Чумной доктор

Аллен, заполучивший желаемое, без задней мысли храпел во все дырки, отдыхая душой, телом и малость потрепанными нервишками. Пропажа нашлась, - по крайней мере, одна из двух злополучных – и это было главным. Что стало с кольцом, Уолкеру лишь оставалось догадываться. Салли же…он был здесь и сейчас, рядом, и этого для полного счастья достаточно. Судьба Канды парня мало занимала. Терпеть не мог таких отвратительных личностей, а своей выходкой в порту и сказанным после лишь пуще усугубил сложившееся впечатление. Это ж как таких иродов земля носит? Впрочем, размышлять о другом мужчине, когда сам делишь постель пусть и с юным, но все же мальчишкой, дурного тона признак. Да и совсем, совсем тот ему не понравился. В смысле убогого склада докторишка, а не милый сердцу друг. А друг ли? Даже Канда поймал себя на мысли, что Аллен и Салли вели себя если не по-семейному, по-братски, то очень весьма по-пидорски. Нездоровое влечение друг к другу и витающие меж ними в воздухе гормоны-флюиды – только незрячий бы не отметил, что какое-то тесное, тёплое отношение прослеживалось-прокладывалось. Потом попробуй докажи, что ты так же традиционен ориентацией, что и султан из арабской страны, имеющий не один десяток жен. Салли, во сне тесно прижимавшийся к рядом дремавшему Аллену, очень уж живописно рисовал картину маслом. Может, Кросс сплавил сыночка ввиду таких аморальных сигнальчиков? И вправду счел его голубого горизонта пришественником? Таких-то уникумов ждало не то что изгнание, но и казнь – мужеложство не почиталось религией ни в одном трактате, оттого и суд за такие инакомыслящие сумасбродства был крайне изощрен и жесток. Уолкер, однако, с пеной у рта не распинался о своих половых предпочтениях, ссылаясь на юность лет и отсутствие опыта на любовном фронте, и существовал в скорлупе рака-отшельника, решив не обременять себя узами – ни семейными, ни романтическими. Что касалось Салли…то он не педофил, честное слово! Мальчишка сам вешался на него, наглой крысой вжирался в скучный быт, привнося в него изюминку и просто не давая подохнуть от тоски. Льнул как к отцу, как к брату…как просто к родному, близкому по духу человеку. Было банально страшно. И отвечать на его почти-мольбу жесты, и давать надежду на постоянство и опору, незыблемость нынешних чувств. Салли банально искал защиты и поддержку, а Аллен же тлел и кочевряжился, воровато забивался в свою скорлупу да натягивал дружелюбную масочку: и прогневать боялся, оттолкнуть, и предоставить реальную возможность, намекнуть на схожий интерес. Блеснуть взаимностью. Салли по возвращении, напротив, оказался и плох, и разбит, и вообще бесполезной грудой костей и мяса, занимающих чужую жилплощадь. Здоровье подвело мальца, что скосило, безбожно вывело из строя на неопределенный срок без надежды на лучший исход. Он с кровати-то встать не смог. Приковало как инвалида, немощного и дефектного, что оставалось лишь молиться. Или гневаться на прокаженного-Сатану. На вид мальчишка был измочален и разбит. Почти не говорил, но жаловался, скупо и невпопад ляпая кляксами-словами да тыча под нос Уолкеру, на первый взгляд, обычные руки. Поначалу Аллен не понимал его капризов. И головной боли, от которой тот выл, будто застудив зуб. И тошноты, выворачивавшейся на изнанку через рвоту, а ведь он толком и почти ничего не ел. - Да что же с тобой такое… Кожа, некогда бледная и мелово-снежная, местами стала синеть и становиться до ужаса прозрачной – все вены и сосудики, капилляры были как на ладони. Хоть по этим лабиринтам-сеткам всю кровеносную систему человека изучай. Да и на лицо Салли схуднул. Осунулся, а нездоровый блеск в глазах мнимо нашептывал сквозь обветренные, иссушенные губы не то молитву, не то проклятие. Не то пророчество, завуалированно намекавшее на неминуемую беду. Сапфировые лозы не обошли стороной и веки больного: расписными кружевами обрамили покрасневшие, измученные недугом тела глаза. Подобная красота была губительна и прелесть её, привлекательность разрушительно-обезоруживающие. Пугающие. И Аллен, недобро млея, крючился-кривился, теряясь в догадках и