею, как так получилось. В смысле, ребенок. Канда, красноречиво шлепнув себя по лицу, даже не знал, смеяться ему или плакать. Иногда она его ставила в невозможный ступор до такой степени, что не лезть на стенку было нереально. - По крайней мере, не знала до тех пор, пока мы…ну…это… - замялась девушка, пытаясь подобрать правильное слово, - ну, ты понимаешь. - Видимо, тебе не те книжки читали в детстве. А зря. Впрочем, уже ничего не поделаешь. Я пропишу тебе вполне безобидные настойки, которые стабилизируют твое состояние и снизят риск частых обмороков. Старайся сильно не перенапрягаться и больше кушай – это важно. Алма удивленно выпучившись, лишь хлопала глазами, не веря своим ушам. Он даже об этой деликатной теме был проинформирован и знал, что стоило делать в подобной ситуации. Не то что она, глупая и ограниченная. Большую часть жизни провела как у Христа за пазухой, опекаемая гувернанткой, и изнежилась, избаловалась. Перед лицом суровой поры взросления так и осталась неразумным и беспомощным дитя. - Ты совсем-совсем ничего не знаешь? Ещё пуще сникнув, Алма ответила: - Я немного читала. Видя, насколько сильно огорчилась девушка, Канда поспешил объясниться, но так, чтобы ей хоть чуточку, хоть немного стало легче: - Отец как-то наблюдал одну женщину, лежавшую в нашем доме на сохранении. Я помогал ему, потому немного, но разбираюсь, - и взглянул на супругу с непривычной теплотой и скулящей нежностью. Девушка, поймав глазами неприкрытую ласку, расплылась в скромной, но довольной улыбке. Слишком многообещающее начало декрета. Ох, знала бы, как её будут опекать… Может, толковый муж из Канды и не получился, но как врач он делал успехи. Его подопечной не то что ходить, даже дышать без позволения оного не дозволялось. Из-за чего парочка нередко цапалась, хотя и, бесспорно, долго поле брани меж ними не лежало – один красноречивый и властный, примирительный поцелуй решал любой конфликт. С такими обстоятельствами чародей даже перестал уходить куда-либо и надолго – как сторожевой пес бдил покой будущей мамочки. Его ничуть не волновало, что со стороны он иногда выглядел то дико перепуганным, то сверх меры тираничным, то вообще позволял из себя веревки вить. Не то что бы Канда мнил себя ответственным родителем, который страсть как хотел детишек да целую ораву. Скорее, сам факт необходимости в его заботе, собственная значимость гнали юношу навстречу новым подвигам и свершениям на поприще познания человеческой природы. Он не мог пересилить себя и сказать, что чувствует, но имел решимость показать, насколько сильным было это наваждение. А Алма твердо уверовалась – ей повезло. И с мужем, и с отцом их ещё не рожденного ребеночка. Не сразу ей хватило духу собраться и прийти, навестить родителей да новость сообщить знатную – сглазить боялась. Не уверена была, страх баламутил душу, а что-то неприятное и отвратительное в сердце отдавалось болью да дышать не давало. Канда говорил, что это все беременность: она усиляет чувство возможной опасности, и нередко дамочки в положении накручивают себя по любому пустяку, ещё и зазря. Не такой большой срок у неё был, чтоб так паниковать – всего три месяца. Ещё месяца два, и всё, возможности покинуть лес самостоятельно у неё не будет. Точнее, её попросту не пустят никуда. - Юу, ты не против, если я схожу навестить родителей? Я ненадолго. Честно. Что-то в её словах, похожих на вздох обреченности, насторожило Канду. Он призадумался. Однако с ответом медлить не стал. - Хорошо. Только сильно не перетруждайся – не хватало потом твою тушку бездыханную по лесу выискивать. Вроде и пошутил, а все равно горечью неприятной, гадкой осело на душе. Неужели она настолько немощная, что не проделает пустякового пути от дома Канды до своих родителей без экстрима и приключений? - Я люблю тебя, Юу, - ослепительно улыбнувшись, выдала донельзя довольная Алма, кокетливо щурясь. - Иди уже давай, - отмахнулся от неё с напускной серьёзностью колдун, но и его губы тронула легкой пушинкой робкая улыбка. Как же хотелось отмотать все назад, повернуть время вспять и не пустить, запретить ей уходить… Канда и Алма жили припеваючи в неведенье, поскольку с их прошлого визита в деревню прошло, как минимум, несколько месяцев. В течение первой половины этого срока люди неохотно, но за помощью в логово колдуна приходили. А потом все, будто отрезало. Для себя Канда выдвинул вполне правдоподобную версию – очередная псевдомистическая моча в головы ударила, вот и носа не суют на его территорию. Да и в лесу, откровенно говоря, ни по грибы, ни по ягоды желающие не объявлялись. Должно же было стать