Чумной доктор

Аллен не соврал, когда гарантировал надежное укрытие. По крайней мере, он был безоговорочно уверен в том, что достиг на этом поприще успеха. У Канды ведь не было ни единого предположения, а он тут как тут и с вариантом, который азиат даже и не думал подвергать сомнению. Лишь немного погодя до Уолкера, правда, дошло, что хорониться на манер крыс, сбежавших с тонущего корабля, вместе они не будут, и единственному, кому станет домом и кровом на ближайшее время это место, так это самому Аллену. - То есть ты так халатно бросишь меня здесь и одного? – запричитал юноша, видимо, не оценив столь ценного подарка. В другой ситуации уединению он даже и обрадовался бы, особенно когда некие чудаковатые личности находились бы заведомо далеко от него самого. Целее был бы. - Ты сам выбирал, тебе и прятаться здесь. А я не шавка подзаборная, чтоб от любой опасности забиваться в угол и скулить, - достаточно резко выплюнул Канда, совсем не беря в расчет чувства своего подопечного. Который, между прочим, по его же вине здесь околачивался. У парня были варианты – остаться или уйти – и он выбрал второе, но играть в прятки или же искать приключения…нет, тут уже несчастный не был хозяином самому себе. - Куда же ты тогда намылился? Бросить меня решил, да? - Кончай ныть, Мелкий, и носу не суй отсюда, - осмотревшись по сторонам, азиат как следует проверил каждый уголок выбранной в качестве привала территории, отметив про себя, что местность достаточно голая, лишенная густой растительности. Пара кустиков да несколько худощавых деревцев, за которыми можно спрятать, разве что ли, дистрофика или колобка, - Эта возвышенность пусть и жалкое, но все же укрытие, - тут взгляд мужчины зацепился за ни что иное как углубление в земле, аккурат располагавшееся прямо за столь малонадежной ширмой от посторонних глаз, и одобрительно хмыкнул, - От города далековато, что тоже немалый плюс. Только постояльцев не вздумай принимать. - Почему? – Уолкер и сам понял, куда именно ему посоветует спрятаться Канда, хотя и перспектива не один час проторчать в сырой почве его не прельщала. А богатство окружающей фауны еще пуще вгоняло в состояние, когда трясти начинает даже не от паранойи и мании преследования, а от осознания, что тебя, мягко говоря, прикопают заживо и закидают первым попавшимся под руку мусором. - Не вступать ни с кем посторонним в контакт – вот твоя первостепенная задача, - азиат швырнул во впавшего в ступор парня подозрительного вида покрывало, от которого порядочно так несло сыростью. Спасибо, что не помоями и еще бог знает чем. Спрашивать, откуда такие диковинные подарочки, Аллен не стал. - То есть совсем-совсем? - Мелочь, я понятно изъясняюсь, не тупи! Даже если это будет маленький ребенок, что хнычет и зовет маму, не вздумай палиться и приближаться к нему и на пушечный выстрел, - пальцем в перчатке мужчина указал место, куда Уолкеру стоило примоститься. Хоть тот и отрицательно мотнул головой, наивно полагая, что упрямством своим выторгует участь получше, но внутренне все же смирился. Деваться реально было некуда, да и, благо, есть, во что закутаться, чтоб не продрогнуть от холода. – У чумы нет лица и возраста, а в нашей ситуации эта стерва ещё и вполне разумна, потому сделает все, чтобы запудрить твои девственные мозги и заполучить как желаемый трофей. - Странный ты, Канда… И ведь такие разительные перемены в человеке, который невзлюбил его с первого взгляда, а сейчас так бойко и пылко вталдычивал в упрямое сознание Уолкера, что ему надо взять себя в руки и бороться, держаться за свою жизнь более цепко, чем прежде. Кто же ты на самом деле, Канда? Хорошо завуалированный под мнимого благодетеля садист или искалеченный