Чумной доктор

Малость охреневавший в свете последних событий Смерть, перешерстив Канцелярию на наличие отчетов от имени своей милой и дорогой сестренки, ознакомился с её рапортами о проделанной работе, а также прикинул, насколько далеко она успела зайти в реализации своих амбиций. Недурно рубила, раз цифры, бросаясь в глаза, вместе образовывали неподъемную сумму, от которой пробивало на одну-единственную охоту – задуматься. Уж больно сильно хотелось Чуме выделиться и заткнуть за пояс остальных братьев. В её деле играл роль эффект неожиданности и то, что контролировать сам процесс инфицирования населения не могла даже она сама, оттого задача в пожинании плодов из душ была не так уж и посильна ей. Минимум задействования, но зато какие дивиденды. Похвалил бы её за столь кропотливый труд, но конкретно за что? Ради себя старалась, эго непомерное умасливала, а не за дело благое ратовала. Да и тянуло что-то его как магнитом во все эти писульки-бумажки вникать. Дрянное занятьице почерк её корявый разбирать, о чем она там бегло писала и с какой стати вообще так спешила. Уж не гнался ли за ней кто? Было забавно предаваться мысли, что кого-то, но такие, как он, могли и бояться. Смех и только. Вот только из рапортов Чумы было ясно, что поводы для беспокойства у той вполне весомые и существенные, раз уж слишком жирно она выделяла некую персону, имени которой не называлось, но подчеркивалось, что преследователь этот начинал своим присутствием…напрягать? Из города в город, из деревни в деревню – он будто шел по следу жаждущей наживы Чумы и с ловкостью фокусника угадывал, куда её занесет нелегкая в очередной раз. Где она вновь оставит после себя лишь смрадные трупы и заразу. И гробовую тишину, прерываемую карканьем воронья. Безымянный незнакомец смотрел в глаза Смерти с одного из набросков Чумы, что был ею сделан после нового взятого рубежа, а лицо этого типа со странной конструкцией на голове было надежно сокрыто от любопытствующих. Смотрел и, кажется, действительно чем-то…пугал. Не сказать, что он обладал тайным знанием и был вхож в круг приближенных к Всадникам, но определенно имел отменную чуйку, раз пас Чуму, как пастух бдит за своими буйными и непослушными овечками и держит тех на коротком поводке, без четкого надзора не выпуская из поля зрения. Кем же был человек в этой уродливой маске? Смерть не особо разбирался в нынешних общественных течениях и профессиях, потому, лишь когда он навел короткую справку о столь экстравагантном экспонате, опираясь на внешний вид маски, то прозрел и, наконец, смог выдать хоть какую-то дельную версию. Чумной доктор. Таких фанатиков пруд пруди собирается, - особенно когда сестричка входит в раж – стервятниками слетаются на поле брани и смотрят, ждут часа, когда, наконец, смогут поиздеваться и поглумиться над несчастными и обреченными на мучительную смерть от губительной заразы. По крайней мере, бесцельные скитания по городу выглядят именно так со стороны – тенями-призраками перетекают, перелетают с места на место и ждут, ждут, когда все до единой живой души сгинут или же сгорят. От жара пламени, что они сами и распаляют. Хуже любого палача такие выродки. Ни жалости, ни совести, ни маломальского сострадания и сомнений в правильности прописанного в их организации устава. В любом случае, докторишки эти всего лишь потешные шуты. Не более и не менее смертные – такие же, как все остальные из рода человеческого. Статистика продолжительности жизни в рядах этих доблестных воинов выдавала неутешительные факты – редко кому удавалось протянуть с таким-то плотным и незавидным графиком хотя бы месяц. А этот подозрительный тип таскается за сестренкой вот уже…несколько лет. Если не больше. Такая отдача любимому делу и не в то