Чумной доктор

Человек – маленькая единица, обособленная от остального мира микровселенная, стать частью которой не каждому дано. Не каждому позволено. Это уютное место, в котором хорошо лишь одному, и думами, богатыми фантазийными образами полнится оно. Пестрит диковинами да дарами, доброжелательностью и категоричной враждебностью, что и рождают весьма колоритный коктейль. То штурмом не возьмешь, то заходи и располагайся, чувствуй себя как дома. Канда и был тем проводником. Водоворотом, в который оказался засосан Смерть, и его поглотило, безвозвратно и неотъемлемо. Глаза – зеркало души, но в них он попал сродни капкану, который, сомкнувшись на его любопытстве стальными зубами, и вовсе не думал отпускать. Ловушка настолько искусная, что любой кузнец бы диву дался – такая прочность, что ни одним молотом его не расколошматить. Оставалось смириться. Дать этой мнимой цепи держать его на привязи и мучить, истязать весьма потрепанное сознание до тех пор, пока он не обличит свой грех и не покается. И не у Создателя стоило просить прощения, а у того, кого он своей личиной бессовестно пожирал всей сущностью, копаясь в недрах его памяти в поисках ответов. Смерть хотел знать. Почему он много лет назад именно так поступил? В голове Канды было пусто настолько, насколько амбары бедняков от варварских налогов пустели с той прытью, с которой всякие мародеры устраивали сомнительные мероприятия и грабили, кого ни попадя. Этот мальчишка ничего не знал. Он и детства-то своего как такового не помнил. Его сердце горело и трепыхалось, а желание жить пульсом отдавалось в ушах, что Смерть от этого звука глох, и его воротило. Его скручивало в дугу, а чем дальше он пытался занырнуть в голову несчастного, тем сильнее ощущал оказываемое сопротивление. Его душа пылала редким рубином, и от этого жара становилось не по себе. Смерть будто увязал на периферии, не смея ни окунуться глубже, ни вернуться в реальность обратно. Вернуть, наконец, себе свое тело, а не застрять тут, в этом смертном, как в трясине. - Покажи мне, что я хочу знать. Он перебирал его мысли как страницы написанной книги в поисках нужных ответов и чем дальше продвигался, тем сильнее погрязал в этом теле, сливаясь с ним и почти осязаемо смотря на мир его глазами. Тогда-то он и достиг желаемого дна. Смерть увидел то время, и озноб прошиб его существо, окатив ледяной водой. То были другие ощущения, другая жизнь, в которой такому, как он, в принципе не существовало места. А он его взял. Хитростью и эгоизмом, желанием разнообразить серые будни Всадников, тот воспользовался чужим телом, которое покинула замученная скитаниями душа, и присвоил себе его. Сделал своим. Нутро горело с непривычки, а подобное приобретение вообще казалось тем еще балластом. Как с ним обращаться, тот и понятия не имел. Этот странный механизм тяготил. Будто во всю его сущность напихали столько свинца, что он не мог пошевелиться и задушено стонал, не понимая, как работает эта штуковина. Что такое руки и ноги, голова, а главное – как правильно дышать, чтоб не угробить себя. Как оказалось, последнее было реально важным навыком. Удержаться в пределах человеческого тела казалось той еще пыткой и испытанием не для слабонервного, однако, спустя пару часов подселения Смерть немного освоился со своим приобретением и даже умудрился встать на обе ноги, хоть и в этих потугах умудрился несколько раз серьезно упасть и чуть не расшиб о землю голову. Даже ощущения были другими. Не тупые, не пресные, а до скрежета зубов ослепляющие, что понимание того, насколько в принципе больно иметь плоть, пришло почти сразу. Заодно заставило задуматься, что стоило бы в будущем избегать риска и проблем. Иначе эта хлипкая оболочка оставит его раньше, прежде чем он воплотит в жизнь свой маленький каприз. С этим телом стоило сродниться. Это тело стоило оберегать. Он не знал, куда держит путь, да и на таких ходулях далеко продвинуться не смог: сгибать