ощущая себя обреченно-бесполезным. Ненужным. Ему нечего было предложить, да и Салли, со временем уразумев, что толку от товарища кот наплакал, перестал так уж явно ссылаться на приковавший его к постели недуг и молча, скрипя зубами от безнадеги, угасал, усыхал на глазах. Он не винил Аллена в своей беде и в том, что тот ничем не мог ему помочь, потому и отягощать его душу своими жалобами и страданиями понемногу, но перестал. Даже когда на коже образовались болезненные уплотнения-наросты, Салли зубами жевал подушку, лишь бы так явно, так мучительно не стенать. Особенно ночью, когда Уолкер заслуженно спал, скрючившись в неудобной для позвоночника позе в ободранно-пожухлом кресле. Не помогало ничего. И почему-то Аллен так и не созрел для того, чтобы обратиться к кому-либо за помощью и спросить такого нужного совета. О психе-докторе-искусителе он благополучно забыл, да и не до него было. Салли требовал внимания и присмотра, заботы, от которой больному становилось в разы хуже морально. Не помогало ничего. И травами Аллен его какими-то пичкал, и обтирания всякие, и массажи… Но боль у парнишки была такая ошеломляющая, а тело предательски слабое и сверхчувствительное, что бедолага сквозь слезы задушено выл, проклиная всех известных ему богов и фатальный, злой рок судьбы. Он был противен сам себе и тому, насколько жалким, бесполезным выглядел со стороны. Он чувствовал, интуитивно ему нашептывалась одна простая истина – это были предсмертные игрища. Мука и пытка, прелюдией вырисовывавшие мрачный пейзаж и угнетавшие, испытывавшие нервные клетки и психику на прочность. Хотелось когтями выскрести это из-под кожи, вскрыть эти волдыри-шишки и пустить кровь, разнообразить ощущения, монотонным молоточком долбившиеся в виски и отравлявшие, пожиравшие его разум. Верней, то, что оставалось от него с каждым прожитым днем. Аллен это не видел. Ну, или, по крайней мере, делал старательный вид, что не замечал, как здравомыслие улетучивалось из его друга по капле, песчинками канувшими в темную и непроглядную бездну невозврата. Это была та черта, переступив которую уже не суждено вернуться. Это было то потрясение, от которого впоследствии не сможешь так просто оправиться. В один прекрасный момент Салли вскрыл один из так надоевших, давно осточертевших ему наростов, - бубон – и зеленоватая слизь, дурно попахивая, сквозь пальцы струйками засочилась по руке вперемежку с кровью. На мгновение он даже залюбовался проделанной работой, нафантазировав себе реку, быструю и гордую, что, наконец, прорвала мешавшую ей ранее плотину и текла, ревела с гулом да радостно улюлюкала. Аллен, однако, рад категорично не был. Он ужаснулся, завидев устремленный завороженный взгляд Салли, и тут же кинулся к нему, под руку подвернувшимся полотенцем собирая влагу и принимаясь поспешно всякими мазями да компрессами обрабатывать образовавшуюся рану. Зря сунулся и вообще кинулся хлопотать-порхать. Да и Салли не стоило доходить до таких крайностей – временное облегчение в будущем аукнется ему большими проблемами. - Да что ж ты делаешь? Совсем из ума выжил?! – попытался отрезвить малость захмелевшего от таких смелых выкрутасов Салли душка-Аллен и съездил тому легонько по лбу. – Дурак, что же ты творишь…Так и от заражения крови можно умереть, знаешь ли. - Я ведь все равно умру, - хрипло проинформировал свою сиделку парнишка. - Так зачем же отсрочивать этот момент? - Да хватит придумывать, глупости все это, - приободряюще прочирикал Уолкер и для пущего эффекта улыбнулся. – Ты себя накручиваешь. - Не накручиваю, Аллен. Это ты…ты ничего не понимаешь, - продолжал свою пессимистичную шарманку его друг, не разделяя позитивных настроений собеседника. - Мы ведь оба теперь обречены, а все из-за меня. Зачем я пришел? Зачем? Зачем вернулся? Не проще ли было сгинуть в канаве, чем прийти, принести это к тебе… - и мальчишка зашелся в приступе истерики, размахивая активно руками и шмыгая носом. - Салли, успокойся, пожалуйста. Ты ведь бредишь – такое бывает. - Я знаю, что говорю, Аллен, и я предельно серьёзен. Я не шучу. Уолкер порывался ему что-либо ещё сказать и