Чумной доктор

Своим отменным чутьем Канда Юу мог и здорово удивить, и, напротив, редкостно разочаровать. То ли компас внутренне вживленного шестого чувства барахлил, то ли сам азиат банально не горел желанием исполнять свое предназначение. Кривил душой, не иначе. На что надеялся? Откосить? Растянуть прелюдию момента взятия с поличным инфицированного? Всё, что было до скудности известно – искомым объектом являлся мужчина. Только и всего. Ни возраста, ни уж тем более внешности оного Канда и в помине не знал. Хотя и однозначно, что с первого взгляда узнать его не составит труда – не больного гриппом же ищет, а самого что ни на есть чумного. А у тех все на лице написано – приговорен. Либо к вскрытию немедленному, либо же к сожжению. Второе, однако, мужчине совсем было не по вкусу. Да и он сам понял, когда нашел его. Слишком однообразны были и поза, и застывшая посмертно маска с ещё теплившимися эмоциями и переживаниями – по крайней мере, баловать сгинувшие от чумы больные диковинностями не собирались. Этот же покойник как-то выбивался из ряда клонов-подражателей. И не горой растекшихся по дороге серпантином кишок, а тем, при каких обстоятельствах это произошло. Внешне мужчина не выглядел изувеченным и изуродованным иного рода вмешательствами: в него и не стреляли, и не пыряли ножом. Словом, вполне себе мирно заснул, а потом взял и умер. Его могли чем-то отравить, и он тоже кончил бы так же. Струйка засохшей рубиново-карминовой крови в уголке губ свидетельствовала о том, что незадолго до своей смерти его дичайше рвало, да так, что куски его пищевода и некоторых других внутренних органов сейчас преспокойненько облагораживали почву и украшали пейзаж. Ему в стакан уксус налили, не меньше – такой вывод сделал азиат, взглядом ощупывая каждый миллиметр произошедшего. Даже не побрезговал склониться ниже, в паре дюймов от лица умершего, лицезрея полную картину маслом – чумнее пациента не придумаешь. Интересно, как же он на самом деле почил и при каком раскладе? Ну, и, наконец – а кто был свидетелем этой малоприятной сцены? Да этот же везунчик обречен! Канду мало интересовала личность этого зеваки, а вот с поисками его определенно придется заморочиться. Стухший мешок с костями уже никому не нагадит. Если, конечно, его не пытаться трогать и, боже упаси, есть. Бывают же на свете столь отмороженные и аморальные каннибалы-самоубийцы. Ох, лучше просто пройти мимо и, Христа ради, не приближаться на расстояние пушечного выстрела. А если людей тех было несколько? Что ж, это значительно усложняло Канде задачу. Отчего она, как нестранно, кажется ещё более завлекающей и интересней. Найти их всех и каждого…разве не в этом ли прелесть стези чумного доктора? Процесс самого поиска просто божественен, волшебен и прекрасен! Было бы странно не питать пылко-терпких чувств, не получать удовольствия от своей работы и того, чем в итоге заканчивались эти безумные интерлюдии. Ох, ну, и откуда стоило бы начать сыскные мероприятия? Ни зацепок, ни косвенных улик не наблюдалось, равно как и непрошеной пары-тройки глаз какого-либо любопытствующего прохожего. Хотя бы одного-единственного. - У нас вроде ещё не Хэллоуин… - раздалось откуда-то у Канды из-за спины. Азиат невольно вздрогнул, однако привычной холодности намерений и взглядов не растерял. Куда там ему, этому узкоглазому упырю да духом падать, киснуть почем зря. Да и переживать. - А ты вырядился как чучело. Эй, чудной, ты откуда здесь весь такой наряженный и взялся? Несложно было догадаться, что жопой чуял – алкаши как пить дать. И не один. За мужчиной собралась целая шайка-свора не менее упившихся вдрызг товарищей, недобро и похабно скаливших желтые, пожранные кариесом и вонизмой зубы. Скаливших и угрожавших несколько помять ладный лик чернявого доктора. - Странный ты…эй, чего молчишь? Языком своим подавился аль онемел на радостях? Канда и рад был бы ответить, - очень уж подмывало – но стоически и черт-знает-зачем молчал. Да и когда там распинаться, с таким-то клювом не лясы точить, а орехи раскалывать, возомнивши себя дятлом окаянным. - Не беси меня, сученыш! – взревел басом