колени оказалось не особо просто, но впоследствии тот все же привык к подобному раскладу. Оттого дело пошло проще, и, наконец, все завертелось-закрутилось. Преодолев некоторое расстояние от того места, в котором Смерть очнулся, он добрел до какой-то живописной поляны – все события разворачивались в лесу – и решил устроить небольшой привал. Как нестранно, но усталость сморила его гораздо быстрее, чем сам тот осознал, насколько это тело выдохлось. А вот последующее пробуждение…да, он четко помнил, что это случилось не по его воли, и ему кто-то помог. Смертная. Первое, что Смерть увидел, открыв глаза, было чужое лицо. Обеспокоенное и любопытствующее, с чертами, расписать которые ему не хватило бы банального красноречия. Не силен он был в человеческом языке, а умение телепатически обмениваться информацией его, к сожалению, покинуло вместе с приобретением столь проблемного агрегата. Просто знал, что это девушка. Ей определенно было что-то нужно от него, но разобрать, что та сбивчиво лопотала, он так и не смог. Видимо, в этом теле подавлялись все его исключительные умения, оттого и ощущал он себя слепым младенцем, который и понятия не имел, как выкручиваться. Почему-то вариант наложить на себя руки был сразу же отметен. - Как Вас зовут? – вопрошала незнакомка, продолжая тормошить распластавшего прямо на земле мужчину. – С Вами все хорошо? Может, стряслось что? Смерть глупо таращился на нее, силясь осознать, что хотят ее губы, да все пыжился вернуть себе свою силу, с которой тот мог разговаривать на любом языке и без проблем понимать все услышанное. Видимо, все же дотянулся. Первым, что тот смог вымолвить сквозь человеческие уста, было: - Где я? Неуверенно и скомкано, что даже голос казался чужеродным, не его. Однако он смог. - Кто Вы? Кто я? Почему это тело меня не слушается? Девушка, скорее всего, списав странности в поведении незнакомца на обычное переутомление, помогла тому подняться и повела вслед за собой в деревню. Её совершенно не напрягала подобная компания, как и тот факт, что этого мужчину она видела впервые в жизни и толком не знала. А отчего-то…отчего-то помочь ему казалось правильным. Тот выглядел таким потерянным и бледным, перепуганным настолько, что она приняла бы его за нашкодившего ребенка, чем за юношу, которому было едва-едва двадцать. Смерть не стал перечить и упираться, мало понимая, как устроен этот сложный мир в пределах этого тела, потому и послушно дал взять себя за руку, которая, на удивление, была ничуть не черствее сердобольной головы. Прикосновение оказалось приятным, а тепло от внезапного контакта выжигало на его сущности такие печати, что он будто еще сильнее погрязал в этой оболочке, льнул в ожидании ласки и ждал ее как манны небесной. Ему это нравилось. Та девушка, что ни с того ни с сего появилась в его жизни, приютила Смерть под крышей своего дома, дала еду и ночлег. Что для него, по сути, новорожденного это и стало той средой, в которой он мог нормально и без вреда своему здоровью освоиться, привыкнуть к телу и просто начать воспринимать мир в тех многогранных ипостасях, на коих смертные умы были так зациклены. Он даже не осознал, когда сроднился с живой плотью и перестал опасаться выходить за пределы предоставленного убежища, свободно прогуливаться по улицам и любоваться тем, что его окружало. Ему это нравилось. Скованность рамками смертной оболочки, но при этом полная свобода действий. Над ним нет ни начальников, ни самому ему не приходится кого-то отчитывать. Мнимый рай и отсутствие границ, что не соблазниться подобными перспективами не смог, разве что ли, тронувшийся умом. Смерть вживался, Смерть привыкал. А в тот момент, когда роль пассивного наблюдателя ему надоела, тут-то он и возжелал недосягаемого. Ту самую смертную, что была к нему так добра. Это была та невыносимая тяга, привязавшая его к этому месту и этим землям, что когда у него возникли из-за этого проблемы с местным населением, – не