русло. Лучше б, ей-богу, садоводом каким затесался и цветочки всякие выращивал, селекционировал и выводил новые сорта в тихом и уютном палисаднике, а не таскался по смердящими трупной вонью городам и селам, преследуя туманную цель. Талантливый следопыт, но умом родненького несправедливо обделили. Иначе бы зачем все так до отвратительности усложнять? Зачем увязываться хвостиком за дамой, да ещё и при исполнении, минуя сотни и тысячи километров на манер тайного воздыхателя-сталкера? Сколько Смерть ни копался в ворохе исписанных сестрицей листов, сыскать ответ на желаемый вопрос он так и не смог. Она и сама не знала, что за кара такая – мышь компанейская, прищепкой пришпиленная к подолу ее юбки и волочащаяся вслед за ней, попискивая, побрякивая ржавой и искуроченной железяшкой. А Ему было по силам раскрыть все карты и выволочить истину в лицеприятном и чистом виде на белый свет. Смерть обладал неограниченной властью и вседозволенно творил-кутил, поскольку жесткими рамками скован не был, оттого и размах уникальных способностей исчислялся, разве что ли, только потолком прописанного начальником свыше закона – ни даровать помилование, ни уж тем более дать начало новой жизни. Не имел права. Не в его юрисдикции числились столь щедрые подарки и ловкие фокусы. Не ему выпадала роль милосердного и сострадательного Всадника, который с легкой руки мог бы вертеть-крутить мирозданием и дергать за ниточки в угоду собственному эго, противоборствуя естественному ходу вещей. Хотя и у таких трудоголиков, помешанных на своем деле и неукоснительно следующих заветам утвержденной Свыше миссии, случались свои промашки. Жалеть о которых если и пришлось бы, то только из-за того, что пренеприятнейше вылезли наружу и предстали глазам строгого, но справедливого Судьи. Бог не простил бы ему его вольности, приведшей к дичайшей халатности, что не вписывалась в рамки нынешнего распределения приоритетов. Халатности, что напрочь перечеркивала всю ту тягомотину о конкретных обязанностях и предназначении существования каждого Всадника в пределах мира человеческого. Другая грань, преступить которую мог, разве что ли, отбитый на всю голову или помутившийся рассудком от принятого на грудь алкоголя. Если не смельчак, что решил перевернуть весь мир вверх дном и посеять в нем хаос. Смерть, вооружившись каракулями, любезно вышедшими из-под пера Чумы, сел в позу лотоса на манер медитации и, прислонив бумажку ко своему лбу, – и то это чисто машинальный аккомпанемент, если учесть, что в истинной форме Они представляли собой всего лишь полупрозрачные сгустки энергии, чем-то напоминавшими слизких, с лиловато-зеленоватыми прожилками медуз – вышел в астрал. Его сознание, не скованное рамками человеческой плоти, будто физически перенеслось на изображение, влившись в него и став частью каждой черточки и штриха-закорючки. Он пытался визуализировать образ незнакомца, словно и сам когда-то имел возможность лицезреть его воочию. Пощупать и ощутить, из чего он сделан и что, черт возьми, такое. Буквы его имени сразу запестрели перед глазами неразборчивым скопом, постепенно складываясь из мудрёного пазла в четкую надпись, на шаг ближе приближавшую Смерть к ужасающей разгадке. И только потом до него дошло. Не сказать, что памятью хвастаться мог завидной, но и склерозом шибко за прожитое время страдать сильно не стал. Чума с её желанием везде поспеть и заткнуть всех за пояс просто курила в сторонке по сравнению с тем, какие дела он натворил. За такое не то что по голове не погладят, за ненадобностью ещё и отсекут, и поглумятся, на кол насадят и всем последователям будут за упокой рассказывать, как их предшественник жестко так прокололся. Он прокололся! Сама невозмутимость в кубе и глава чертового