жизненными неурядицами человек с мрачным багажом прошлого? После пережитых потрясений хотелось и есть, и пить, с чем Аллену азиат и подсобил, пусть и поначалу поскрипел душой. Не радовала его перспектива делить свой паек, да ещё и с инфицированным, контакт с которым сделает эту пищу ядом в чистом виде для любого потенциально здорового человека. Парень был нужен ему транспортировочно-способным, чтоб сам и своими ножками шел, а не стал безвольным чучелом, с коим что и станется, кроме как взвалить хламом на плечо и переть до самого Ватикана. Заиметь себе помимо проблемной ноги ещё и грыжу Канде не особо улыбалось. Он, можно сказать, сделал пацану такой подарок, что тот не рассчитается с ним ни в этой жизни, ни в следующей. Санта Клаус в готической трактовке. А вместо сердобольных подарочков – располосованное порезом лицо и обожжённая рука. Если бы у Аллена так сильно не раскалывалась от пережитого голова, то, возможно, он врезал, обязательно бы врезал ему, этому острозубому ротвейлеру, что, кажется, не боялся никого и ничего. Даже лика самой смерти. Его забавляли эти нешуточные игры на пике чистейшего адреналина, само ощущение надвигающейся опасности предвкушением едко оседало на колком языке, с которого что ни слово – яд и кислота похлеще серной. - Ты ведь не бросишь меня здесь одного? – с какой-то детской наивностью протянул Аллен, приблизившись к своему убежищу. С минуту выдержав паузу, Канда несколько смазано бросил: - Я подумаю. А издевался или всерьез предполагал такой расклад событий? Чума, придя в себя после оказанного ей теплого приема, не сразу прочухала, что её нагло обули и скрылись в неизвестном направлении. Чем дольше времени ты проводишь в физической оболочке, тем чувствительнее становится тело к инородным воздействиям, подчиняясь прописным истинам человеческой природы – испытывать боль или же терять сознание, если в организм попадает соответствующий препарат. Кровь все-таки по венам бежит, тело и его начинка функционируют лжеблизнецом обычного смертного, оттого все прелести нелегкой жизни в столь хрупком облачении из кожи, мяса и костей. Да ещё и женщина она! Верх всех проблем и лишний повод для ненависти столь изнеженной натуры прекрасного пола! Скинуть с себя дрему и встать с промозглой и холодной земли ей помогла внутренняя установка – надрать одну азиатскую наглую задницу. Что за болван? Да ещё и на жертву ее культяпки запустил! Такого карать и не только поркой, а морально, высасывая все соки жизненные по драгоценной крупице, и глумиться над незавидной участью – пойти на портянки одному из ее обожаемых братцев. Какого черта он ее преследует на протяжении столь продолжительного времени? Понравилась больно? Если б даже последнее, вряд ли бы вел себя так по-скотски. Так в чем же реальная причина? Не особо ладилось у дамочки с анализом своих подопечных, оттого и головушка буйная ломалась-крошилась от тяжелых дум. И справки-то не навести, что за перчик за ней увязался…или навести? Слишком четкое ощущение отпечаталось в ее сознании, стоило только протянуть мысленные культяпки во все концы-дорожки города и посыскивать своих жертв-потеряшек. А в итоге лбом треснуться о персону, контакта с которой ей хотелось бы избежать любыми присказками и за потеху, за милую душу скрыть свое присутствие. Ее чуяли. Точно знали, что она здесь и вершит суд, рубит покос и не церемонится, предвкушая дивиденды за проделанную работу. Смерть был здесь. Смрад его сущности, наполненной гниением с миллион почивших умерших, длинным шлейфом перегара протягивался вдоль и поперек мирно спящего в неведении городка, усеивая сомнениями если не людские сердца, то заставляя трепетать от присутствия оного саму Чуму, что страшилась