не на шутку разошедшийся шутник-озорник и как оставил Канде на спине затрещину, что мужчина ярко, гневно вспыхнул рождественской новогодней елкой и, развернувшись лицом к наглецу, пнул того затейника сапогом в живот. Прогневавшие Канду людишки по принципу домино завалились гурьбой на землю, охая и ахая как придавленный раненой кобылой сокол-боец, и стали изрыгать проклятия и ругательства. И ведь откуда-то вывалилась вся эта компашка… Очень уж удачно располагалось данное заведение, можно сказать, чуть ли не кричало о том, что почивший от чумы мертвец, скорее всего, немногим ранее оттуда и выкатился на своих двоих да новорожденно и плюхнулся наземь прямо у порога. - Эй, вы, отсталые! – пробухтел Канда в свой клюв как можно громче и разборчивее, отчеканивая каждое слово. – Знаете этого конченного? – и ткнул пальцем аккурат на мирно посапывавший на дороге труп. – Знаете, ну?! И ладно бы, если б его слушали, внимали выжидающе-настырным речам… Бессовестно игнорировали, все ещё удобряя своими тушками нелюдимо-холодную, одинокую и безжизненную брусчатку. - Долго вы ещё храпеть собираетесь?! Разбросанные кеглями тела даже и не думали подавать знак и обличать принадлежность к существу разумному. Канда, недолго думая, решил для профилактики тех ещё раз ласково попинать-приголубить, дабы расшевелить хмельных зараз и добиться от них четкого, вразумительного ответа. - Клянусь Буддой, я вас всех первыми и предам огню! Ибо нехер в мою смену так нагло отлынивать! Отвечайте, твари, я жду! - Кхм-кхм, многоуважаемый, - обратился к азиату незнакомец, что возымел смелость показать свое лицо и выглянул из «Лилутелло» на улицу. – Вряд Вы добьётесь от них толку, - и закашлялся, распалившись в почтительном поклоне. – Завсегдатаи заядлые, ничего не попишешь. А сеньор этот, что изрядно плох, был у нас и пил. Сидел с гостями, но быстро те от него поразбежались. Выпил немного – и это по меркам среднестатистического потребления спиртного на душу нашего посетителя – да и быстро сник. Никто его не думал тревожить, да и сам тот никому проблем не доставлял, - нотки в его голосе запестрели искренним беспокойством. - А потом вдруг подорвался. Резво так, точно опомнившись, и бросился сломя голову наутек…не заплатив. Я порывался его догнать и остановить, но всё произошло слишком быстро. Да ещё и этот парень… - Какой такой парень? – Канда, приосанившись, весь обратился во внемлющий словам собеседника комок да вслушивался, внюхивался в каждое слово. - Щуплый такой, - махнул рукой мужчина и встрепал на голове весьма скудную шевелюру, которой могла бы позавидовать, разве что ли, пожранная молью шуба, - совсем дитя, лет семнадцати от роду да с ошалело-обеспокоенными глазами. Всё высматривал кого-то, долго и настойчиво, а тут этот неуправляемый…ну, и подмял пацана под себя. - То есть этот мужичок преспокойненько сидел у Вас и общался с остальными присутствующими? – умозаключил для себя азиат, от такой вопиющей безалаберности сведя по-соколиному строгие брови аккурат на переносице. - У нас каждому рады. Все гости желанные, - не особо убедительно попытался оправдаться незнакомец. - Вот оно как…- и то ради акцента вздохнул-выдохнул, ибо не поверил, не внял тем речам. Да у мужичка на лбу написано было, что ему и в помине не сдался тот бедолага, и он лишь радел-храпел, заботился о в меру упитанности собственного кошелька и уж никак о своих постояльцах, - а парнишку описать поконкретнее сможете? - Да чего его там описывать? Шатен такой, бледный как снег да болезненный, осунувшийся, перепуганный. Ох, и даже обронил что-то…- мужчина извлек из сандалии нечто мелкое и определенно крупное, что от неловкого движения закатилось ему прямо в обувь, чем и причиняло существенный дискомфорт. – То ли камень, то ли… - Кольцо! – сиюминутно прозрел гениальный чумной сыщик. – Достопочтенный, не соизволите ли вы отдать мне его? - Вот ещё чего! – взбеленился не на шутку незнакомец. – Я, между прочим, остался в убытке, а Вас я вообще в первый раз вижу! А всё, что я знал, рассказал, а теперь убирайтесь! Живо! А то всех клиентов распугаете! То, что Канда собирался