квартета инквизиторов! Он же был уверен, буквально на плахе бы поклялся, что и следов-то не осталось. Что ошибка его некогда славных, но тайных похождений самоликвидировалась и канула в бездну, отжив положенный ей по летоисчислению срок. Пять лет. Ровно столько мог протянуть в мире людей тот, кого, по идее, по законам мироздания и природы попросту не должно было существовать. Не могло. Он сам видел, что у него на роду было написано, что долгой жизни ему не видать. А тут… Смерть, материализовавшись в человеческом теле, крайне неудачно шмякнулся копчиком о землю и, оглядевшись по сторонам, осознал, что волной сильного эмоционального всплеска, так не свойственного его перворожденному воплощению, выкинуло из родных пенат в мир людей. Он бы даже не удивился, если бы ему и рукой было бы подать до того ряженого клоуна в костюме чумного доктора. Слишком удачно складывались обстоятельства, раз его силой воли забросило сюда. Чем не повод исправить свою ошибку и переступить через этого грех как через само собой разумеющееся? Отягчало его ношу, правда, не это. Огласка, которой он ни за какие коврижки не хотел. Вмешиваться в естественный ход вещей было категорически запрещено. Не им была высечена эта аксиома – не ему и оспаривать её. В противном случае, наказания не избежать. Страх перед карой от рук Создателя – незначительная мелочь, которой он хоть и опасался, но заведомо не боялся. Он просто не хотел исчезать. Чума, плотоядно оскалившись, собиралась зашипеть на Канду, но на последних секундах вовремя себя одернула. Лучше, если лазейку к Аллену она найдет, не поднимая лишней шумихи. Желательно скомпрометировав в его глазах остолопа-охранника, что от пассивной букашки-мазохиста резко переметнулся в стезю дражайшей божьей коровки. - Доброго вечера, сеньоры! Изволю-с извиниться за столь поздний визит, но уж больно заплутала, захворала…может, пустите в дом переночевать? Азиат, стиснув до хруста в суставах кулак, чуть ли не метнул его в голову этой тупой бабенки, что строила из себя невиннейший цветок, а на деле же – затачивала зубки и готовилась основательно подкрепиться. Аллен же, однако, не пронюхал подвоха, да и вообще не отметил, что его провожатый и незнакомка как-то уж близко знакомы. Если не кровные родственники. Потому и расплылся в дружелюбной улыбке, что Канда невольно подавил в себе порыв – не дуру эту отмутузить, а лицемерно-слащавую харю, дабы вправить его смазливому обладателю не одну кривую извилину. - А почему бы и нет. Места на всех хватит, да, Канда? – явно очарованный внезапной гостьей, сладко прошелестел Уолкер, на что его компаньон, оглушительно треснув по дверному косяку кулаком, злобно отрезал: - Нет, и это не обсуждается. Чума вроде и была девчонкой горячей, но рубить с плеча не торопилась, потому стоически держалась и молчала, миловидно улыбаясь и демонстрируя белоснежный ряд зубов. А в душе же её нещадно жрало чувство ущемленного достоинства, помноженное на редкостное унижение. Чтоб и так её прокатывали и отодвигали на задний план… У этого доктора, что ли, все девять кошачьих за пазухой, раз так стреляет языком и бьет им точно хлыстом? Неужели так привязан к этому мешку костей с копной ржаво-медных волос, оттого и на все триста шестьдесят бдителен и стережет его сохранность не хуже лакомого кусочка мяса, заботливо прикопанного в тайничке на черный день? - Какие же вы глупцы…- еле слышно прошептала Чума прежде, чем, отпихнув так прилично от себя Канду, вцепилась в несчастного Аллена, и, прижавшись к губам парня, вобрала в себя его дыхание. Ей хватило каких-то считанных секунд, чтобы отметить его особым штампом и приговорить к смерти. Канде хватило каких-то считанных секунд, чтоб вернуть себе равновесие и дать щедрого пинка в