старшего брата как самого лютого злодея и потрошителя. Его она боялась более, чем самого Создателя. Второй никогда не снисходил до ее низшей персоны, а первому вполне себе улыбалось вершить участь своей родни в ничуть не лучшей манере, чем в той, в котором он получал на щи от своего Верховного Начальника. Такой себе заместитель на понтах. Вроде и сущая душка, но та ещё гадюка. Девушку не прельщало его присутствие в пределах ее поля боя. Её вообще мало радовало, что братец где-то поблизости ошивается и, видимо, сует нос в ее дела беспардонно и втихомолку. Думает, что останется незамеченным? Недооценивает ее, чертяга, и мнит себя пупом земли. Может, в плане маскировки в мире смертных ему и нет равных, но она-то похлеще любого знает, что за ней хвост и лишние глаза, и вообще ей мало кто всерьез верит – ну, нет доверия в плане практичности женского пола, и мнят помехой, а не щедрым даром. Тупые мужланы. Её бабская натура ещё разнесет в щепки этот мирок и нагнет не первого и не последнего, что встанет на ее славном пути к желаемой цели. А хотелось уж больно отличиться и блеснуть. И заставить, наконец, воспринимать себя всерьез, а не как клоуна потешного. Для начала ей, правда, дико хотелось на рожу наглую посмотреть, чем своих подопытных нагонять. Куда денутся-то? Пути к отступлению наглухо закрыты. - Братец, чертяга, какими судьбами ты тут носишься? – елейно прошелестела Чума, обращаясь вроде бы и ни к кому конкретному, но в то же время преследуя цель сыскать коварного шпиона. – Или завистью изошелся? Я никуда не спешу и буду рада составить тебе компанию по своим владениям…или ты тут учет трупов вести собрался? – голосовыми вибрациями, исходившими от каждого ее слова, кажется, и был обнаружен чужеродный, но так удачно слившийся с пейзажем субъект. – Так я во внимании. И не думай, что твои фокусы остаются сквозняком и не берутся во внимание. В качестве более весомого аргумента, чем простые угрозы, дамочка сосредоточенно уставилась в одну точку, ловкостью взгляда сдирая маскировочную шкуру с родственничка, и уставилась на его обезличенное тело. Хотя и телом как таковым плотное состояние, в котором пребывал Смерть, можно назвать с огромной натяжкой. Сродни огромному мыльному пузырю его аморфное воплощение, да и передвигается он так же легко и непринужденно, сливаясь с потоком ветра. - Я тут вообще проездом и справки навожу, - оправдалось это бесформенное нечто, как следует пробасив, и приказным тоном прибавил: – Что за тип тут тебя докучает? - Тип? Ты про какого из них? – непонимающе хлопая глазками, Чума изобразила искреннее удивление подобной осведомленностью. Как минимум, она пыталась, честно пыталась отвадить братца, оттого и не стыдилась того, как же нелепо выглядела ее явная ложь. - Азиата. Я видел твои отчетности и решил проявить бдительность. Болтаясь в воздухе как бумажный паяц, Смерть всем своими обглоданным видом напрягал и без того впечатлительную сестру, которая и не знала, куда девать глаза. То ли от стыда, то ли, наоборот, от злого умысла, что колыхал ее беспокойное сознание крохотной лодочкой, что вот-вот и разобьется о скалы сказочного терпения. Как он вообще умудрялся выбирать себе подобные формы и образы, а потом буднично отчитывать как ни в чем не бывало? Это какой-то черный юмор? Что за неуважение к собственной родне?! - А, ты про этого Канду…- стараясь не обращать внимания на оскорбительное воплощение собственного братца, Чума все же решила немного разоткровенничаться, - ну, да, виделись ранее, и он все за мной носится как угорелый. На влюбленного не похож, скорее, вредная смертная букашка, что мнит себя эдаким пророком. Будто наперед знает каждый мой шаг. Что, кстати, особо не делает