Чумной доктор

Прогулка до порта в такую-то темень – время едва ли разменяло третий час утра – попахивала чистейшей воды дуростью. Сон после пробуждения все равно не шел, - спасибо нагрянувшему как бревно по голове Уолкеру – да и полубредовый, отдававший откровенным помешательством разговор свежел и пах, взбудораживая существо азиата до подрагивавших в нетерпении рук. Не ощущать себя двинутым, слетевшим с катушек стало бы откровенной лестью по отношению к самому себе. Аллен, к всеобщему удивлению, чудаковато притих и, спешно семеня короткими, костлявыми ножками, только и успевал нагонять Канду, что взбешённой фурией петлял по улочкам и переулкам, принюхиваясь ищейкой да сверяясь с внутренним компасом в плане выбранного направления. Его мало интересовал нарисовавшийся незваным снегопадом спутник, что вроде и делал старательно вид, что его нет, но он как бы есть, а на деле же – банально мешался под ногами и тормозил, своими присутствием подбешивал и без того не отличавшегося кротостью азиата. Какой дьявол его вообще надоумил обратиться со своей проблемой, да к тому, кто немногим ранее того нахально и невербально насиловал? Издевался же, и идиоту ясно! Только Канда, пожалуй, если не производил впечатления благонадежности, то, как минимум, был предельно честен в своей ипостаси засранца с комплексом бога – нередко слышать приходилось, что врачей злословно клеймили «шутами Его Воли», коих Всевышний выклепал потехи ради, дабы ещё более увековечить свое величие и могущество в сердцах и душах человеческих. Ибо молитвы и ещё раз молитвы определяли дальнейшую судьбу того или иного живого существа. Аллен хоть и был силен верой, но фанатичностью из его уст не веяло. Да и поиск Салли совсем не попадал под юрисдикцию высших сил – не настолько плачевной была ситуация, чтобы так радикально изощряться. Канда не тянул на человека, которому было, чего бояться. Неудивительно, что спорных речей из его уст Уолкер так не дождался, хотя и сам предпочёл бы отправиться искать друга в более благоприятное освещенное время суток. Пугала ни сколько мысль о поджидавших за поворотом потенциальных опасностях, сколько сама непроглядная мгла и дремучая ночь – с детства у Уолкера развилась соответствующая фобия. Если б не Канда, непроходимый тупица-эскулап, так просто на улицу бы его никто и никогда не выманил. Дареному коню в зубы не смотрят – сам предложил, вот и рожей не криви, принимай первостепенное участие. В порту с первого взгляда ничего подозрительного не обнаружилось. - И зачем мы здесь?- робко поинтересовался Аллен. - Не твоего ума дело. Канда, чуть ли не носом и пристальным взглядом облобызав всю пристань вдоль и поперек, не обделил и вниманием пришвартованные шхуны и корабли. - Что ты высматриваешь? – не желал униматься его спутник. Недовольно хмыкнув, азиат все же соизволил пролить свет истины на свое нездоровое любопытство: - Что-то, чего в первой половине дня в порту не наблюдалось. - Ты выглядишь как мастак, которому просто интересны суда, - тонко подметил Аллен, на что Канда не многозначно цокнул. - Ищешь сбежавшую из-под венца невесту? Честно, я бы поверил, а то у тебя такое лицо… Не оценив чувства юмора увязавшегося за ним пацаненка, мужчина продолжил поиски, пытаясь смутно припомнить, что конкретно он уже имел честь лицезреть – не так часто в этот город заплывали нежданные гости. Португалия, может, и блистала привычным величием, но такое захолустье было краеугольным камнем страны – без знания картографии доплыть в это место практически невозможно. Потому, наверное, экипаж злополучного судна и направился прямиком сюда: глупо надеялся, что сможет перебороть инфекцию, или, ещё хуже, не заметил проблемы