сделать с этим местом в будущем, было настолько очевидно, что бревном бросалось в глаза. Аллен, знатно искавший приключений, видимо, не удовлетворился недавним инцидентом. Оттого и бесцельно слонялся, и в то же время бредил поисками своего дражайшего товарища. Но Салли ни за цинковый, ни за золотой так и не думал объявляться. Уолкер, кряхтя как распоследний горбун, плелся по улочкам несведуще и устало, чуть ли не скрипя суставами и хрустя пальцами рук. Весь его вид так и кричал о том, что его побили, окунули в неведомое жизненное дерьмо, а потом, решив придать лоску, макнули в ближайшую лужу в подворотне и сдобрили целым ушатом, кадилом парфюма. Смесь для обоняния нереально адская. Аллен не понаслышке знал, что значило быть ряженным. Выдавать себя за кого-то другого, притворяться лучше, чем есть на самом деле. Тянуть лыбу тогда, когда нутро кишело паразитами, прогрызавшими дыры в его внутренностях, и слащаво лопотать, преобразовывая накопившееся в душе гнилье в упоительные дифирамбы о прекрасном. О беспристрастном и справедливом Божьем суде, об отпущении грехов и вере в незыблемую константу-доброту. О жизни, которая молитвами к Всевышнему наладится, а для этого всего лишь нужно только верить и молиться, биться челом оземь да безропотно лопотать. Да жертвовать как порядочный прихожанин церкви то, что имел нажитого, ценного. И роптать, роптать о спасении своей души после смерти. Бояться Ада и стремиться в Рай, недостижимо-дальний, но обманчиво-прекрасный. Но при этом, откровенно говоря, не делать ничего. Чтобы измениться, отринуть привычные устои и исправиться. Да поход в церковь почти для всех приравнивался к общественному мероприятию. Все равно, что сходить в библиотеку и выбрать нечто популярное и презентабельное, а в итоге, даже если и осилить взятый экземпляр, лишь усмехнуться и остаться при своем мнении. Ещё и наподдать в словесных дискуссиях тому, кто вывел для себя хоть что-то полезное, остыдить его и обсмеять. Аллен резоннее б открестился от подобной участи и вообще предпочел бы испепелить то произраставшее общее, повязавшее его с отцом тугими узами, но лишь бы откупиться от этого незваного счастья. Выменять бы себе судьбоклубок менее лицемерный и сговорчивый. Возможно, почуяв свободолюбивость и бескорыстность его порывов, Мариан Кросс – а именно так звали отца-мучителя парня – и сослал обожаемое всеми фибрами души чадо да подальше. И выковать толкового не смог, и сломать внутренний, выкованный из вольфрама стержень. Оттого и волком взвыл – пропащий отпрыск, не пригодный для жизни кишаще-бурлящей, богатой на подлости и гадости. Кто знает, спасти ли пытался или же, наоборот, прикончить окончательно, втоптав в гнилую и без того трясину. Был ли смысл ломать голову о мотивах и подытоживать следствием, если сейчас все мысли мальчонки барахтались с беспокойством о судьбе Салли, абсурдно напоминавшим материнский инстинкт. Однако, надолго Аллена не хватило. Бессонница и крайняя степень переутомления, выражавшаяся в очевидной слабости и накатывавшей периодически мигрени, были не лучшими союзниками в поисках. Потому, как шарики за ролики креативненько заехали и Уолкер чуть с перепугу не заплутал в двух тупиковых переулках, то решено было завязать и с поисками, и с не на шутку затянувшейся прогулкой. Солнце, прицельно бившее по глазам и чуть ли не выжигавшее их, огласило свое мнение по поводу принятого решения. Как нельзя более нагляднее и, несомненно, доходчивее. Оставалась, правда, крайность другая и не менее важная – а куда он вообще забрел и как, каким маршрутом сюда добрался? Топографический кретинизм налицо и весьма прогрессирующий. Не то что в двух соснах плутал, даже дверь своего номера постоянно путал и ломился не в ту, скоромолитвенно извиняясь пред нарисовавшимся обитателем комнаты, явно ему не принадлежавшей. Даже ключи не единожды терял, что трактирщик «Унылого Джо» уже заколебался разживаться запасками для оного ротозея. А Аллен и рад был бы отслеживать пропажи и своевременно замечать их, но как-то банально не получалось, не складывалось. Хоть нитками намертво пришей да бди и радуйся, а