подобное тревожным сигнальчиком и поводом для того, чтобы задуматься. Алма, благополучно миновав зеленый массив, вышла на пустырь – пригорок, за которым и пролегала территория деревни. Что-то определенно было не так. Подозрительная гробовая тишина, различим в которой был, разве что ли, завывающий когтедранно ветер, грубыми плетьми-мазками хлеставший по щекам. Следующим, что бросилось в глаза пестрым пятном, стал факт полного обезлюдивания. Ни единой живой души. Ни комар не пискнет, ни птица не пролетит. Ни собака не пролает, ни человек не чихнет. Никого. Будто в одночасье население деревни испарилось и растаяло, исчезло без следа. Или, быть может, в искоренении людей был повинен кто-то из плоти и крови? Не аморфная сущность, порожденная эзотерикой и больным воображением, а осязаемый, наделенный разумом, физической оболочкой субъект? Гадать на кофейной гуще не пришлось, если бы вместо цивилизованных кварталов глазам Алмы предстала картина ужасающих и щекочущих нервишки погромов и разрушений – признаки явного мародерства – или разверзнувшая пасть войны сила, повлекшая за собой шельф кровавых жертв, распластанных и раскиданных по дорогам и изувеченных до неузнаваемости, до самой сути человеческого существа лиходейски извращенных. Никаких ужасов, никаких пейзажев буйствовавшей жестокости и не наблюдалось. Не могли же все селяне взять и в один миг уехать из родных земель, не оставив следов ни от телег, ни от копыт коней? Да быть такого не может! Черт её дернул добраться до собственного дома и как ни в чем не бывало заглянуть во двор. Картина, представшая взору девушки, ещё долго будет преследовать её в мучительных кошмарах. Её мама и папа, они… - Да уж померли давно, дитятко… - за спиной Алмы незримой тенью и тихой поступью выросла старушка, противная на вид. Лицо её со впалыми щеками было подернуто пепельно-серой дымкой. От самой женщины разило то ли помоями, то ли гнильем, то ли ещё бог знает чем. Глаза её, налитые кровью, с проступающими на белках сосудами, выглядели сюрреалистично и дико. Словно престарелая дама не спала уже не первые сутки. Одежда на ней висела рваными и изляпанными в какой-то слизкой жиже лохмотьями, сквозь которые было отчетливо видно испещренные странными наростами-волдырями руки и ноги. Зажимая рот рукой, Алма чуть ли не выпрыгнула прочь из родного двора, столкнувшись с незнакомкой лбами и почти сбив ту с ног, и на всех парах дала деру подальше от этого места. Да что это в самом-то деле произошло? Тошнота, подкатывающая к горлу, усиливалась, пока девушку не вывернуло, как только она свернула в первый попавшийся переулок. - Тетенька, мне плохо и больно. Холодно…помогите… - взмолился кто-то из темноты, протягивая к светлому лику Алмы обезображенные шрамами и очередными наростами-гнойниками длани. Эта самая гадость стекала по конечностям зловонной зеленовато-болотной субстанцией, мелодичной капелью похоронного марша срываясь с кончиков трясущихся, скрючившихся в болезненной агонии пальцев. Алма, не помня себя, зашлась оглушительным воплем, но её голос был лишь мышиным писком по сравнению с тем, как ревел, басил этот странный человек, взывая к ней, умоляя помочь, из мрака. Девушка не сразу сообразила, что он обречен. Как и та старушка, с которой ей не посчастливилось столкнуться. Как и её родители, которых она теперь не увидит, не услышит. Не обнимет, не сообщит благую весть. Как и любой другой житель деревни, которому не свезло свалить отсюда как можно скорее, унести ноги. Как и ей самой, Алме, пришедшей в это место в разгар эпидемии. Эпидемии самой Чумы. Девушка помнила не один исторический очерк, вышедший из-под пера Фроя Тидолла, об этой катастрофической болезни, что уносила и продолжает уносить тысячи и десятки тысяч, сотен людей. Миллионами гибли, и мрут всякий от мала до велика. Священник ты или пастух, ремесленник или воин – чума заберет тебя и не подавится. Будь ты девой юной да красавицей писаной или старухой в годах и морщинах, близкой к смертному одру. Или же беременная, перепуганная девушка, которая роковым стечением обстоятельств подписала себе скорейший приговор. Алма поняла, что бежать бессмысленно. Звать о помощи, надеяться на кого-то, молиться Господу Богу. Не здесь и не сейчас, но через день или два болезнь проявит себя и свалит её с ног. Будет медленно, но верно разрушать изнутри, поражать внутренние органы и обезображивать, уродовать тело. Не здесь и не сейчас, но она умрет, корчась в агонии от боли и приближая миг скоротечной смерти. В собственной постели или же где-то под забором её скрутит недугом и, испустив последний