на корню. Не каждый готов смириться с мыслью, что жить ему осталось пару дней, не больше, а потом чума поразит его и извратит, изничтожит и убьет. Страх становился и их врагом, и их союзником-спасением. Только расплата за эгоизм – ни в чем не повинные и не сведущие люди, которым просто не посчастливилось пересечься с пораженным смертельной болезнью человеком и подхватить, вдохнуть или тактильно зацепить ужасную заразу. Канда тешился мыслью, что разрешит головоломку той придурковатой бабенции прежде, чем свалит с ног хотя бы одного местного жителя. На это и был расчет – найти корабль и сжечь его дотла. Все было бы прекрасно, если бы не с одной оговорочкой: он не напялил свой пафосный и дурацкий костюм, а увязавшийся хвостом малец мог стать отличной перевалочной базой для чумной оказии. Оно ему надо? В голову неосторожно закралась мысль: а что, если Салли пропал неслучайно и сейчас представляет реальную угрозу как для Уолкера, так и для любого другого жителя этого захудалого городка? Стоило ли вообще давать Аллену столь плодотворную пищу для ума? Канда не кичился благими побуждениями, не метил в спасителя мира и блюстителя спокойного бытия. Он, скорее, пассивно принимал участие во всяких там спасательных операциях, что оборачивались лишь одним исходом – кострище, зримое на многие мили вперед. Не важно, был ли в городе к появлению чумных докторов один пораженный или же с десяток – все в конечном итоге издыхали, а после кончины предавались огню. Канда слишком хорошо познал эту губительную стихию, приравняв ту по значимости и влиянию на его натуру к наставнику или же другому воплощению – палачу. Беспощадная машина, не знавшая ни жалости, ни сочувствия. Приговаривавшая всякого, на кого падет капризный взор, жаждущий боли и крови, хлеба и зрелищ. - Ну, и долго мы тут будем…э-э…не надо так на меня скалиться. Я серьёзно! Да что с тобой не так?! – Уолкер взволнованно напрягся. – То домогаешься как педофил матерый, то вытаскиваешь посередь ночи шататься невесть где…Слушай, может, ты маньяк какой, сталкер? И ведешь себя неадекватно… - Христа ради, заткнись! - О-о, а ты, оказывается, не католик. Какая беда, - Аллен комично всплеснул руками и театрально скривил лицо. – И как всякий порядочный христианин празднуешь Рождество седьмого января, а не как мы, глубоко уверовавшие, двадцать пятого… - Слушай, ты когда-нибудь затыкаешься, Стручок?! – воскликнул Канда и тут же встрепенулся, заметив вдалеке подозрительно покачивавшийся на волнах корабль. Выглядел он крайне осиротелым, будто бы заброшен и благополучно сплавлен на помойку, никому не нужный и старый, потрепанный временем. Интуиция азиата забила тревогу – один вид этого судна внушал повод для беспокойства. По сравнению с остальными плавающими посудинами он определенно выделялся и своим сгорбившимся силуэтом – в темноте, прореживавшейся лишь скудным светом фонарей с набережной и прихваченными с собой неуемной до приключений парочкой, видно было едва ли на полметра вперед. Аллен вопиюще дерзко проигнорировал мгновенно вросшего в землю по самую щиколотку Канду, продолжив беспечно идти, но был весьма деликатно одернут: - Ещё шаг, Мелкий, и ты труп. Уолкер, особо не зациклившись на его предупреждении, хоть и притормозил, но окрысился в ответ: - Какой я тебе Мелкий, остолоп?! Обидные слова были применены с целью поубавить прыти у мальчишки, что с каждым шагом все ближе и ближе подходил к злополучному кораблю. Это было смертельно опасно. Нет, даже не так. Безрассудно и лишено и логики, и смысла. То, что Канда позволял себе так глупо и беззащитно разгуливать по улицам, прекрасно осознавая, какую угрозу в себе несет эта выходка и как она потом ему аукнется. Да