возразить, но язык не повернулся дальше продолжать этот спор – так плох был Салли, что хоть плачь. И не тело было жалко, а измученную душу ребенка, попавшую в стальной капкан неизвестной ему болезни. Аллен так и не понял, какая оказия над ним надругалась и вила веревки, губила и гнобила беззащитное дитя. Мир сузился до их общей комнатушки, которую парень и не покидал вовсе, боясь оставить своего друга наедине с его недугом. Мало ли, что он с собой удумал бы сотворить с такими-то мрачными настроениями. Да и лечить, как его было лечить, если ничего не помогало? Один раз Уолкер на свой страх и риск оставил Салли одного и быстро метнулся до ближайшей аптеки, надеясь подобрать хоть что-то, что помогло бы пойти на поправку. Понабрал всякого на свой глаз и по признакам-симптомам да удалился с ворохом разномастных бутылочек и мешочков. Однако сколько ни пичкал он товарища лекарственными гадостями, желаемого эффекта так и не добился. Руки грозили опуститься. И колко, больно, и тяжело смотреть на искаженное посмертной маской лицо и за самого себя стыдно и свою бесполезность. Да и что он мог сделать? Как поступить было бы правильней, лучше, а главное – гуманней? Оставить Салли в покое и смиренно смотреть, как тот угасает, или помочь ему, наконец, освободиться от бренных оков тела и воспарить ввысь душой? Неутешительно, но сурово и как нельзя метко расставленные приоритеты. Выбрать первое означало, что он банально отвернется от товарища и сдастся, а второе – собственноручно спровадит того как распоследняя гадина на тот свет. И чем Аллен будет лучше кровожадного разбойника? Разве что ли на лицо мил и располагает к симпатии, а эти доверчивые и пронзительно-голубые глаза… Прыгнуть в объятия к такому – и даже на остро заточенный кинжал – мечтает каждая уважающая себя кисейная барышня. Такие уж больно падки на смазливые мордашки. Молодого человека самого, впрочем, мало интересовали столь прилипчивые банным листом представительницы прекрасного пола. Его вообще особо никто не привлекал, не располагал к себе, оттого он не рассматривал никого на роль своей пассии. Сказывался ли дурной пример папочки-ловеласа или же сам такими умудренно-замороченным уродился – кто его знает. Салли все равно такая преданность и самопожертвование ничем не помогут, легче не станет. И то, что он серел на глазах, тлея как осиротевший уголек, и высыхал, отдавая все жизненные соки на давно уже проигранную борьбу, слишком уж четко обрисовывало сложившуюся ситуацию. Он не жилец. Аллен видел это на его измученном, измочаленном в каменной гримасе лице, читал в глазах, поблекших и ввалившихся, буквально впавших в отверстия черепа, слышал из уст застывших, чьи створки, сомкнувшись, казалось, больше не собирались размыкаться. Словно Салли так и собирался сгинуть, пропасть, не издав ни звука и ни единого вздоха. Уолкер уже не пытался его тормошить, поддерживал тишину своим равнодушным молчанием, в душе загибаясь от раздиравшей его изнутри боли, захлебываясь кровью и смрадом, отвращением к самому себе. Так хотелось облегчить его ношу хоть ненадолго, на самую малость привнести в промозглую траурную атмосферу частичку тепла и солнца. Даже если это производило впечатление абсурда, так не уместного для столь драматичных обстоятельств. Глаза полнились невыплаканными слезами, что жалили как тысячи игл и разъедали, вгрызались в белки, обнажая карминовые сосуды. Аллен прерывисто дышал и все томился, тешился мыслью, что не может это так трагично закончиться. Несправедливо. Жизнь его особо не баловала друзьями, единомышленниками, и он был безмерно, безоговорочно одинок. Незаслуженно. Так ведь не бывает, чтобы невинные страдали. За что им такое счастье? За что им боль и муки, вереница злопакостных несчастий и череда-кабала неисчисляемых потерь? Аллен – человек чести, справедливый и беззлобный, лишенный дурных, греховных наклонностей. Он всегда защищал слабых и немощных и давал отпор задирам-засранцам, что тех притесняли и гнобили, житья полюбовного не давали. Он не мог сносить это спокойно, и весьма красноречивым был сей протест. Не бороться за Салли и дать