особо любили в деревне его благодетельницу, за глаза называя дикаркой и ведьмой – тот не сбросил с себя тяготившие его оковы, а, наоборот, еще сильнее корнями врос в здешнюю культуру и осел. Тогда-то и снизошло знание: даже в этом теле Смерть был при своих силах и мог ими пользоваться, но в те крайние моменты, когда злоба на подобных недоброжелателей адреналином зашкаливала в крови и мутила голову. Люди стали чаще умирать. Видимо, соседство со столь одаренным уникумом шло им во вред, а, может, проблема крылась лишь в том, что Смерть питался их душами как откупом за то, какую вольность себе позволил. Присвоить тело покойника и преспокойненько в нем бытовать среди толпы не самая простая задачка. А если помножить этот факт на то, сколько времени он позволял себе щеголять в подобном виде, то платить приходилось часто и помногу. Он даже не удивился, когда осознал, что погубит и её своим присутствием. Однако, благоразумием тот не кичился, все глубже погрязая в человеческой природе и пожиная ее ядовитые плоды. Эгоизм. Ревность. Похоть. Сущность Смерти бесилась, не находя выхода из этой костлявой клетки, и задыхалась от наплывавших в ее суть эмоций. Потому он не удивился, когда в один прекрасный момент взял желаемое и…не получил отказа. Смертная все знала. Видела все его терзания как на ладони, возможно, даже догадывалась, что с ним что-то не так, и он не тот, за кого себя выдает. Её это не пугало, и она на самом деле хотела этого – быть с ним. Смерть знал, что заберет ее. Он сам поставил на ней клеймо, которое как бы ни хотел стереть, пробуждаясь из забытья, но был уже не вправе отозвать. А когда она, ответивши ему взаимностью, сказала, что беременна, то осознание всего этого кошмара достигло апогея – ему это не спустят с рук. Сколько бы он ни забрал людей, не искупит плотской слабости – желать кого-то так сильно, что чресла сводило, а разум съезжал с катушек. Похоть похотью, но ребенок…какого черта? Смерть был категорично уверен, что его кормили сказками, пока в один прекрасный момент он взаправду не увидел то нечто, что породила его павшая сущность. Тогда он сказал себе, что ему уже пора, и это тело наворотило достаточно бед. Тогда он признался ей, кто есть на самом деле, и забирает ее, хочет она того или нет. У смертной не было права голоса, что, впрочем, не помешало противопоставить столь наглому заявлению негласное условие: - Если я ухожу, то он остается. Смерть, покачав головой, силился возразить, но девушка сдаваться не собиралась: - Пожалуйста, ради меня. Его извращенное естество дрогнуло. Однако даровать долгосрочное помилование тот не собирался. - В скором времени мы с тобой встретимся, грех мой…и я чувствую, что миг этот произойдет достаточно скоро. Через сутки соседи, которым вдруг приспичило нанести визит в тот дом, застали весьма удручающую картину: в спальне на кровати лежала, обнявшись, молодая пара, не подававшая признаков жизни. Их синюшняя кожа выдавала тот факт, что оба уж отчалили в мир иной. Они выглядели такими умиротворенными и спокойными, а то, как горько улыбалась бедная девушка, вжимаясь лбом в подбородок мужчины, говорило о том, что та будто предчувствовала свою скорую смерть. Оттого и хватка ее рук, сжимавших чужие плечи, была осязаемо железной, будто та даже после кончины не хотела его отпускать. Спектр эмоций ее партнера, напротив, был гораздо скуднее. Он и без этого, скорее всего, заблаговременно умер, но только почему-то старательно изображал обратное. Даже на его лице можно было прочесть то липкое ощущение печали, от которой сводит челюсти и хочется выть, выворачивать себя наизнанку и истошно орать. Его мнимая ширма сухого безразличия рассыпалась в пух и прах, стоило отметить конкретно то, как именно он сжимал в своих объятиях партнершу. Словно тот сам был виновником того, как душа покинула ее тело, а потом, не веря в совершенное, пытался выжать из пустой оболочки хоть каплю, хоть унцию