так же нельзя! Скрипя зубами от досады и собственной беспомощности, Канда разбил собственный светильник с особой жестокостью, выкурочивая из него все ещё полыхавшую слабым, подрагивавшим пламенем свечку, а после извлек из-под пальто мутную склянку, в обхвате ладони удачно уместившуюся в руке. Чтобы сжечь целый корабль, нужно было много горючего, и облить им, как минимум, всю палубу немаленьких размеров. Канде Юу было достаточно его твердолобости и самоуверенности в том, что можно обойтись и малой кровью. Ступать на борт судна в эти планы не входило. Да и из ума выжил, что ли? Одернутый Уолкер так и остался стоять истуканом, наблюдая следующую картину. Канда, уверенный в собственной правоте и маневре, заведомо обреченном на успех, преспокойненько доковылял до намеченной цели и, предрекая дальнейшие действия, с невъебенно-важным лицом швырнул открытую бутыль, в которую и засунул подожженный от несчастной свечки фитиль. Аллен не сразу понял, что произошло. А когда палубу, как по мановению волшебной палочки, объяло огнем, тут было в пору кричать и звать о помощи. Ещё больше парень впал в ступор, когда осознал, что этот снаряд далеко не последний. В руках у азиата было не меньше пяти лучин, что он по очереди поджигал и засовывал в стекляшки, и забрасывал потом такими подарочками ни в чем не повинное судно. Ещё сильнее Уолкера накрыло, когда он, осмотревшись по сторонам, отметил про себя, что никто не сбежался, дабы банально потушить, а то и вовсе навалять по первое число этому узкоглазому вандалу. Всем было откровенно плевать, никого не волновала объятая пламенем собственность, которую по каким-то неведомым Аллену причинам Канда взял и железно приговорил. Азиат не сомневался в том, что поступает правильно. Стоит на мгновение помедлить и засомневаться, позволить руке дрогнуть – и эта промашка будет аукаться тебе впредь. Если не станет финальной закорючкой в каком-нибудь некрологе. - Ты что творишь, ирод?! Совсем с катушек слетел?! – Уолкер отмер и побежал, размахивая руками, к мужчине, собираясь устроить взбучку. Канда, высокомерно скосив на него очи, в которых бесенятами отплясывало сальсу пламя, спокойно резюмировал: - Не твое собачье дело. По лицу от пацана он получил, однако, заслуженно. И за язык длинный, и за характер скверный. Кто уж поймет этот европейский менталитет. Канда был уверен, что кладбище этих тихонь и манерных джентльменов полнится кучей заповедей, которые не позволяют им марать руки и приукрашивать чужие физиономии не менее обаятельными синяками и ссадинами, а не телам поверженных, побежденных соперников. В долгу чумной эскулап не остался – наградил парочкой тумаков напарника, но так, чтоб дух из него не выбить, но башку на место поставить. Хромало у него с чувством юмора, ей-богу. А ещё – отсутствовали мозги. - Я вам, дегенератам, одолжение сделал, - в примирительном жесте оправдался азиат, сдув надоедливую челку с глаз. – А мальчишку-дружка можешь не искать – пропащий он. Найдешь – беду на себя навлечешь, - и хлопотно, уж больно озаботился судьбой нерадивого последователя. – Собирай манатки и дуй из города, пока цел. - Тоже мне, благодетель нашелся, - Аллен кривовато ухмыльнулся. – В гробу я вас видал, слышишь? А если б на корабле были люди? - То-то и оно, их не было, - Канда пассивно повел плечами, кажется, даже сожалея о таком упущении и промахе. - Мы опоздали, Стручок. - Да откуда тебе это известно?! Что за речи путанные и непонятные?! Канда с ним сюсюкаться более не стал. Слишком уж затянулись разглагольствования. Как он понял, что на судне никого нет? Если б на нем кто и был, то истошными криками и воплями дал бы о себе знать. Возможно, огонь забрал давно