живот дрянной дамочке и отпихнуть от их славного дуэта настолько, чтоб вновь плотно затворить дверь и не ждать, не впускать более гостей. Уолкеру это, правда, уже мало могло помочь. Его нехило так скрючило на полу, тело мгновенно покрылось испариной, а под глазами пролегли недельного уклада синяки, что уж и выл, стонал не хуже любого припадочного сумасшедшего. Или наиобыкновеннейшего чумного выродка. Которому и жить-то осталось на славном белом свете считанные часы, если не минуты. А когда он ногтями начал раздирать белесую кожу на руках, оставляя борозды алые и глубокие, впивавшиеся в мякоть и прорывавшие плотную оболочку до крови, до самой отвратительнейшей сути – симбионт костей и жидкости, что ткни остроконечным, и тут же иссушится, до самого победного конца опорожнится и застрянет на краю неминуемой гибели. Испустит дух и отойдет к праотцам, отмучившись. - Не вздумай сдохнуть прямо тут, Мелкий! Я тебе не позволю! – блеснул внезапной эмоциональной вспышкой азиат. Он вовсе и не думал, когда руки его машинально потянулись к мрачному багажу, который тот таскал за собой по пятам, и открыл его, извлекая оттуда то, что и в страшном сне-то нормальному человеку не приснилось бы… Аллен вспоминал свое пробуждение отрывками мутными и болезненными, полными таких страданий и мук, от которых хотелось тихо и пафосно сдохнуть, уткнувшись рожей в холодную и неприступную стену. Он почти не осознавал, что с ним происходило, пока валялся в бреду и стенал от ужаса и разрывавших его грудину рыданий. Будто его несчастную тушку препарировали без вскрытия и пустили через нее ток, не удосужившись спровадиться о том, а как сердобольный владелец отреагирует на столь вопиющую выходку. Если не слякотью изойдется словесной и по физиономии наглой мучителя не врежет кулаком. А было ли ему по силам ерепениться и махать культяпками в надежде сыскать возмездия? У него и руки-то дрожали, когда он пытался поднести их к лицу, чтобы прочистить слипшиеся от непосильной ноши-дремы глаза. Кто его сделал столь немощной тряпкой, а главное – за что? Видимо, сонный разум все ещё давал о себе знать ленно и неторопливо, вовсе не спеша преподносил Уолкеру пищу для дальнейших размышлений. Благонадежно, что воспринимал он окружающую реальность постепенно и кусками, мелочами впитывая информацию, а то бы иначе свихнулся, поплыл рассудком и кончил очень-очень плохо. Канда, подвергший его дичайшим пыткам, даже не вздрогнул, продолжая меланхолично наблюдать за своим подопечным. То, что он в принципе пережил и огонь, и воду, и медные трубы, уже воздавало ему немало чести в глазах оного. А то, что тот банальнейше спас его жалкую душонку, как-то не бралось в расчет. Все равно прослыл изувером и маньяком, алчущим животрепещущей жути и страданий, от которых стыла кровь и стучали набатом зубы. Да и сам азиат не мнил себя героем-спасителем. Особых дел-то он не натворил, не набедокурил, отчего ж и петушиться-то? Ему бы по-тихому справить нужду и доставить ценный груз к начальству, а не тешить самолюбие мнимой удачей и фальшивым успехом. - Ну, что, очнулась, неженка? И то ведь не всерьез подколол мальца, а из вредности. После такой-то экзекуции и продрать глаза? Благо, что отделался малой кровью, раз вообще подавал признаки жизни. Гордиться было чем и весомые воздавать дифирамбы. Выкарабкался. Хотя и Канда голову бы на отсечение дал, что нереально перенести все те издевательства, которым он подверг тело Уолкера, кромсая плоть и наскоро сшивая, выписывая такие пируэты пером лезвия, что и в страшных кошмарах-то и не привиделись бы. Орошал горючим кожу больного и злополучные участки кожи с заразой предавал пламени, позволяя тому кормиться, упиваться вседозволенностью. Расчерчивал мнимыми благими