вдох, отмучившись, она умрет. Алма умрет. А вместе с ней сгниет и её нерожденное дитя. Маленький комочек чистой и непорочной жизни, плод самых светлых чувств и юной, но уже окрепшей любви. Кроха, который мог стать Канде дочерью или сыном. На деле же – пожранный и искаженный заразой кусок бесполезной, сгнившей плоти. Алма, парализованная ужасом, в красках представила свой конец. Её трясло от страха, и она хаотично хваталась за живот, ощупывая его ладонями, и плакала. Горячо и горько. А её душа стенала, кровоточила болью. Погубила не только себя своей глупостью, но и своего ребенка. Которого ей уже никогда не выносить. Отчаяние, поглотившее её разум, ударило в голову похлеще любого алкоголя. Шальная и бесшабашная, аморальная выходка грозила стать чистым суицидом и дорогой, вымощенной прямиком в Ад. Она могла бы вернуться к Канде, покаяться пред ним, рассказать, что произошло и что она задумала. И умолять, горячо умолять сделать хоть что-то, дабы её спасти или же их ребенка. Даже если это было бы гнусной ложью. Даже если бы она заразила его. Отнюдь, Алма так эгоистично не поступила. Она знала, что шансов выжить у неё нет и будет. Она хотела, чтобы Канда жил. Сгубить его – не то, о чем всегда грезило её сердце. Ну, почему же он ни разу не произнес столь заветных слов? Почему же она умрет и так и не услышит их? Рука у Алмы почти дрогнула, но девушка, сжав волю в кулак, решила не отступать от намеченного пути. Факелом, словно выкованным у кузнеца жезлом, она ходила и махала по сторонам, подпаливая деревянные постройки и завороженно наблюдая, как пламя обгладывает их голодным, ненасытным хищником. Небольшие костерки и очаги возгораний в итоге слились в одну сплошную стену стихии, что шла за Алмой по пятам, ведомая лишь её желанием – сравнять деревню с землей и выжечь дотла всю заразу. Алма не знала, скольких покойников забрало пламя и сколько еле живых, но все-таки больных оно уничтожило. Треск дерева - и не только – эхом отдавался в ушах, заглушая любые другие звуки, блокируя окружающую действительность: сознание девушки было попросту отключено, и все её действия делались на автомате и при полном параде безразличия. Точно под гипнозом. Отпустило Алму наваждение лишь тогда, когда огонь практически проглотил деревню жадно, обсмактывая послевкусие нежданной трапезы все же трепыхавшимися, но постепенно тлевшими угольками, и жар его разрумянил мертвенно-бледное лицо девушки. Ну, а что теперь? Она избавилась от инфекции самым радикальным, но действенным способом. А избавилась ли? Потому что она все ещё оставалась жива. Единственная, кого ещё держали ноги и кто представлял реальную угрозу для всего остального мира. Теперь Алма сама стала носителем убийственной, смертельной заразы. А себя надо было, как бы это парадоксально ни прозвучало, очистить. Устранить. Тогда поставленную задачу можно считать на сто процентов выполненной. Удариться в трусость было рационально проще, чем довести начатое до конца. Это ведь не просто смерть. Это грех в квадрате за саморучное вершение судеб – своей и нерожденного малыша. Готова ли она на этот шаг? Словно в подтверждении принятого в самом начале решения, до её ушей донесся чей-то посторонний голос. Окликнули кого-то. Звали, звали её. Будучи уличенной в страшном преступлении, Алма оцепенела от необъятного ужаса и на негнущихся ногах поковыляла к все ещё лизавшему останки былой деревни пламени. Поравнявшись с ним, замерла в шаге от него, снедаемая горькими сомнениями. Было страшно, стыдно обернуться, заглянуть в такие любимые и родные глаза, внять этому голосу и…передумать. Нет, нельзя сдаваться. Алма, приняв окончательное решение, отмела противоречия прочь и позволила огню, ласково коснувшемуся подола её одеяния, облизать сначала ступни, а потом двинуться вверх по щиколотке, все выше и выше… К тому моменту, когда существо девушки оказалось в плену стихии, кожа её расплавилась, точно желе, обнажая сначала голую плоть, а затем и внутренние органы, что при термическом воздействии обратились в угольную, бурую субстанцию, что при нагревании становилась прочнее железа, а при резком охлаждении – превращалась в пыль и копоть. Прежде, чем пламя обезобразило её лицо, выжгло глаза и спалило волосы, Алма успела обернуться, в последний миг своей жизни одаривая Канду тем самым влюбленным взглядом, с которым всегда смотрела на него, и прошептала: - Я люблю тебя, Юу… Канда, истошно кричавший, чуть ли не срывая голос в хлам, ей вторил: - Я тоже тебя… - но не успел договорить, донести всей фразы, поскольку его супруга уже испустила дух, и все, что прогорало в огне, было не