почивших, но у моряков было не принято подолгу хранить трупы на борту – почти весь экипаж уцелевших, скорее всего, в итоге отправился на корм рыбам раньше, чем вообще была совершена швартовка в этом порту. Чумной уже разгуливал по городу – об этом свидетельствовал протянутый к суше трап. Был ли человек один или несколько – вопрос оставался без ответа. Хотя Канда знал точно, что и ложки дегтя хватит, чтобы испортить целую бочку меда. Уолкер, оставленный далеко позади, мало волновал его, что на всех порах несся обратно в гостиницу. Чеснок, которым он давился, разжевывал по дороге, ещё пуще раздраконивал его решимость взяться за дело сию же секунду и прошерстить весь город в поисках инфицированного. Азиат влетел в свой номер с прытью, которой позавидовала бы даже лань, и стал судорожно облачаться в обмундирование, параллельно не забывая кукситься и высовывать язык – чувствительный кончик обжигала острота чеснока. Несколько глотков вина из фляги, которую тот таскал с собой и берег, - лелеял с любовью так же трепетно, как и хозяйственного мыла кусок, коим тот орудовал, приводил в божеский вид шевелюру на зависть каждому - перебивало жуткий привкус, уменьшало пагубное влияние стресса на организм и просто бодрило дух. Даже этот Стручок позавидовал волосяному покрову головы своего мучителя. Полапать эту красотень ему, пожалуй, не дало чувство собственного достоинства, изрядно выбрыкиваясь. Чувство мерзкое такое и низкое…но он же, право слово, тоже человек! За всеми сборами и заботами рассвет не заставил себя долго ждать – Канда на изготовке стартанул, машинально подергав висевший на шее помандер – украшение-кулон в виде шара, напичканное различными благовониями. Доктора верили, что это своеобразный оберег, который отпугивал чумную заразу. Наивные людишки. Между пальцами его продел, наслаждаясь осязанием действительности, диковинным творением с резными гранями. Позже же голая кожа рук оказалась в плену безобразных перчаток-непромокаек, чей угольный цвет так гармонично сочетался с не менее мрачным, похоронным одеянием. Стоило ли божиться и перекрещиваться, умоляя Всевышнего о том, чтобы от вида принарядившегося Канды никто копыт не двинул? Заправить под маску волосы было той ещё проблемой: в Ватикане его чуть ли не обязали побриться наголо. После долгих споров и аргументного рукоприкладства со стороны сопротивлявшегося азиата удалось достигнуть заметного компромисса – длина по плечи. Хотя Канда, как у него вошло в привычную норму, положил хуй на все эти рамки и ограничения, в знак ещё более очевидного протеста окромсав под ноль приставленного к его персоне надзирателя-цирюльника, когда его культяпка с угрожающе поблескивавшими ножницами была занесена над холимой и лелеемой шевелюрой колдуна. Ему за это ничего сверхъестественного не было. Дали пару раз по хребту палками, намереваясь сбить спесь с высокомерного и упертого глупца. А на деле же наживали себе врага опасного и непредсказуемого. Думаете, они там от счастья лопались и честили прибывшего в их ряды последователя? По прибытии в Ватикан первым делом, на что нарвался Канда, была казнь. Его собственная и в центре тех ещё масштабов кострища. Азиата банально хотели придать огню, приравняв к нечестивцам, к роду ведьм, но хорошая реакция и великолепная подсечка, а так же не менее грациозно взятый в заложники главарь всей этой абсурдной процессии переиначили ситуацию на иной лад. Не думали от него избавляться, сжигать как еретика и греховную тварь. Стоило сунуть письмо под нос кучке тошнотворной интеллигенции священной общины, как те сразу залопотали о том, что знавали Фроя и каким высококлассным специалистом он был. Как много сделал и насколько