намерениями веко, клеймя столь юное тело и не запятнанную пороком душу грешником, чей шрам на лице был несмываваемой печатью позора. И то лишь на словах. На деле же – даровал тому новый виток жизни, второй шанс, которого он, возможно, не заслуживал, но с корнем, зубами вырвал из лап костлявой с косой. Или же не он сам? Не ему так дичайше подфортило? Не его дражайшую персону так рьяно оберегали от бед и смерти, отталкивая от края и возводя нашпигованные остриями стены-препятствия? - Где я? – смакуя каждое слово на вкус, прохрипел Аллен и прислушался к ощущениям собственного тела. - На Этом Свете, естественно. Где же тебе быть? И вроде шутка скверная, но отчего-то на душе внезапно потеплело, и отлегло горестное и болезненное. На глазах выступили непрошеные слезы, но позволил себе урвать миг слабости Аллен лишь отчасти. - Тогда почему же мне так хреново? - О, а ты и не помнишь? – искренне изумился Канда, – Здорово же та стерва тебя засосала, еле отодрал от её вездесущих губешек. Если б не я, кто знает, чем бы на самом деле все кончилось. - В смысле засосала? – Уолкер чуть ли не свалился с кровати от такой ошеломляющей и поражающей воображение новости. - Я что, с кем-то…ну…это…целовался? - Мелкий, ты издеваешься или действительно строишь из себя маразматика?! Я такое бы и в кошмарном сне не забыл. - Ну, знаешь ли… - и черт дернул его попунцоветь как гребаного девственника. Спалился со всеми потрохами! Вот только тело его хорошенько потряхивало, заходясь в монотонной чечетке, отбиваемой не то ошалело колотившимся сердцем Уолкера, не то кровью в висках. А от запаха плоти – жженой плоти! – нотками пробивавшимися сквозь зыбучую дымку мимолетного забытья, стало нездорово подташнивать. Странно, откуда и тут бы взяться разведенному костру и запасам съестного – особенно мяса – под чужой-то крышей? Канда вроде же ничем таким не занимался, пока Аллен преспокойненько валялся в обмороке от столь бесстыдных любезностей с незнакомкой. От него дождешься тепла и уюта, как же. Тогда же…что? Осознать суровую действительность пришлось варварски и ничуть не нежно, когда Уолкер смог сфокусировать расплывающийся то и дело взгляд на собственной руке, которой он и хватался, ощупывал свое лицо. Обезображенной руке, от которой и несло до жути привлекательным ароматом. Безобразным. Аморальным. И при том, несмотря на всю мерзость зрелища, ощущался совершенно ещё более жуткий ныне аппетит, от которого рот против воли наполнялся слюной, а желудок ворчал. - Какого…да что со мной произошло?! И ведь орать – не петь, будешь жутко фальшивить и лажать моментами, но уж больно много эмоций вложил в свой вопль души Аллен, что Канда не мог не остаться в стороне. - Скажи спасибо, что вообще жив остался. - Что ты сделал со мной, изверг?! – и голосом рвал, крошил в щепки барабанные перепонки азиата, изрядно доводя того до точки крайнего кипения. То есть когда мало отдаешь себе отчет и просто несешь возмездие за попорченные нервные клетки в народ. - Да я же выгляжу, как поджаренный кусок, мать его, мяса! Ты хотел меня угробить, чокнутый докторишка? Отвечай, тварь! Чем ты меня жахнул, что я пахну как подпаленный воробей? - Ты действительно хочешь знать это во всех подробностях? – зловеще протянул азиат, наслаждаясь тем, как вмиг посерело разрумянившееся от крови и гнева лицо собеседника. – Вот и не строй из себя вшивого храбреца…а впрочем, где-то тут было зеркало, можешь в него поглядеть на рожу свою. Или не смотри – выбор за тобой. Только обратного ходу тебе больше нет. Аллен так и не понял из сумбурных речей Канды, о чем он ему ещё втолковывал, потому решил пока что не травмировать и без того пошатнувшуюся психику и тихо-мирно полежать на кровати, уповая на то, что, наконец, умудрится