для пущего эффекта наглядности так вообще ко лбу гвоздями приколоти. Правда, подобного изуверства сердобольная черепушка Уолкера просто-напросто не переживет. Дорогу обратно в гостиницу с горем пополам, но Аллен нашел. То ли и вправду ангел-хранитель на ушко нашептал, то ли фортуна внезапно соизволила благоволить. Одним словом, напастью меньше и тяжким грузом с плеч долой. Пропажа обнаружилась совсем неожиданно и некстати. И не злополучный ключ профукал, а нечто более ценное и, можно сказать, целую реликвию… - Кольцо, моё кольцо! Да где же оно?! – сокрушался Аллен, проверяя собственные карманы не в первый раз, цепляясь в куски материй-языков как за змеиные головы. – Какого черта я вообще его таскал с собой?! Ведь знал же, знал, чем это сулит…дерьма кусок! Сначала думай, а потом делай! – и безбожно лупил себя кулаком по лбу. А толку-то? После драки культяпками не машут, да и пропахал своими ноженьками парень приличное расстояние. А потерять мог, где угодно. Теперь ищи, свищи, все равно, что иголку в стоге сена. Зачем с собой тогда таскал, раз настолько ценна вещь была? Аллен, горемычно вздохнув, отомкнул дверь своих апартаментов выуженным и благополучно не потерянным ключом и ввалился внутрь, похныкивая. Что делать, он и понятия не имел. Наверняка подобрали пропажу и за честное слово, да даже за смертельную угрозу не отдадут, не выдадут. Не то что бы она была драгоценная - кольцо отличалось аскетичностью дизайна, лишенное видимых убранств в виде инкрустирования каменьями. Обычное такое золото, сплав, не брезгующий примесями, оттого и ядовитая желтизна привычного металла отливала красноватым багрянцем. Не исключено, что дело было в опылении медной пыльцой, которая и портила изделие своей неэстетичностью, чем и сбивала реальную цену на золотые изделия до уровня банального ширпотреба. Какому-нибудь глупцу, возможно, Аллен и впаял бы кольцо за кругленькое вознаграждение, но вот сведущему, разбиравшемуся прогорел и с крахом. Не за псевдолакомые коврижки Уолкер цеплялся за него – дорогая память о доме, семье и беззаботных деньках. Молва слыла, что оно венчало пальчик покойной матери Аллена, что скончалась при родах, отдав на откуп свою жизнь в обмен на здорового и, самое главное, живого ребенка. Хиленьким мальчиком рос Уолкер, слабеньким. И хворал часто, и расцветал живописными синяками-лозами по всему телу – и отец прикладывался, и сам парниша нередко нарывался на неприятности и недоброжелательные углы. Характер вздорный, правдолюбивый и чтоб по совести, по справедливости все было. Страсть как невзлюбили, издевались над ним… О пропаже уж больно поздно лить слезы – не воротишь её. Отыскать бы только друга, единственного близкого в этом пропащем, Богом забытом месте человека. Мольбам о сокровенном внемлело чувство прекрасного, искреннего порыва души, и стуком в дверь неожиданным и громким, встрепенувшим не одну струну-ниточку ласкового, немого обожания, ворвалось в мрачную реальность дребезжаще-пестрым ярким всполохом. Аллен, распахнув дверь, ожидал увидеть и услышать кого угодно, да даже смерть с косой, но уж никак не своего проблемного товарища. - Салли?! И вроде сыскалась пропажа, удачно так нарисовалась на пороге, но грузный сонм недосказанностей гранитной плитой возлег на плечи юношеские. Слишком много вопросов, но так мало ответов. - Ты где пропадал все это время?! Да я…я же чуть с ума не сошел, идиота кусок! Понадумал всяких ужасов и почти заживо похоронил! Потеряжка и рад был бы брякнуть что-то в свое оправдание, но уж больно с ног валился да лыком не вязал. И ужасно, до чертиков хотелось дико спать… Ввалившись в комнату Уолкера, пацан по-свойски завалился на кровать, толком и не удосужившись раздеться и разуться, и сладко захрапел, сопя во все ноздри. - Да что же это за бескультурье?! И за порог обратно не выставишь, – переживал ведь горемычно – и принимать отказываешься столь варварские замашки. Канда все-таки просчитался со своими предсказаниями – друг-то Аллена нашелся и, как видно, цветет да пахнет. Назло этой апатичной макаке. Даже поглумиться над ним захотелось, рожи построить и