почитаем. Потому Канде списали все его проступки, предоставили жилье и работу – о большем-то иноземец, не особо хорошо владеющий английским, но понимающий его, даже и не смел мечтать. Да и пригодился, черт бы его побрал, в столь темных делах! Он особо не раздумывал, когда ему предложили стать частью отряда чумных докторов – эдакой инспекции, что кочует из города в город, в коих были замечены сомнительные всплески заболеваний со смертельным исходом. Как блюстители порядка и благополучия они были просто обязаны самолично проверять каждый подозрительный случай и предпринимать кардинальные, радикальные меры – сжечь самого больного, его родных и близких, вхожих в дом, и саму домашнюю обитель. Да хоть целую улицу и населенный пункт сравнять с землей. От страха, в зародыше пищавшего, со временем не осталось и следа: огонь своей назойливостью и приеданием выжег в душе чародея черную дыру, центром вселенной которой стало безразличие и холодность ко всему живому. Стать чумным доктором означало отринуть свою прежнюю жизнь и былые привязанности, забыть, кем был и кем стал, и взглянуть на мир сквозь черно-белую призму. Взвесить свои прошлые ценности и без стыда, без совести выкинуть их на помойку, втоптать в грязь или же извратить. До неузнаваемости. До маниакального желания упиваться царящим хаосом и жестокостью. Потому, что это естественно. Потому, что иначе никак нельзя и остается пожинать плоды гнилые, затронутые пороком и судьбовитком. Канда, впрочем, и не пытался отделаться. Убежать, плюнуть на эту авантюру и не прельститься сулившими привилегиями. Он был несказанно, необычайно рад такой…удаче. Ну, а как иначе можно было трактовать подобное везение? Желаемое пощекотать нервишки, походить по острию смертоносно-ядовитого ножа само плыло к нему в руки и ластилось, молило его приголубить и присвоить. Сделать неотделимой, неотъемлемой частью себя. Как качеством личностным, как плотью куском, как органом немощным, гниющим в телесной оболочке, но все ещё оправдывавшим свою функцию. Если Канда по доброй воли и стал чумным доктором, то стоило сыграть свою роль до конца. До победного или же сокрушительно-разгромляющего, но все-таки финала. А для начала – найти беглого моряка и изолировать. При нынешних обстоятельствах, правда, это маловероятно. Потому только – сжечь. Аллен, брошенный у пристани и рядом с пылавшей посудиной, как малолетний и глупый ребёнок таращился вслед беспардонно свалившему от него азиату, перебирая в голове дохренальон крутившихся на языке ругательств. Не был бы сыном священника, давно бы пропоносил славного докторишку-извращенца теми ещё эпитафиями да обмазал, обласкал проповедями, совсем не украшавшими красноречивое мировоззрение оного. Ему однозначно было, что сказать этому шарлатану, который вроде и пообещал помочь, пусть и нехотя, а в итоге непродолжительных скитаний заявил, что дело это пустое и бессмысленное. Что Салли уже пропащий и искать его…не стоит? Да вздор он нес, чем угодно Аллен бы поклялся! И слушать бредни этого идиота он ни в жизнь не собирался. Благо, что светало, оттого юнец более резвее, с охотой кинулся продолжать поиски друга. Уж слишком дорожил он этой связью, этим человеком, что, по сути, спас ему жизнь, когда на неё покушались местные барыги-недоброжелатели – любители легкой наживы и кроваво-пестрых разборок. Что побудило Салли тогда протянуть руку помощи горе-шулеру Уолкеру, который малость поперебарагозил в картишки и оставил тех темных личностей без гроша и с носом? – а черт его знает. Конфликт разрулен был и разрешен чуть ли не полюбовно – Салли тот был далеко не пешкой и имел свою репутацию, влияние на дядьков покрепче и порослее его. За какие такие