ему умереть? Да Аллену было проще самому отдать концы, чем позволить этому случиться здесь и сейчас, в режиме реального времени. Ну, а делать, делать-то что? Салли принял решение за него. Впрочем, парнишка даже не спрашивал, спевшись с незавидной судьбой и всеми вытекающими обстоятельствами, породнившись и смирившись, отбросив всякое стремление к самовыживанию и борьбу. Салли умер. Он никого – и уж тем более Аллена – не спросил. Сгинул один и в ночи, испустив истерзанный бесполезной схваткой дух. Тогда, когда Аллен не видел. Тогда, когда Уолкера сморил сон, и он украдкой засопел, всецело растратив драгоценный запас сил и запала. Ему необходима была подзарядка, хотя бы часок передыху от неиссушаемых переживаний и нервотрепки, коими тот окружил себя, сковал, заживо замуровавшись в тех как в темнице-карцере. Прохлопал-прозевал. Не успел. И утро, встретившее его, точно глумясь, ещё долго отплясывало солнечные пируэты на его полусонном лице… …Ленивую тишину спозаранку прорезал отчаянный и дикий, полный неподдельного ужаса крик. Пирофил-Канда и его маниакальное желание поджечь этот треклятый городишко, к превеликой радости Ватикана, все ещё не удовлетворили своих амбициозных планов. А планы были Соломоновыми. Даром, что ли, от церкви засыльный? Утешиться да умаслить разбушевавшуюся фантазию, подкорректировать жизненную позицию и убавить немного кровожадности все же приемлемей оказалось, чем встрять по самые уши и угораздить попасть на плаху. И с подачки начальства, и с единодушного одобрения местным населением столь радикальных мер. Да никто не вступится, не отстоит его жалкую тушку при честном народе да не отмажет от кары в лице священнослужителей. Чума, оказавшаяся какой-то сучкой с панели и редкостной давалкой, не особо внушала доверия. Впрочем, мнить, что столь злобное порождение Неких Высших Сил предстанет пред твоим ликом кем-то настолько дешевым и потрепанным, малость попользованным не одним сеньором, можно было сколько угодно да гореть, воздавая за такую честь кому-то, кто по рангу все же превышал должностные полномочия оной. Так ведь не бывает, верно? В последний раз Канда так заблуждался, когда его под аккомпанемент бушующего пламени вытаскивали из самого пекла целехонького и невредимого, точно заговоренного, какие-то барыги-торговцы. И хрена лысого кто поверит, что тот должен был, как минимум, сдохнуть прямо там, подле россыпи тлеющего пепла Алмы, воспарив душой грязного и нежеланного отродья вникуда. По крайней мере, азиат был точно в этом уверен. Иначе б не нес иррационального бреда про брезжащий свет в конце тоннеля и голос, зовущий куда-то туда, откуда и выхода-то попросту нет. Иными словами, он шагнул за грань жизни и дал смерти опалить своим смрадным, затхлым дыханьем макушку, потрепать по волосам да пинком нещадным, злым и обреченно-печальным выкинуть его обратно в мир смертных и прямо под зад, точно въедаясь в его черепушку заклинанием-заговором, дивно привести в божеский вид – заставить открыть глаза и, наконец, осознать, что умирать ему ещё рано. Равно как и глупо жертвовать своей драгоценной жизнью ради того, кто пусть и любил его неземной и почти маниакальной любовью, но так и не смог всецело пленить его сердце и душу, привязать к себе. Или все-таки смог? Не хотя, но цепляться за этот факт приходилось и биться, ошалело и безумно биться об него, да кумекать, на кой черт ему это дерьмо… Зачем же сейчас бегать от гибели? Не проще ли самому с головой уйти в эту чернь-болезнь и сгинуть, сгнить и почить? Да кому-то ж он был нужен. Не этому ж ли приколисту-Богу, в коего верят все эти фанатики? Для чего ему дали шанс, а главное – за что заслужил? За клеймо юродивого али за другое благородное и, возможно, прекрасное чувство? Ненавидел свое имя всеми фибрами души и более, костьми, остовом бы лег, лишь бы стереть его, вычленить из умов да памяти, чертовых воспоминаний очевидцев и долгожителей. Да только Чума сделала всю эту грязную работу за него. Право слово, похлопать да овации б воздать, но смысл? Ну, не все ж поголовно попали в немилость, с них-то какой спрос на подобный грех? Да