ему чести – назойлив, но вполне бесполезен, - все же рискнув встретиться со Смертью взглядом, она озадачилась: - А ты с чего спрашиваешь? - Он мне не нравится. - Пожалуй, в кои-то веке мы с тобой более чем солидарны, но, извини, тут уж мое поприще, и я сама его порешу. Давно пора было его прихлопнуть, но уж больно забавляла его настойчивость. - Меня это должно успокоить? – чуть ли не прорычали ей в ответ. – Нам свидетели не нужны, а ты и без этого наломала хороших дров. - Не вешай на меня все свои упущения, Смерть! Если ты не умеешь вовремя подчищать хвосты, то с какого хрена это теперь мои проблемы?! Это твоя головная морока – убирать аномалий! - То есть, этого Канду ты сама прикончишь при удобном случае? - Убью и уволь меня от своей чрезмерной опеки! - Так ты отказываешься от моей помощи? - Да, отказываюсь, и ты мне надоел! Вернись в свой пыльный чулан и наблюдай, а не путайся тут, лишь мешая! У меня и без твоего нытья дел по горло! Чума не делала себе чести своей излишней эмоциональностью, но так она, по крайней мере, избавлялась от назойливых наблюдателей, делая акцент на том, что ей лучше известна вся ситуация, и вообще не суйтесь, держитесь подальше от нее, ибо такая дамочка и в деле хуже любого холокоста. Смерть послушно сбавил обороты, хотя и остался при своей наблюдательной позиции. Не то что бы был резон делать ставки и предрекать будущее, но мнилось ему, что Канда этот так просто не умрет, как следует не насолив и не запятнав их, Всадников, таким клеймом позора, что не смоется и не век, и не два. Он ведь был аномалией и порождением самого страшного кошмара Смерти – его человеческим продолжением. Тем, кто в насмешку судьбы не умер, а продолжил жить людским бытом и созрел, вкупе ко всему став одной из заноз в заднице Чумы. Ну, чем не редкостно-гнусное стечение обстоятельств? А если она докопается до истины, – у этой пронырливой бабенки та ещё чуйка на сенсации – то тут уж и не отвертеться от серьезных проблем. Меньше всего Смерть хотел, чтоб та узнала правду. Больше всего Смерть хотел, чтоб этот Канда как можно скорее был стерт с лица земли. Или, как минимум, далеко и надолго отброшен с глаз долой. Та воспринимала этого мужчину как угрозу собственной холимой и лелеемой репутации, а уж за нее она билась и боролась с беспощадной яростью – уязвляло это ее самолюбие. - Что ж, если ты так хочешь…То потом не беги плакаться ко мне и не жди, что я пред ликом Создателя стану тебя обелять, - гневно выплюнул нерадивый братец. – Ты сама себе на ровном месте создала проблему, а уж как будешь выкручиваться, сугубо твое дело. - Знаешь, что я в тебе больше всего ненавижу?! – Чума чуть ли не вскипела от переполнявшего ее негатива, который порядком ей надоело копить. – Твою наигранную преданность делу и то, что ты буквально готов задницу лизать Ему, лишь бы тот не попер тебя с должности. Ты и плевать хотел на меня и братьев, печешься только о себе и рьяно трясешься о том, как бы все твои грешки не всплыли на поверхность. Я вижу тебя насквозь, Смерть. И лучше молись, чтоб я не пронюхала чего-то такого, отчего бы ты явно не смог отвертеться, - насладившись тем, насколько омрачилось лицо ее родственника, она беззлобно продолжила: - А сейчас я вынуждена откланяться. Все-таки, знаешь ли, я дама ответственная и не люблю, когда что-то идет не по моим планам, - и непринужденно так, будто доселе не наговорила всяких гадостей, выдала: - А твой Канда этот…ну, кто вообще такой? Причем серьезно так косила под милую дурочку, которой верти и крути, как хочешь, она и не заарканится. Слишком наигранно и глупо. - С минуту назад ты весьма доходчиво заявила, что не нуждаешься в моих услугах, - Смерть не стал стоять в сторонке и