подразнить, уличить в псевдозначимости и непомерно-глупом высокомерии. Всё ведь хорошо, все просто замечательно. Да только подыгрывать этому обдолбышу-оптимисту никто вовсе и не собирался. Канда, преисполненный желанием вершить правосудие и искоренять заразу, семенил по улицам города да все думу думал. Может, чуйка у него и охотничья, но только детективная жила в скелете его личности явно отсутствовала. Вполне логичнее и проще было спалить городишко и сровнять с землей, чем распутать клубок и напасть на нужный след. Да что там, в этом даже не было здравого смысла! Все живое уже заведомо обречено, потому и разводить демагогию излишне. Зачем оттягивать неизбежное? Самообманом делу не поможешь, равно как и не обмажешься им панацеей, мнимая вера в которую смогла бы победить Черную Смерть и искоренить её до основания, прогнать поганой метлой да сделать не более, чем просто страшилкой на ночь. Отчаянные времена требовали отчаянных мер. А искусный ум и смекалка были на вес золота, если не алмазами невиданных племен папуасов. Канде не с кем было потолковать, спросить дельного совета и чисто по-человечески поделиться накипевше-наболевшим. Возможно, это к чему-то, но привело бы, и что-то, но объяснило. А так своя голова – весьма ограниченный кладезь знаний. Вот Фрой бы смог, он бы вмиг раскидал все по полочкам-завалинкам да уразумел, пришел к окончательному решению и вынес финальный вердикт. И без всяких хождений по кругам-мукам, зазря растрачивая драгоценные крупицы совсем не резинового времени. Которое играло и совсем не в пользу Канды. Он привлекал слишком много ненужного внимания в свете дня, пока ещё не омраченного повальным числом мертвецов. Горстка заядлых пьянчуг, заприметившая его и решившая гаденько подшутить, была меньшей из двух зол. Куда охотнее азиат избежать хотел скопления более адекватных людей, но оттого не менее злобных, не потерпевших бы такого маскарада на улицах столь родного им города. Открой Канда рот да попробуй бы им что-то вдолбить, как-то защититься, и посеял бы ещё больший хаос, в порыве которого народец местного розлива благополучненько бы совершил самосуд и над ним, и над каждым подозрительным типом, что, дескать, и был воплощением той бяки-занозы и попросту смертельной опасностью. Ничем оптимистичным не сулили откровения посередь бела дня об истинном положении вещей – то есть о тотальном пиздеце, помахавшем ручкой – а чем черт не шутит? – с подачки какой-то шлюшки. Да чтоб сама Чума и промышляла таким похабным занятьицем? Канда бы прыснул в кулак, да руки, стянутые удушающе плотными перчатками, не особо ловко переминали пальчиками, оттого грациозности мужчины позавидовало бы, разве что ли, парнокопытное, а не виртуоз-пианист. Даже шею никому в узел не скрутишь, печаль-беда! И куда же податься… Трусливо затаиться, схорониться в отеле и выжидать сумерек, а уж потом шнырять по улочкам, в надежде выцепить того самого, искомого переносчика? Что-то мало верилось, что его постигнет Вселенская удача, и он набредет на него, уповая на свое чудодейственно-противоестественное везение. Да и к тому моменту будет ли кого спасать? Своя шкура казалась аппетитнее и дороже, хотя о себе горе-самоубийца Канда думал в последнюю очередь. Его занимал сам процесс и розыскные мероприятия, осмотры почивших и пострадавших, а не банальное желание холить и лелеять лишь самого себя. Определенно он был отбитым субъектом. Мизантроп, преследовавший свои эгоистичные цели, проверявший на прочность отменную выдержку и закаленный не в одной неурядице-передряге характер. Зачем ему ударяться в трусость, в бега? Тем более его работа здесь не подразумевала привычного алгоритма-закономерности. Канде нужен был особенный. А кто это такой и с чем его едят, наверное, только Ватикан и понимал. Потому и загадал ему преотвратный и заковыристый ребус. Жаль, правда, что переоценил умственные способности некоторых. Канда бился об эту аксиому-заповедь челом, но невдомек ему было, что его, в общем-то, обязали побыть пассивным наблюдателем и выбрать из числа разношерстной толпы того, кто, по его мнению, все же заслуживал