больше, чем грудой плоти, терявшей человеческие очертания. – люблю! Чёрт возьми, зачем ты это сделала?! Алма, зачем?! Его вопли разрывали пространство и сотрясали небеса, а сам он, повалившись наземь, бил кулаками по земле с такой силой и жестокостью, что, не замечая попадавшиеся на пути камешки, сбивал нежную кожу рук в кровь, исполосовывая их глубокими бороздами-шрамами до самой кости. Мотая головой, точно припадочный, он все кричал и кричал, ровно до тех пор, пока не охрип. Даже этого членовредительства ему стало мало. Шатаясь как заядлый пьянчуга, колдун приблизился к пылавшей утренней звездой деревне, преследуя только одну цель – броситься в пекло и позволить жару поглотить его, выжечь ко всем чертям проблемы и невзгоды. - Зачем ты это сделала, зачем?! – как заведенный повторял он, но так и не переступая границ дозволенного. Он будто горел вместе с ней, загипнотизированный ядовитой красотой языков пламени, что продолжали обгладывать кости, оставшиеся от девушки в итоге. Только душа её отмучилась и покинула бренное тело, а Канда же медленно, но верно тлел, и душа его, морщась, корчась в агонии, отплёвывая липкую бордовую субстанцию, обугливалась и чернела, впитывая завораживающий, леденящий нутро ужас, и принимая его, всасывая губкой, отравляя само своё существование. «Я хочу умереть», – именно так решил он в тот миг и приковал себя железной цепью к этому обещанию, а конец её закрепил огромным и по-исполински тяжелым валуном, что располагался на краю бездонной пропасти. Смерть оставила в его глазах неизгладимый отпечаток, словно он был вскормлен этим впечатлением через молоко матери. Он хотел умереть, но так и не шагнул в огонь, предпочтя очевидной развязке туманную перспективу иного развития событий. Нет, Канда будет жить с этой болью и потерей, жить и мучиться, умоляя саму костлявую нагнать его в бессмысленных скитаниях и оборвать, наконец, вереницу страданий. Сколько колдун провел, лежа на земле и коря себя за мазохизм и трусость, он и сам затруднился бы с ответом. Ему было все равно. Окоченеет ли и издохнет от холода или же тело, лишившись пропитания, само его погубит – не имело значения. Он просто хотел предаваться пережитому кошмару вновь и вновь, в голове прокручивая произошедшее… Канда будто шестым чувством знал, что стрясется неладное. Потому он, в конце концов, измучившись подозрениями, решил последовать за супругой и проконтролировать. Кто предположить мог, что все обернется подобной трагедией? Сотни вопросов выворачивали его мозги наизнанку, пропускали через девять кругов Ада, как через мясорубку, и морально уничтожали Канду как личность, как индивида. От хваленой гордости и самообладания остались жалкие объедки и то несъедобные. Успей чуть раньше, и остановил, обязательно бы остановил её. Не ведома чародею была истинная причина такого поступка, а когда узнал – отрекся от себя самого, от прежней жизни и родных просторов, привычной профессии и принципов. На кой черт ему этот багаж? Прыгнуть во все ещё резвившуюся стихию казалось категорично-правильным, но все-таки выходом. Что-то удерживало. Удушающей петлей затянулось на шее и отваживало, оберегало его от безрассудств. В какой-то момент, когда границы сна и яви размылись, и он сомнамбулой собирался отдаться огню, неведомая сила сбила и без того плохо передвигавшегося юношу с ног, заставив преклонить колени. В этой позе и нашли его проезжавшие неподалеку путники, которые за несколько километров увидели взмывавший ввысь столб дыма, и поспешили на выручку. Плеснули в лицо Канде воды и привели его в осмысленное состояние. То, как близко подобралось к его телу пламя, и то, что оно не затронуло даже кончиков встрепанных волос, хоть и бросилось в глаза, но в конечном итоге быстро забылось. Обрывками фраз до него доносилось, что произошедшее было далеко не первым пепелищем, встретившимся им на пути. Поговаривали, что боги разгневались на людей, оттого и мучилась земля, но на деле исток проблем крылся в обыкновенной заразе – чуме. Чуть ли не силком Канду погрузили на телегу – до этого, правда, его хорошенько так отмутузили, проведя допрос с пристрастием. Он и не сопротивлялся. Ему было откровенно все равно, что это за люди, куда его везут и представляли ли они для него реальную опасность. Всё, чего жаждала его умерщвлённая заживо душа – забыться и плыть по течению. А конец, каким бы ни был жестоким или же милосердным, обязательно его найдет. Неважно, куда его занесет нелегкая – где ступит его нога, там обязательно воцарится хаос и смерть. А простой ли наговор или судьбой ему так было предначертано – время покажет.