смело тыкнул сестрицу в ее же упущение, на что та, насупившись, больно истерически пропищала: - Даже не пытаешься отрицать, что видел его. Её это, откровенно говоря, знатно бесило. - Это моя способность и я прибег к ней из крайней необходимости. - И как, занятное зрелище? – странное дельце, но Чума взаправду завидовала исключительности собственного братца, который мог за доли секунд раскусить человека, стоило ему на него только глянуть. Будь это портрет или же живой оригинал. - Ты вроде собиралась уходить. Скатертью дорожка… - и Смерть, не намереваясь более терпеть общество малоприятной особы, растворился в воздухе. Чума, нахмурив брови, немногозначно выдала: - Ну, и кто из нас истеричка? Канда не особо хотел возвращаться туда, откуда с таким трудом он еле унес ноги. Да и путь выбрал до одури нелогичный – прямо в лапы к той, что не так давно чуть не порешила и его, и этого смазливого Аллена. Второй, правда, интересовал ее куда больше, чем несговорчивая и сварливая персона доктора. Несложно было догадаться, что, вернувшись на место происшествия и к некогда служившему им укрытием дому, азиат не обнаружил следов вздорной дамочки и остался с носом. Не то что бы он хотел столкнуться с ней, если брать во внимание тот факт, что намерения у той были далеко не дружелюбными. Наоборот, Канда лишь убедился в том, что вколотый препарат перестал действовать, а, значит, девушка по уши в поисках их парочки. Зря он, скорее всего, оставил без присмотра Уолкера. Не блистал тот инстинктом сохранения, равно как и соображаловка хромала. Не учует подлога, если зло вознамерится искусить его, прибегнув ко всяким гадким фокусам, дабы выбить из мальца сострадание и вынудит протянуть руку помощи. Следовало остаться с ним, а не шататься тут привидением и таращиться по сторонам в поисках приключений. Которые, между прочим, неплохо его находили сами. - Доктора, срочно доктора! – донеслось откуда-то издалека, а после послышался характерный звук топота сапог. Кто-то изо всех ног бился, спешил, видимо, время ему было дороже любой культуры и чужих ушей. Со столь противным голосом Канда бы не рискнул и рта раскрыть, настолько резало чувствительный слух. Стоило бы скрыться в неизвестном направлении, но этот невежда все же опередил азиата – столкнулся с ним лицом к лицу. И все бы ничего, если бы… - А ты что тут забыл, паршивец?! Коршун, падальщик, предвестник скорой смерти и эпидемии! Мужчина даже церемониться с Кандой не стал и запустил в маску того первым попавшимся под руку камнем. Чемоданом доктор чудом отрекошетил этот угрожающего размера булыжник и злобно прохрипел: - Вы все равно все здесь покойники, так умрите хотя бы достойно. - Что ты мелешь, уродец?! Думаешь, я о таких, как ты, не слышал? Приятно знать, что хоть у кого-то в этой дыре кругозор немногим больше этого дрянного городка-болотца. Иначе было бы неинтересно. Иначе Канда так бы и ныл о банальности и предсказуемости сложившейся ситуации. - Ну же, потешь мое самолюбие и порезвись напоследок, - решил немного подраконить весьма впечатлительного господина азиат. – Ты напуган до чертиков и неизвестность тебя изводит, потому что ты и понятия не имеешь, что стоит делать. Или, вернее, чего бы стоило не делать, - и хитрюще так, словно открывает миру доселе невиданное таинство, скрипуче пробасил: - А я тебе скажу – рыпаться. Ты обречен не меньше, чем любой другой человек в этом богом забытом месте. Смирись. Смирись и хотя бы перед смертью перестань себя терзать. Мужичок тот, напротив, вместо того, чтобы предаться апатии, впал в некое подобие бешенства, граничащего с истерикой на выдохе. - Моей жене плохо, жене! А ты глумишься, бес проклятый, и все мало тебе…сколько мертвых ты должен