и жалостью из его змееуст не пахло. От слова совсем. И где там коротает свое беззаботное времечко парниша-идиот, что поссорился с крышей и вознамерился найти обожаемого дружка в разгар негласной эпидемии чумы да ещё и целым, невредимым? Алленом его, кажется, звали. А, впрочем, где один, там и второй. Особенно, когда тот добьется своего. Чокнутый. Стоило ему сразу и в лицо сказать, что к чему и не юлить, не баламутить воду. Может, дошло бы доходчивей, не питал бы ложного и отпустил, утопил свои надежды в алкоголе или в ближайшей канаве – насколько сбрендевшим он был, это уж, пожалуй, одному Всевышнему известно. Салли этот из-за своего скользкого рода деятельности был в самом начале обречен. Взгляни правде в глаза – вор и разбойник малолетний, беспризорник. Найти заразу на свою голову ему проще простого. А гребаный Уолкер слишком наивен и слеп, настолько, что, сдохнув, как шавка подзаборная, не поймет, почему так произошло и кто в этом виноват. Только б не повстречать его, только б… - Канда, я нашел Салли и он…он умер… И благо, что на упоминаемом субъекте был его обожаемый и как влитой сидевший костюмчик чумного доктора. Да и влетел в покои азиата Уолкер измученным и донельзя убитым. Точно по его младой физиономии, лишенной уродств и морщин, не раз проехались каретой и саданули копытцами по обоим глазам, разукрашенными дивной синевой. Помятый и весьма изможденный, выбитый из сил и лишенный смысла жить. Скорее всего, он не жилец. Слишком долго пробыл, как пить дать, подле больного и наверняка той страшной оказой. Ну, и что теперь с ним делать, с идиотом-то этим, что пришел в лапы и добровольно к своему пирофилу-палачу? Чума вкушала плоды. Чума ликовала. Чума пожинала посеянное семя и довольно скалилась, радуясь своей маленькой, но все же победе. Хоть что-то, но подняло ее упаднический и преотвратно-поганый настрой за последнее время, полное нервотрепок и семейных разборок. Её родня была той ещё поганой компанией выродков. Редкостные ублюдки, по меркам человеческого восприятия, но очень уж целомудренные и гуманные, лишенные личных амбиций и банального соперничества. Они просто были и выполняли свою работу, как и всякий рядовой гражданин своей страны, что заступал на службу и нес свою ношу – исполнял порученные ему обязанности. Может, потому, что все-таки Чума была той ещё бабой, склочной от рождения и в принципе обреченной на женский пол, оттого в ней и взыграли феминистические нотки. Не умасливало ей быть подпевалой в компании своих братишек-всадников, что заведомо клеймились надеждой и опорой в этом сложном и кропотливо-запутанном дельце – поречении рода человеческого за то, что когда-то некие Адам и Ева согрешили, а их потомки автоматически подписались на вереницу малоприятных злоключений. Не то что бы Те мнили себя апостолами Божьими, но был над ними все же Начальник. А кто и как его звать-величать и вообще что он из себя представляет… Хотя и Смерть не отрицал, что знал того лично и пару раз виделся. А потом вгонял своим братьям и сестре про некую Миссию и Предназначение, на котором завязано их существование в Этом мире, человеческом, и Ином, которого достигают лишь почившие, умершие от рук напастей кого-либо из славной Четверки Всадников. Слишком нудно и запутанно, что и вникать в это Чума не хотела. Оттого, наверное, и заклеймила себя навеки в теле бабском и шальном – и проституткой мнили, и ведьмой. Кем угодно, но не человеком. Откуда и у близкого ей по роду Смерти такие перспективы в развитии и выборе? Обычно Всадники выбирали себе внешность и пол, в коем воплотятся в мире людей и пойдут вершить свой суд, дергая за нужные ниточки и плетя интриги, мутя воду и баламутя и без того шаткие болота-страны, стравливая их меж собой и людей их населяющие. Большинство из семьи все же придерживались волевого канона и некой прописанной им извне аксиомы, оттого и выбирали себе роли библейские да благородные, а нерадивая сестрица просто возникла прыщом гнойным на славном лике правосудия, изродившись выкидышем некого проклятия обиженной невесты, что пожелала славной кончины многим мужам на несколько