заснуть по-человечески и без очередных происшествий. Только у его сиделки на него были другие планы. - Ты наивно полагаешь, что в этом хлипком домишке мы как у Бога за пазухой? Думаешь, та дура так просто уймется? – мужчина вцепился своими отвратительными руками в перчатках в спинку кровати и принялся её интенсивно сотрясать, извлекая из несчастного куска деревяшки жалобные и протяжные скрипы, - Кончай дрыхнуть и давай валить отсюда, пока она не продрала глазенки и не воплотила в жизнь свой план. - В смысле, она до сих пор там, на улице, на пороге валяется рухлядью? – от осознания подобной жестокости Аллена передернуло в отвращении, - Что ты за человек такой…может, я впервые кому-то понравился, а ты тут влезаешь. - Она убить тебя хотела, неужели-таки не доперло?! - Мало того, что ты извращенец и садист, так ещё и убийца? Канда покрутил пальцем у места, где под маской должен был находиться висок. - Я всего лишь огрел её по голове первым, что попалось под руку, а потом под шумок вколол снотворного. Странно, что эта пакость на нее подействовала. По моим подсчетам, мертвецки проспать она должна часиков пять. - И сколько уже прошло времени-то? Азиат, несколько замявшись, с не свойственной сложившимся обстоятельствам издевкой протянул: - Если мы не покинем это место в течение пятнадцати минут, то закатывай губы поплотнее и пиши завещание, Мелкий. Драпала славная парочка в лице хромого-косого Уолкера, все ещё пошатывавшегося как поддатого токсикомана, и Канды, которого душила собственная неповоротливая одежда, весело и вприпрыжку, без оглядки на оставленную на произвол судьбы девушку. Аллен всецело не доверился и без того сомнительному провожатому, продолжая картонно утешать себя, что тот наискучнейшим образом поехал разумом, но лишний раз перестраховался, решив не испытывать явно не благоволившую ему судьбу. Да и куда он сунется-то весь такой изможденный и малость покромсанный? А Канда как костыль, благонадежная опора, что волокла его все прочь и прочь от злосчастных улиц и удушающего, тошнотворно-молчаливого городка, постепенно напоминавшего склеп под открытым небом… Он убивал его надломившуюся психику и сизым дымом резал глаза, заставляя влагу то и дело наворачиваться, а кожу нестерпимо, неистово жечь. Он хватал его за локти, колени и выворачивал, выкорчевывал в неестественных углах суставы и препятствовал тому, чтобы ноги его несли и дальше, продолжали прежний намеченный маршрут. Он забирался к нему в легкие, заставляя те гореть и откашливаться, заходиться в таком приступе астмы, что Канда, поначалу не обращавший внимания на метаморфозы в своем подопечном, весь напрягся и телом, и слухом, и резко затормозил на месте. Прислушался получше, пощупал мальца за лицо и грудь да хорошенько встряхнул, что в голове у Уолкера что-то знатно громыхнуло, а после как получил затрещину, что и туман рассеялся, и вообще всякий несусветный бред из сознания выветрился. - Полегчало? Аллен невнятное выдал «угу» и снова затих, предпочтя самокопанию в недрах памяти ленивый зевок и полное отсутствие интереса к происходящему вокруг. С него, кажется, впечатлений с лихвой достаточно. - И что, ты всегда все проблемы будешь решать рукоприкладством? – едко выплюнул Уолкер, переваривая очередную порцию унижения. - А с тобой иначе и не получится, Мелкий. Даже рот открывать не стоило и вякать. У Канды всегда был наготове аргумент похлеще его красноречия – или скудоумия, иными словами – добряк-кулак. - И как долго мы будем от этой дамочки прятаться? Или, верней сказать, где? – Аллен опасливо таращился по сторонам и понятия не имел, в каком направлении они двигались и к чему в итоге, собственно, придут. Был ли уготован для них конечный пункт назначения или они так и будут