увидеть, чтобы, наконец, взять свою задницу в руки и начать действовать?! Не смотреть и глумиться, а…помочь? Ты когда-нибудь любил?! Был ли у тебя кто-то дорогой, кого хотелось бы вытянуть из любой передряги, какой бы дерьмовой она ни была?! Я не могу смотреть, как супруга моя мучается, и не могу опускать руки…какой бы конец нам это ни сулило. Растрогать Канду слезливыми речами, однако, не вышло. - Лучшее средство здесь - огонь. С ним ты и сам управишься. Мужчина, заскулив раненным зверем, пришел к безоговорочной уверенности, что человек перед ним – а не демон ли? – просто аморальный выродок, которому в дикость сопереживание чужому горю, и он только спит и видит, как поджарить чью-то тушку на костре и насладиться предсмертными воплями своей жертвы. Такими дурными советами стал бы разбрасываться только больной на голову или же самый обыкновенный маньяк. - И как вас таких земля носит…Да тебя бы в пламя, в самое пекло, я бы посмотрел, как ты запел! – запричитал несчастный, чуть ли не кулаками в грудь себя колотя. - А костюмчик-то твой, думаешь, тебя спасет? Он и сейчас не шибко бережет твою прогнившую личину. - Пошел вон. И ведь ядом плевался змеиным и, как черту пить дать, всерьез желал этому человеку самых пресквернейших злоключений. Хоть и с одной оговоркой. Отец бы его за это по головке не погладил. Тот всегда любил пришучивать-приговаривать, что если отчаявшийся явился к тебе на порог и от горя и слез не видит истины, не знает спасения, то бросить его на произвол судьбы ты не имеешь права. Призвание не позволяет. Насколько бы отвратительной ни была эта личность, помочь ему – долг каждого уважающего себя лекаря. Как бы тебе он ни претил, как бы ни мутило, ни рвало от его присутствия, но ты обязан быть полезным и исполнить свой долг до финального, пусть и не всегда успешного конца. Канда дорожил памятью о своем отце. Наверное, эта привязанность и желание цепляться за прошлое была сильнее, чем его врожденное упрямство и тяжелый характер. Какой бы он ни был язвой, но и для его души существовало то, чем ткнуть да колупнуть поглубже и сделать невмоготу больно. Так Канда через силу, но вспоминал, что все же человек. Не бездумная машина, выклепанная Ватиканом с одной целью – быть сторонним наблюдателем и не вмешиваться, а нестабильная стихия, что с переменчивым успехом могла и сеять хаос, и нести мир. Пусть и в последнем он явно не преуспел. Может, все-таки стоило рано или поздно пересмотреть свои взгляды и, наконец, перестать прятаться за уродливой маской шута смерти? И не глумиться, не пугать люд костерищами, а дать им надежду, хоть и маломальскую, на спасение и помилование? - Смерд, я передумал, - смерив мужчину взглядом сквозь свои дымные глаза-стеклышки, молвил азиат: - Веди. Собеседника недюжинно так скрючило, что он в немом ужасе вылупился на своего оппонента, силясь понять, гнусно ли шутит тот или серьезно хочет ему как-то…помочь? - Да ты издеваешься! – выпалил он. – Все еще смеешься надо мной! - Веди к своей жене, иначе не ровен час, что я могу и передумать. Живо. И отказался бы, если б гордостью непомерной слыл, но сник, поддался обстоятельствам, что и слова пикнуть против не смел. Да и хотел ли? Путь Канды до выше упоминаемой больной занял не так много времени, оттого и пресытиться нежданной прогулкой он особо не успел. Да и дама, к каким выводам тот пришел, не была кем-то отторгающе-пугающим. Обычная такая женщина. Да и, Бога ради, не такая и чумная. Взаправдашний у нее недуг случился, температура поднялась. Реальная ли везучесть али просто стороной беда её обошла? - Я же говорил, что ничего серьезного, и она немного захворала, - резюмировал мужчина, облегченно выдохнув. – Так почему бы Вам не