эмоции, что-то, на что следовало бы опереться и во что поверить, лишь бы то странное ощущение больше тебя не снедало изнутри. Потеря. Смерть доселе не знал, каково это – терять. И это чувство привело к естественному разрыву сердца. Мальчонка, надрывно закричавший из недалеко стоявшей от кровати колыбели, пронзил пугающую мертвую тишину своим пылким дыханием жизни. Канда, в оцепенении застывший каменным изваянием, каким-то чудом смог сбросить с себя парализовавшее его наваждение и, вслух чертыхнувшись, рывком отдернул собственное тело в сторону. Чем и вернул себе контроль над ним. Смерть, все еще затерянный где-то в лабиринтах его памяти, не подавал признаков жизни, но то, как азиату сдавливало черепную коробку, красноречивее всяких слов говорило о том, что он все еще был там. От его присутствия Канда зашелся в такой трясучке, что даже не отдавал отчета своим действиям. Его не пугал этот некто. Он банально не имел понятия, что именно с ним самим происходит, и почему, черт возьми, перед глазами проносятся картинки, в ушах свистят слова и звенят незнакомые голоса, и ему все кажется, что это не воспаленная фантазия над ним потешается, а истина, доселе не обнародованная, всплывает на поверхность. Канда понимает это лишь тогда, когда в том калейдоскопе мелькавших лиц узнает свое собственное воплощение – нелюдимого мальчика с волчьими глазами и взъерошенной копной иссиня-черных волос. Совсем маленького и совсем беззащитного, а тут рядом эти трупы… Видимо, дав понять незваному гостю в своей голове о том, что он тоже видел это черно-белое кино, азиат чуть ли не силой воли вышвырнул того вон, ощущая, как паранормальная сущность когтисто упирается и с силой сжимает своими отвратительными лапами то знание, которое оно путем подобных ухищрений умудрилось вытащить на поверхность. Вытащить и нагло присвоить. Мужчина тяжело дышал и все таращился по сторонам в поисках хоть какой-то тени, что бы обозначила присутствие оного засланца. - Какого… - грязно выругался азиат. Он и вообразить не мог, что за штука с ним приключилась, и почему его до сих пор не отпускает. - Что ты такое? – пытаясь совладать со своим заплетающимся языком, продолжил тот. – Покажись, если не трус. - Я не из тех, на кого стоит смотреть, и не тот, кому стоило бы представляться, - раздался чей-то бесцветный голос в голове, и Канда машинально обхватил ее руками, прикрыв уши. Слишком громко для совести, да и подобным своеволием эта сварливая дамочка не промышляла. Кто же тогда…или что? - Вылезай из меня, живо! С не менее жадным запалом ему вторили: - Это единственный доступный способ для обмена информацией с целью избежать подслушивания. Так слышишь меня только ты. - Хватит превращать мои мозги в фарш, – грубо озвучил свою претензию азиат вслух, - у меня от тебя мигрень. - Это нормальная человеческая реакция на вторжение кого-то вроде меня в подсознание. С той лишь разницей – мозг обычного смертного превращается в жидкость за несколько минут. Канда силился прикинуть, сколько прошло времени с тех пор, как его разум поработили, но все попытки были тщетны. Слишком смазаны и расплывчаты происходившие события, что он даже не мог вспомнить, в каком положении находилось солнце на небе. - Можешь не утруждаться – я отнял у тебя всего полчаса по человеческим меркам. Полчаса? Да за это время он должен был умереть раз пятнадцать и столько же воскреснуть! Что-то тут явно было нечисто, ну, или эта странная сущность плела наглую ложь. - С чего я должен верить тебе на слово? – бросаться осязаемыми словами в незримого собеседника казалось проще, чем устраивать мысленные баталии. Хоть со стороны и выглядело это как приступ полнейшего сумасшествия. – Ты так и не ответил, что ты такое. - А сам не догадываешься? - Да, догадываюсь. Дятел в черепной коробке. Живо выметайся, иначе я за себя не ручаюсь! - И что ты сделаешь? Словами меня прогонишь или попробуешь более изощренные методы, скажем, по голове себя