продолжать вечно плутать в этой головоломке? - Пространства-то много, выбирай не хочу. Его собеседник отрицательно замотал головой и скептично прогундел: - Думаешь, эта шалашовка случайно на нас набрела? – его голос искажался преградой в виде маски, но от чуткого слуха Уолкера не ускользнула обеспокоенность сложившимся положением вещей. – Она определенно чует, куда дует ветер, и она чертовски странная. Я раньше с такими не сталкивался. - То есть мы с тобой по уши в дерьме, - констатировал очевидное Аллен. - Ты, Мелкий, в дерьме. - Что же ты такое пакостное скрываешь? Рассказывай уж, все равно в одной лодке застряли. Ты ведь с ней виделся раньше, я прав? - Христианским пидором клянусь, что понятия не имею, кто она или что, - на удивление Канда не стал увиливать и искать предлогов, дабы сменить столь деликатную тему, и решительно пошел в наступление. – Просто заявилась ко мне под вечер вся такая пушинка легкодоступная и стала вешаться на шею. А когда я дал ей отворот-поворот, то и послала меня весьма в своеобразной манере. Угрожала, что невесть какая шишка и сама Чума во плоти и крови, а потом законючила про гребаное пари, смысла которого я и сейчас не до конца понял. Или, вернее, сделал правдоподобный вид, что до него не дошло, а что, собственно, от него требовалось. Паренек зачарованно присвистнул, удовлетворившись столь исчерпывающей информацией. - Что-то ты больно разговорчив стал. - Заткнись и активней конечностями перебирай, - азиат ни в коей мере не разделял этого совсем не уместного ликования. – Нам надо покинуть этот дурацкий город и спрятаться где-то вне его. Да если бы Аллен знал хоть одно потайное местечко или коварного вида лаз, куда бы ни сунулась ни одна живая и ныне ходячая нездоровая тушка, то Канде бы сдал его со всеми потрохами. Ибо сам трясся за свою душонку, хоть и не видел смысла в собственном существовании. Кому он нужен-то, если его родной отец отверг? Этому-то проходимцу и пугалу-извращенцу с завидным стажем? - Скажи честно: зачем ты ввязался во все это? Я не понимаю ни этого упрямства, ни твоих мотивов в отношении меня. Зачем я тебе сдался? Канда, доселе цеплявшийся за свою жизнь как за сокровище, ослабил контроль над ситуацией и вопреки здравому смыслу вцепился руками в перчатках в лелеемую средством защиты маску. После же с такой легкостью, будто она вдруг стала не нужна и угроза миновала, стащил ее со своей головы, являя взору Уолкера бледное и усталое лицо с пролегшими полумесяцами-синяками под глазами. Азиат шумно выдохнул: - Мне понравилось смотреть, как ты борешься за свое существование. Аллен опешил и с минуту, не моргая, таращился на это взъерошенное чудо со всем его беспорядком и таинственной красотой, что чуть не поперхнулся воздухом. - Борюсь? – он сам поразился тому, каким неестественным и фальшивым сорвалось это слово с его уст, - По-моему, единственное, чем я успешно занимаюсь, так это ищу приключения на свою задницу. - И ты все ещё жив. Пусть и благодаря мне. - Как же ты любишь выпячивать свои заслуги. Вроде и похвалил, а вроде и поиздевался. Уолкеру даже показалось, что спутник его рассмеялся, но так тихо и неосязаемо, точно боясь вспугнуть чудаковатую идиллию, возникшую меж ними двоими. Оттого и хитро так, скомкано улыбнулся, позволяя лицезреть жаждущему до зрелищ парнишке свой профиль. Аллен и сам не осознал, откуда взялась эта дикая и необузданная смелость, что и побудила его раскрыть рот: - Если доверишься мне, то я скажу тебе, где бы мы могли спрятаться, чтоб ни одна живая душа нас не нашла. Он готов был поклясться, что призрачные мошки, искрами посыпавшиеся с головы его провожатого обсидиантовой пылью, когда тот ей согласно кивнул и тряхнул завидной длинной шевелюрой, ему не привиделись.