снять свою маску? - Я не настолько беспечен, и моя шкура мне дорога. Лекарства я дам, но на многое не рассчитывайте. - Спасибо и на том, - искренне поблагодарил его новоявленный знакомый. – Так все-таки это правда про чуму? – последнее слово он прошептал почти одними губами, видимо, опасаясь, что и без того приболевшей жене станет еще хуже. Оглядев весьма скудную каморку, в коей ютилась супружеская пара, азиат тихо вымолвил: - Правда. Жилище у них и вправду было оторви и выбрось: жили очень уж скромно, что из мебели, благо, была кровать, стол да пара стульев. А тот трухлявый комод, напичканный, наверное, всякими мелкими паразитами вроде моли, он даже и в расчет не брал, ибо слишком убогий на вид и хрупкий на манер спичечного домика. - Что ж, мог бы я попросить Вас об одном одолжении? - И каком же? – не на шутку заинтригованный Канда несколько воспел духом, ожидая очередных виражей и кульминационных поворотов. В его костюме, правда, весь его интерес иссякал, поскольку не очень удобно самовыражаться через некую преграду, а в довесок еще и приходилось связки изрядно напрягать, дабы тебя хоть кто-нибудь услышал по ту сторону. - Пожалуйста, не препятствуйте нашему побегу, - взмолился обеспокоенный происходящим супруг. - Богом прошу. Да кем угодно, но не мешайте, дайте нам уплыть отсюда как можно дальше – умрем ли мы в пути или благополучно пришвартуемся в каком-либо порту, судьба сама решит. - Не многого ли Вы хотите? – не скрывая акцента, присущего выходцам из азиатских стран, протянул Канда. – Помощь с женой. Разрешение на побег. Может, мне Вас сразу в Ватикан первым поездом отправить? – последнее предложение он протянул с той колкой иронией, от которой хотелось, разве что ли, по-тихому вздернуться на ближайшей виселице. - Да чего Вы от нас хотите-то, простых людей?! Наша ли вина в том, что такая холера ходит по миру? Я не хочу и не буду сидеть, сложа руки, ожидая своего конца! Канда терпеть не мог столь напыщенных смельчаков, которые мнили себя всесильными пророками и наивно полагали, что из их упрямства и твердолобости выльется стоящее дельце. В нынешних же обстоятельствах подобный активист и борец за справедливость выглядел, пожалуй, даже органично, прекрасно вписываясь в отнюдь не оптимистичную картину города, который в ближайшее время будет обречен на погибель. Дать ему шанс и посмотреть, как далеко тот зайдет, или упереться и чванливо нахохлиться? - Делай, как знаешь, но впредь не попадайся мне на глаза. Выложив из чемоданчика обещанные лекарства, Канда не удосужился воспитанно попрощаться и безмолвно исчез за порогом дома семейной четы так же стремительно, как и ворвался сюда, обуреваемый разного рода сомнениями. С одной стороны, он все же был бы спокоен, если бы его первоначальная версия диагноза оказалась верной. Может, этот мужичок и не вел бы себя так отвратительно, но храбро? А с другой – может, не такой и нюх хороший у азиата, и он банально выдал желаемое за действительное? Кто знает, но то, как был ослеплен мужчина своим маленьким триумфом, когда сломил его, такого ледяного каменюгу, и чуть ли не в тиски взял этими своими бредовыми речами про родных и близких, про любовь всей жизни. А Канда и купился. Потому что он, как никто другой, знает, какого это – терять. Быть бессильным и оставаться беспомощным наблюдателем. Не потому, что хочешь. Это не в твоей власти. Отмотать и переписать, перекроить цепочку событий, дабы с корневищем выдрать этот зачаток гнилой ситуации, из-за которой все и полетело в тартарары. Никому не позволено упрекать его в этом. В том, что глыбой оборачивается и жалит не хуже пчелы, что скалит зубы Цербером, и под руку ему попадаются не то камни, не то стрелы, не то слова, и