заслуги, история, увы, умалчивает. В любом случае, за сохранность своей шкуры Аллен обязан именно ему и то, что тот так горячо опекал его…ну, не мог парнишка плюнуть и последовать совету Канды! Сердце чуяло беду и неладности! Аллен плохо знал город, поскольку он не интересовался исследованием окрестностей. Да и куда уж там с его-то расшалившимся здоровьем! В эту злосчастную дыру его сослал горе-папаша, так и не совладавший со своим отпрыском, не добившийся толку. Слишком порочным казалось чадо. Слишком подвержено греховным слабостям. Хотя, как нестранно, и сам блюсти святость и непорочность отец Аллена не спешил – и взятки брал, и в азартные игры баловался, и женщинами не брезговал. Уолкер хоть и не распутствовал, не пил, но тоже попадал в немилость религии и церкви. А Мариан Кросс, - как звали его родителя – так и не добившись желаемой пользы, образцового воспитания и поведения, благополучненько сплавил кровиночку куда подальше и с глаз долой. Предварительно, правда, оставив немного деньжат на первое время, а в остальном – как дело пойдет, немаленький уже. Аллен не метил в святошу с пеленок, но по-своему был религиозен и даже пуритански настроен. Чтил он, уважал человеческие качества и искренность помыслов, а не высокомерно-пафосные проповеди о мире во всем мире и о равенстве людей всуе, разделенных сословиями и иерархической закономерностью. Он чтил знание дела и личностную ценность, но уж никак не эфемерные россказни о призрачных благах и отпущении грехов. Здесь и сейчас мы вершим свою судьбу! Долой нерешительность и сомнения – да здравствует революция! Может, потому Кросс его по-мирному изолировал от прежней жизни и окружения, оборвал все ниточки-связи и похоронил заведомо единственного сына – за инакомыслие грозило предание гонениям или, того хуже, казнь. Мариан был хитер и коварен, прятал за личиной того ещё демона и с легкостью подкупал, очищал свою карму, Аллен же, слишком чистый душой, но лишенный лукавого, стал бы козлом отпущения и потенциальной жертвой для гадких и подлых игр. И ладно, если его проступки самовыкупали проступки отца…нашелся бы ещё один мудрец-умелец, кто поднагадил бы, испортил славную жизнь Мариана – потом даже последними труселями не откупишься. Оттого и сбагрил отпрыска от греха подальше. Впрочем, Аллен и сам радел за смену обстановки: тошно ему было в родных пенатах и обязаловке-кабале. Эх, Салли, да где ж ты? Уолкер и понятия не имел, где его искать: о своей иной жизни мальчонка мало что рассказывал, предпочитая забивать уши и заговаривать язык любой ерундой, и тем самым уводить тему в другое русло. Не мнить ли своего соратника и близкого знакомого отбитым до почек и отпетым бандитом было сложно, но за скукой-кутерьмой какой ереси ни напридумаешь. Хотя и, бесспорно, истина все же прореживалась сквозь туман мнимых обвинений. Не на пустом месте и почве, потому и долой сожаления. Пусть Салли и предпочитал ночи коротать в аскетичном и убогом номере Аллена, скромно занимая половину широкой кровати, днями же и поздними вечерами он кутил вне стен гостиницы и промышлял бог-знает-чем. Аллен, будь менее сентиментальным, возможно, востребовал бы очную ставку и явку с повинной. Отчаянно мирился, приглушая щебечущее беспокойство: человек был готов ради его спокойствия на все – не в этом ли счастье? Уолкер молчал, терпел и кривовато, искусственно лыбился, пока его горячо любимый дружок шмонал чужие карманы, а то и вовсе продырявливал, пробивал чью-то башку в поисках наживы. Не кичась ни нормами морали и не упиваясь генетической заложенностью к человечности, лениво аукавшейся после очередного разбоя. И ведь в его-то юные годы! Аллен, если б все-таки лицезрел такое насилие