чем-то приложишь? - Убирайся, я сказал! – чуть ли не по-медвежьи взревев, вспыхнул праведным гневом Канда, да так, что Смерть ощутил эту убийственную ауру негатива, которая током проскользила по венам и, достигнув области висков, вспыхнула там обжигающей волной. Всадника покоробило. Его медленно плавило, чуть ли не изничтоживало, что сущность кочевряжилась, билась в немой агонии, не находя путей к отступлению. Разум Канды пошел на него открытой войной, и не думая даровать помилование. Смерть нехотя, но признал собственное поражение, и пристыженно отступил. - Что, выкусил, засранец? – чуть ли не ликовал азиат, вытурив надоеду из собственной головы. Признаться, никогда бы и не подумал, что его извилины могли работать так напряженно и сгруппировано, как в этот раз. Ну, и кто тут в пролете? - Думаешь, ты этим чего-то добился? Это определенно был все еще тот раздражающий голос, но воспринимался теперь он несколько иначе. Появилось отдаленно различимое в пространстве эхо и явно не свойственная ему окраска с толикой невинной издевки. Сам разговор, правда, все равно продолжался в привычной плоскости мысленного контакта с той лишь разницей, что оба объекта находились порознь в осязаемом мире. - Почему я все еще слышу тебя? – брякнул Канда, видимо, так и не удосужившись подстроиться под заданную траекторию скрытного диалога. - Я есть Смерть, а ты мой грех. - Да, да, как же… - Я твой отец, а ты мой сын. Скептицизм мужчины дал трещину. Он, будто силясь разглядеть что-то в окружавшей его пустоте, безумно рассмеялся. Помешано и как-то обречённо. Образы из недавнего видения уже не казались расплывчатыми и бредовыми, напротив, очень многое обрело очертания и смысл. - И прячешься потому, что чувство стыда гложет за убийство моей матери? Ну же, покажись, и я от души плюну тебе в твою бессовестную рожу. - Ты тоже все это видел? - Видел?! Да я жил с этим гребанные двадцать с лишним лет! И все думал о том, какой тварью была моя мать, когда сплавила на попечение той отвратительной тетке, а она всего лишь взяла и умерла! А ты просто… ты трусливый мудак, вот и все. От такой наглости не то что дар речи потерять, было вполне реально отправить подобного сквернослова на тот свет. Однако Смерть стоически снес этот эмоциональный припадок. За редкий бриллиант можно было счесть таких храбрецов, а то, что это был его сын, то тут, пожалуй, даже гордостью веяло за версту. Из него бы вышла неплохая нежить, хотя и, как нестранно, в мире людей он и без того заслужил столь дурную славу. Чем не рекомендация на какой-нибудь пост после славной кончины? - Ты ведь встречался с Чумой, верно? - С этой шлюхоподобной бабой? – даже и не думая фильтроваться, Канда довольно резко высказался о столь надоедливой особе. – Да, виделся, а ты знаешь ее? - Она моя сестра. - Понятно, в кого она такая аморальная, - азиат демонстративно закатил глаза. - А ты что, на самом деле смерть? Ну, знаешь ли, может, и привидение какое… - Я самый настоящий, уж поверь. Не похоже, что этот новоявленный папаша собирался набиваться ему, Канде, в родню и мнить себя его родителем. Равно как и просить прощения за угробленное детство. Потому и не нашел ничего лучше, кроме как брякнуть: - Ты здесь затем, чтоб убить меня? Выдержав минутную паузу, Смерть придал своему голосу ощутимый облик и произнес во всеуслышание: - По крайней мере, я очень этого хочу. Аллен, предоставленный сам себе, уж как-то подустал прятаться в своем надежном укрытии. Покрывало кололо, покрывало душило, и вообще оно ни черта не грело. Парнишка насквозь прозяб и мечтал о том, чтобы развести небольшой костер, ну, или хотя бы косточки затёкшие размять. Ни то, ни другое в ближайшее время не светило. По крайней мере, до тех пор, пока гарант его сохранности – Канда – не вернется. А вернется ли? Подобные думы не покидали головы Уолкера, которому сложившиеся обстоятельства уже комом в горле встали, и он все еще наивно надеялся на то, что