тысячелетий вперед и их потомкам. Глупо было бы отрицать, что Смерть был все-таки обобщающим фактором. Некой точкой отсчета, через которую пройдет душа умершего, а уж потом устремится восвояси, познав свой суд и уж тогда опустившись до уровня первопричины и обстоятельств, что понесли за собой такой или иной конец. Чума вроде и была умной девочкой, но капризно тявкала и тянула одеяло на себя. Делиться своими урожаями не хотелось. Своей добычей. Хотелось свою долю и большую, львиную, коей хватило бы ей на многие века вперед и самоутверждение. А не довольствоваться жалкими объедками и скулить, удостаиваясь крохами с богатого, ломившегося от пиршеств стола. Её стола, который она как самый благопорядочный работник и накрывала, сенокося урожаи невиданных масштабов и устилая землю трупами хладными и безропотными, души из которых и были вишенками на торте сего потчевания. Самыми главными лакомствами и угощениями. Взять и поделиться? Серьёзно? Черт, это слишком эротичным приливом сил было, чтобы взять и пустить приток подобной энергии в иное русло. Отдать кому-то. Да даже не по доброй воле, а чисто из обязательств. Несправедливо. Ей очень хотелось оспорить эту ошибку по распределению поблажек. Чего греха таить – хотелось лавров и почета. А не мизерную благодарность за то, что выполняет план и знает свое дело. Сучья доля. Неблагодарное обязательство. И вроде хочется завязать, уйти на покой и банально отписаться от подобной участи, но нечто, заложенное кем-то Иным, механизмом капризным, моторчиком буйным рвет и тянет, вынуждает плестись вперед и вперед. Биться лбом о психоделический бред Братца и упрямо, рьяно не верить, все бороздить просторы мирские и искать приключений. Если не смерть свою. Не ту участь, которой удостаиваются людишки, лишь покидая бренное тело и воспаряя вечным сгустком-душой над законами мироздания. Прекратить свое существование в принципе, не оставив после себя ни следа, ни единого обрывка воспоминания, ничего, чтобы хоть как-то укоренило твой лик, твой образ в умах и памяти. Стать призраком и незримой тенью, тенью прошлого, канувшего в века и почившего с ними неудачной страшилкой на ночь, от которой не то что ребенок не преисполнится святой веры в тот первобытный ужас, коим так охвачены нынешние граждане, но и любой взрослый и здравомыслящий человек за чистую монету не примет эти россказни. Вот и мни потом людей трепетными и нежными созданиями. Те ещё демоны и стервятники, что фору дадут любому из Них да пнут под зад тощий и многовековой, попрут с должностей. А не возвысят более и более над укладом быта и жизненного русла-течения. - Да сломался ты, хрена лысого, Братец, да зароптал речи молитвенные, окаянно тычась мордой и страшась, побаиваясь отдачи от человечества, которое и доишь от самого его сотворения чрез потери и случайности, реками крови устилавшие постамент твоего воцарения на троне главнейшего из Всадников, - зачарованно бубнила себе под нос Чума да все радовалась, воображая себя персоной желанной и востребованной, да так разошлась-распалилась, что ни одна доморощенная ведьма ей в подметки бы не годилась с её прожженным, закованным не в одной передряге характером, - Боишься конкуренции и прочего, что может быть не подвластно даже тебе, всемогущему да пронырливому, проистекающему через все потоки и энергию жизни угасающей. Оттого и мнишь себя первоохватывателем, тем, кому положена доля и немалая за проделанные труды и уж не им самим, а через посредников. Честно, трусливее и лицемернее человека и по свету не сыщешь… А ведь с чего им бороться? За что бьются-то кровинушки? За какой куш аль за заслуги? Если бы Чума знала истину, то, наверное, была бы не столь благосклонна к своей семейке. Потому что бились они не за души и их упокоение, за энергетическую отдачу, а за похвалу, за почести в глазах того, кто мнил себя их Создателем. За незыблемое покровительство Им Самим – Богом. А тот им и расписку на геноцид, и на Мировую Войну дал бы, лишь бы отплатить верой и правдой. Вот и верь потом в неподкупность да всепрощение, сострадание и отсутствие личных эгоистичных интересов…