над личностью, блевал бы две ночи и два дня, понося собственные предпочтения на грани суицидальных настроений. Беспокойство, настойчиво ковырявшее шилом его разум и мысли, вылилось в какую-никакую, но все же зацепку. Аллен вспомнил упоминание из уст Салли бара, о котором тот вроде и не хотел распространяться, но вынужден был хоть как-то оправдать оказанное ему доверие. Некий «Лилутелло», больше напоминавший барак для скота, располагался как раз по пути, да ещё и в поразительной близости от порта. Вывеска слишком уж вычурная и аляповатая, громоздкая, как-то не стыковалась с упадническим антуражем заведения. На удивление, столь пропащая дыра оказалась до отвала забита разносортным людом, коего ничуть не смущало ни само скверное местечко, ни оголтелые посетители, что наперебой, перекрикивая друг друга, втирали собеседникам второсортную похабную дичь. Столько людей Аллен даже в «Унылом Джо» не наблюдал, а ведь прожил в том почти с месяц! Впрочем, целью его визита была не оценка обстановки и взвешивание рентабельности – если таковое имело место быть – заведения, а поиск одного конкретного человека. Периферийным зрением Уолкер уловил, кажется, искомый субъект и порывался броситься в толпу, протиснуться сквозь узкие столики и близко посаженных, тесно расположившихся гостей, да ещё и чудом не свернуть себе шею и не нажить приключений и забот. Один из гостей, на вид изрядно перебравший, внезапно соскочил со своего места, заплетаясь в собственных конечностях, шарнирной куклой кинулся прямиком к выходу и многообещающе прикрыл рот ладонью. Аллену не повезло оказаться у него на пути, да и отступать было парню некуда – не по головам же присутствующих скакать как сайгак. Все произошло слишком быстро. Мужчина чуть ли не тараном сбил Уолкера с ног, буквально подмяв под себя, и вынес дверь, приветливо распахнувшуюся и пакостницей-бабочкой упорхнувшей прямо из-под носа. Незнакомец даже оправдываться не стал. Да и что тут сказать, когда тебя выворачивает наизнанку и ты блюешь, пачкаешь девственно-чистый асфальт ошметками минувшего ужина и заливаешь мостовую реками протухшего, забродившего алкоголя вперемежку с желудочным соком. Уолкер, благо, после падения, в конце которого он оказал смягчающую функцию, успел отползи чуть поодаль и каким-то чудом не перемазался в каше из чужой блевотины. Всё было просто и понятно по-обывательски, но ровно до тех пор, пока Аллену не показалось, что…незнакомцу не просто стало плохо с перепоя. Его рвало кровью. Куча некогда булькавшей в желудке еды, но уже благополучно растекшейся по брусчатке, увенчалась отребьями его собственных внутренностей. Уолкер, зашуганно оглядевшись по сторонам, отметил, что никто из бара так и не заглянул к ним на огонёк. Видимо, народ, настолько привыкший к таким номерам, испытывал скуку и не провожал осуждающе-насмехающимися взглядами проходимцев и пьянчуг. Или, ещё чего банальнее, был безразличен к чужим проблемам и судьбам. А мужчину все продолжало рвать. Он будто заглотил огромного живого петуха, что изнутри скребся когтями и просился наружу, чем изрядно доставлял незнакомцу проблем. Птица да живая и где? В желудке? Аллен стукнул себя по лбу за столь иррациональную догадку, но не мутить от лицезреемого зрелища его не перестало. Господи, этот водопад когда-нибудь-пересохнет?! Словно в ответ на его немую мольбу незнакомец, наконец, сомкнул уста и тыльной стороной ладони коснулся влажных губ. Уолкер, с замиранием сердца следивший за каждым его движением, тихо ойкнул. Безумные глаза, налитые рубиново-багровой пеленой, уставились на юношу с таким остервенением и злобой, что Аллена даже откинуло от мужчины на добрые полметра. - Бегите, глупцы, бегите…