спасения. Поговаривали, что на эту миссию возлагались большие надежды. Ватикану был нужен не просто выживший, а подопытная крыса для различных утех-экспериментов, вакцин и сомнительных испытаний. Ещё никому не удавалось преуспеть, а у юнца-Юу были все шансы зарекомендовать себя должным образом. Такая отдача да на таком пагубном, пугающем поприще встречалась крайне редко. Да куда там, нужно быть совсем отбитым, чтобы лезть в пекло, вперед паровоза и радоваться, упиваться ужасающей честью первым возглавить парад немых мертвецов. Стать их полководцем и проводником, загробным кошмаром и легким меланхоличным бальзамом, что свое они отжили не зря и, возможно, вскоре потомки их будут в безопасности, и чума больше не нагрянет, не выкосит смертоносно-ядовитой бритвой ни единого человека. А пока лишь это несбыточная, больше похожая на миф мечта, не прикрепленная ни к одному достоверному факту. Люди умирали и продолжают умирать, несмотря ни на какие опыты и ухищрения. И если Бог был безучастен, а то и вовсе не горел охотой помогать, то наука истоков человеческих все ещё билась, была на плаву и не собиралась сдаваться. Упрямство лучше синдрома связанных рук. Канда не причислял себя к оным светилам, да и вообще считал столь псевдоблагие намерения той ещё дешевой дрянью, положить жизнь за которую в несколько крат стремнее, чем подцепить сифилис и сдохнуть впоследствии. Мужчине несказанно повезло, что на его долю не выпало препарирование да трепанация черепа – не таким уж занятным уродился, чтоб обомлели от его анатомической привлекательности. Ещё и шарлатан похлеще некоторых. Таким место не на наглядном постаменте в качестве экспоната, а в рядах простых смертных-прокаженных влачиться, грешки замаливать, исправлять. Пользу обществу приносить, компенсируя неудавшееся с рождения рыло. Кулаком ли съездить иль плюнуть, выказать свой протест – таковы уж ныне нравы и специфика морали. Что уж говорить о толпах глубоко уверовавших, что стадами баранов снуют-сношаются и вершат справедливый самосуд. Оступился ты ненароком ил же случайно косо глянул – заклюют воронами-падальщиками, даже имени не спросят. Оно им надо? Азиат, однако, трудолюбивых культяпок опускать не собирался. А старания, как известно, вознаграждаются по заслугам. Прекрасная особа, немногим ранее отметившаяся в компании Канды и в весьма приватной обстановке, летящей походкой порхала по улочкам гадкого городишки, благополучно минуя канавки и промозгло-сырые лужи. Безлюдность и подозрительная, не лишенная подвоха тишина её не пугала. Скорее, будучи привыкшей к шуму и гомону, кишаще-бурлящей жизни, девушка с упоением вслушивалась в малейший шорох и топот, цокот каблучков по мостовой. И почему её персону занесло именно в эту дыру? Признаться, сама бы ни подумала, что добровольно променяет плодотворную и сочную почву городов, полнившихся от переизбытка населения, на богом забытое захолустье, в котором столкнуться нос к носу с кем-либо ещё надо постараться. Да при этом не нарваться на поганца-разбойника или мошенника-карманника. - Да кто так будет жить в девятнадцатом-то веке?! – таки угодив в одну из смрадных луж, выругалась дамочка. – Неудивительно, что люди мрут как мухи. Какая тут, к черту, я со своим долбанным пари?! Они и сами неплохо справляются! Испорченная обувь была не самой сокрушительно-страшной проблемой. Тот, кто поджидал её в нескольких шагах в том злосчастном переулке, заставил мгновенно прикусить язык и уподобиться мысли бессовестно струсить и дать деру. Желательно на другой конец света. - Сбежать удумала, сестричка? – совсем не ласково окликнули её и ухмыльнулись, скалясь с угрожающим подтекстом. – Не такое уж крепкое у тебя тело, чтобы пережить телепортацию. - Ты за мной следишь? – возмутилась собеседница, отвратительно шипя. – Как подло. Знаешь, а я ведь почти поверила в твою порядочность… - Чья б лживая морда мычала о таком, - не преминули спустить её с небес на землю. – Да, Чума? Девушка, все ещё надеясь найти путь к отступлению, воровато шарила взглядом по сторонам, но при этом умудрялась не сводить пристального взгляда со своего