он швыряется ими, стараясь запульнуть как можно дальше, как проклятую ношу. Только от воспоминаний своих никуда не деться. Как ни бейся, как ни изводи голову думами, они переживаниями сжирают изнутри и выжигают шрамы, расчерчивают рубцы, что смерть может показаться щедрым подарком и желанной передышкой от всего этого жизненного дерьма. Канда больше не собирался гоняться за своей судьбой. Она найдет его сама, когда придет его время. И что-то подсказывало ему, что произойдет это совсем скоро. Смерть ощущал его присутствие. Оно невесомыми покалываниями пронзало его сущность, опаляя оголенные нервы, стоило стать на шаг ближе к желаемому объекту и прочувствовать, войти в его шкуру и стать частью некого обособленного мирка, о коем тот знал, разве что ли, и то в паре скудных слов. Человек. Сложное создание, чья душа – лабиринты и потемки, неведомая зверушка, которую как ни препарируй, а ответов в нем и не сыщешь. Не уразумеешь, отчего и почему он такой вот есть и ходит по земле, топчет ее неровную поверхность и под тяжестью дум гнется и ломается, хрустальными осколками усыпая свой жизненный путь, полный непростых испытаний и выводов. Как он мог просто быть? Как он мог появиться и, родившись клейменным быстротечностью, так запросто и выжить? Обхитрить если не саму жизнь, то воплощенную смерть? Аномалия? Сверхсоздание? Смерть не давал ему имени. Или давал, но звучало оно отнюдь не на человеческом диалекте. Скуднейшая мысль, не обретшая формы. Он плохо помнил те дни и те времена, когда все произошло. Одно осталось при нем точно – осознание совершенного деяния. Грех человеческой плоти и похоти, но не его исключительной сущности. Сейчас он очень хотел посмотреть в эти живые глаза. В глаза, в которых отпечатались отголоски былого прошлого, а память о них была принесена в жертву во имя всеобщего блага. Если не с целью того, чтобы сокрыть свой проступок надежно за пылью минувших лет. Иначе никак не объяснить столь рьяное нежелание в плане того, чтоб являть пред лицами семейки эту смазливую азиатскую мордашку. О Создателе он вообще предпочел бы не вспоминать. Увидеть и…убить? Идея хороша, да только Чума уже зуб на него имеет и в покое кончину столь примелькавшегося субъекта не оставит. Та еще крыса, что прогрызет и стали кусок, лишь бы по ту сторону препятствия дотянуться до желаемого кусочка сыра. Увидеть и…наблюдать? Смерть дотянулся до него, зацепился репейником и незримой тенью навис над поспешно слонявшейся по городу фигурой Канды, что, кажется, наматывал уже не один круг и был изрядно выбит из сил. Он тяжело дышал, а шаги его – неаккуратные и грубые, лишенные грациозности и поворотливости. Ноги были сбиты, скорее всего, в кровь, до отвратительнейших мозолей, а голова на манер чугунка бессмысленно болталась на чересчур тонкой шее, на которой сцепишь руки в замок, и переломишь ту соломинкой. Азиат буквально на пределе своих физических возможностей пыхтел, а целей никаких и не преследовал. Как минимум, такого мнения придерживался Смерть, пока его разглядывал, и в ус не дуя, а как вообще такое возможно? Этот мужчина – его собственный сын? Уродливая маска все портила: она скрывала его лицо от посторонних глаз, что даже со своей способностью Смерть не мог вычленить истинного лика этого человека. Увидеть вживую то нечто, что он породил из одной только своей прихоти. Прикоснуться к нему. - Если ты продолжение меня, то услышишь мой зов. Ему не стоило повторять этого дважды. Некогда гордый и наотрез отказывающийся снимать с себя средство самозащиты, Канда, благополучненько стянув с головы порядком надоевшую махину, завороженным взглядом уставился куда-то в пустоту. Из нее смотрели на него с не меньшим интересом в ответ.