НАСТОЯЩЕЕ

Канда, подпрыгнув на месте, не сразу догадался, понял, где находится. Слишком ярким было его сновидение. Слишком правдоподобны события, имевшие место быть в его жизни. Он очухался в собственной кровати, укутавшийся в одеяло как в кокон, но даже не это его взбудоражило. Варварски громкий стук сотрясал несчастную, державшуюся на честном слове дверь, которая мистическим образом всё ещё занимала положенное ей место, чудом не слетев с петель. Кряхтя как столетний старик, Канда все же смог выбраться из постели и на ватных ногах поплелся разбираться, кто же побеспокоил его покой. Даже спрашивать не стал, кого нелегкая принесла, и без того будучи уверенным, что незваный визитер ему ни капли не понравится. Не прогадал. На пороге в его номер мялся не абы-кабы, а недавний знакомый – псевдобольной парнишка с безвкусным именем Аллен. Первым и самым естественным желанием было дать тому знатного пинка, но уж вид у него замученным был и обеспокоенным. Да и стоило ли все так усложнять, раз дверь все равно открыл и стоишь тут весь из себя…полураздетый? Канда далеко не сразу вспомнил обстоятельства, при которых он расстался со своей обожаемой рубашкой, и одичало вытаращил глаза. Значит, та дура, пытавшаяся его совратить, ему не приглючилась? - Чего приперся, Мелкий? – а самого продувало знатно сквозняками, сочившимися изо всех щелей, в том числе и из коридора. Аллен тактично соизволил его поправить: - Я не Мелкий, я – Аллен, Мистер Заноза В Заднице! - Ты решил прийти и блеснуть остроумием? – вальяжно загородивший дверной проем Канда не оценил столь дерзкого комплимента в свой адрес. – Уволь, и проваливай. Осознание того, что с таким подходом он, разве что ли, нарвется на разбитый нос и удар по ребрам, огрело Аллена обухом по голове и вправило мозги. - Я друга своего найти не могу. Салли, - честно признался парень. - А я тут причем? – вплеснув руками, азиат недоуменно скривился. – Я доктор, а не сыщик. Уолкер закусил губу, готовый завыть от безнадеги, но все ещё не планировал сдаваться. Может, потому он и выпалил то невысказанное, что и побудило его в такое-то позднее время заявиться к этому чокнутому и попросить об услуге. - Мне не к кому обратиться за помощью больше. Я…я заплачу, - и тут же запустил руку в карман брюк, пытаясь нащупать нечто, по его мнению, ценное, что и окупило бы столь сомнительное предприятие. Канда, тряхнув своей мрачной гривой, обрубил в зародыше его надежду на корню. - Тч. Ищи дурака. - Пожалуйста, - чуть ли не бросился ему в ноги Уолкер. В голове у азиата всплыла та странная девушка и пари, которое они заключили впоследствии. - Всё, что угодно сделаю для тебя, только помоги. Прошу. В ушах зазвучал посторонний и до скрежета зубов противный, гадкий смех… Это память с ним забавляется или точно крыша потихоньку съезжать начала? - Ладно, я помогу тебе, - Аллен просиял, - но для начала надо заскочить кое-куда. - И куда же? – робко переспросил Уолкер, кажется, и не ожидая ничего хорошего. - В порт.