собеседника. Смалодушничала бы, если бы соврала, что не боится его. Да попробуй не бояться самой Смерти – с головой поссорился, что ли? Её все боялись, от мала до велика, и даже Чума, будучи вскормленной ею и назначенная правой рукой хоть и не за вздорный нрав, но за практическую эффективность. Блэк Ди совсем не нравилось положение второстепенное, кабала подпевалы и прислуги. А ведь все они, черт возьми, были одной большой семьей и равными пред ликом их Создателя. Смерть же считала иначе. Верней, он полагал, что в их славном квартете Всадников Апокалипсиса его роль ведущая, оттого и встал у руля, вскарабкался на почетный лидерский пьедестал. Чума полагала, что незаслуженно. Да и вовсе терпеть не могла своего зарвавшегося братца. - Зачем пришел? Я не звала тебя, - грозно топнув ножкой, резко выплюнула девушка. - И вообще взяла внеплановый отпуск – знаешь, есть у смертных такое псевдоразвлечение. - Ты мне зубы не заговаривай, - вклинил свой словесный пятак собеседник, недоверчиво помотав головой. - Знаю я твои отгулы – потом работай сверхурочно, разгребая последствия, - и хмыкнул немногозначно так, задумчиво, выкраивая в голове образы непостижимых карт, простиравшихся плодородной почвой для целого рода сомнений в искренности горячо обожаемой родственницы. – Что ты забыла в мире людей? Отвечай! - Ты ещё ножкой притопни да брови нахмурь, - не могла не съязвить чертовка, высунув по-змеиному юркий и прыткий, ядовитый язычок, - и я, так уж быть, поверю, что передо мной Великий и Ужасный Смерть…И все-таки почему ты предпочитаешь приобретать облик мужчины, а не женщины? – решила деликатно сменить тему она, хотя и, бесспорно, дохлым номером обернулось этой отвлечение. Странный мужчина пусть и пошел у нее на поводу, но остался все так же непреклонен и злобен, неотступен в своих первоначальных намерениях: - Потому что на дворе патриархат. И ты так и не ответила на мой главный вопрос: зачем ты это все затеяла? Неужели из-за того пари? - Оно самое, милый братец, - триумфально возликовав и тем самым отдав дань великолепной дедукции, резюмировала Чума и широко улыбнулась, продолжив дальше вероисповедоваться и сыпать гадостями в адрес оппонента. - Я злопамятна, а ты, в свою очередь, бесполезен. - Люди умирали и будут умирать – это неизменная константа действительности. Что бы они ни придумали, ни сделали… - монотонно пробасил Смерть, под влиянием момента, кажется, даже на минуту забывшись. Кто он, где он, что он…- а ты, сестрица, в один прекрасный момент лишишься своего хлеба. Мир меняется на глазах, и я предвижу, чувствую эти перемены… Леденящий холод сковал и без того промозглое нутро, порождая немой младенческий ужас, прошелся по девственно-чистой, белоснежной коже лоснящимся ветерком-шепотом и застрял на выдохе где-то там, в легких, утонув в пропасти-глотке скопившейся в обилии мокротой. - Если это мой последний пир, то, что ж, я хочу как следует оторваться напоследок! – безрассудно, но крайне смело заявила Чума, игнорируя всяческие дурные предзнаменования, продиктованные ничем иным как банальной завистью и нежеланием мириться с непокорностью способной на многое подчиненной. – А теперь проваливай с глаз долой! Слушать его – себе дороже. Уж слишком переоценивает этих примитивных, в чьих жилах течет не лава-кровь, а наидурманяще-чистейший порок. Посмеиваясь, украдкой превозносит их упрямство и целеустремленность, а жертвенность и сострадание чуть ли не…боготворит? Букашек-то этих? Она их миллиардами выкашивала ещё каких-то пару столетий назад, в короткие сроки окупая трудоемкий объем работы за один год, если не больше. Да и сейчас блистает, блещет успехами на поприще собранных душ. И где же их, людей, хваленые успехи на поприще оном? Где те смельчаки и умельцы-умники, что лишат её привычного хлеба и отбросят, оставят позади в мрачном прошлом наречённой скверной байкой и не более? Прогрессом пока ни капли не пахло, и жалкое человечество несло потери, обезображивалось жертвенными телами, все ещё не добившись положительных сдвигов. - Я докажу тебе, братец, как же в корне ты ошибаешься… Смерти, однако, уже и след простыл.