все происходящее – плохой сон, и лишь пробуждение рассеет дремучие чары. Реальность пилила, терзала и без того беспокойного парня, что и задремать-то толком не мог, дабы скрасить непростое ожидание. Если не поминки по собственной доверчивости. А что этот Канда с ним сделал? С того случая Аллен в принципе опасался встречаться со своим отражением и трусливо избегал любого шанса развенчать его заблуждение. Мнил себя отвратительным уродом, на которого без слез не взглянешь. Чего только стоила малость попорченная рука: ну, ожог по самый локоть, с кем не бывает? Что творилось с его не менее живописной физиономией, он и подавно бы не захотел узнавать. Самое странное, что болезненных ощущений нанесенные увечья не вызывали. То ли Канда обколол его какой-то дрянью, то ли так до ужаса перепугался Уолкер во время тех пыток, что вообще перестал что-либо чувствовать. В том числе и собственные ноги, которые от долгого прозябания в яме прилично так онемели. Их хотелось расшевелить. Дать им волю и вообще отвесить славную подачку в виде недолгой прогулки вокруг временного убежища, заодно и воздухом свежим подышать, а не от этой сырости дохнуть и чихать. Так и недолго ангину заработать, если не воспаление легких. Однако, и на его беду нашелся искатель приключений. Посторонние шумы, доносившиеся не с такого уж и внушительного расстояния от укрытия Аллена, вмиг спустили парня с небес на землю и заставили напрячься. Кто-то определенно приближался, раз звук становился всё отчетливее – крещендо звенело в ушах Уолкера тревожным набатом, пока он судорожно перебирал в голове возможные варианты того, что ему делать. Выпрыгивать сайгаком и бежать наутек – спалится как пить дать. Да и далеко вряд ли убежит. Где гарантия, что там один человек, а не несколько? Сидеть в яме и трястись от страха - мало прельщало. Не было четкой уверенности в том, что его местоположение не рассекретят, как бы хорошо он ни залег на дно ямы. Безнадега. Черт, где же путается этот вшивый Канда, когда так нужен? Сам же велел сидеть и не высовываться, а тут жареным запахло, что Аллен, будучи паинькой, так ничего толкового и не добьется. Его обязательно найдут и повяжут, и никуда от этого не деться. Остается сделать что-нибудь необычное и, определенно, вымораживающее до самых костей. То есть напугать. Настолько сильно, чтобы пятки засверкали, и нежданного визитера – или визитеров? – оттеснило от этого места не несколько километров назад. И чтоб вообще не смел сюда носа совать. Из подручных средств, правда, было только любезно одолженное Кандой покрывало, которое вполне могло сгодиться за косматую альтернативу звериной шкуры. Чем не вариант обратиться в животное и устроить потехи ради представление? Благо, Аллен имел подобного рода опыт – какое-то время бытовал в пределах бродячего цирка, который занесло в его городок, и даже удостоился чести стать частью трупы этих разномастных, но ярких артистов. Так что по части перевоплощений и кривляний рожиц он, пожалуй, был тем еще асом. А очень кстати подвернувшиеся под руку веточки, на которые ранее парень удобно примостился седалищем, путем нехилых махинаций могли сойти за рога или даже бивни. Оставалось добавить к этому арсеналу щепотку актерского мастерства и немного импровизации и выйдет вполне бюджетный проект, не лишенный в оной простоте изюминки. Уолкер с успехом взял за основу крепления палочек веревку, которая опоясывала его же вещь-мешок, и закрепил эту конструкцию на собственной голове наощупь, про себя молясь, чтобы одним неловким движением не разрушить кропотливую работу на корню. Да и впотьмах покрывала мало что проглядывалось, потому приходилось и собирать поделку, и надевать практически на ощупь. Оставалось как-то незаметно и в то же время грациозно всю материю подобрать под себя, дабы придать бесформенной тряпке необходимые линии и изгибы. И главное – красиво потом появиться из ямы. Хотя Аллен мало верил, что эта халтура вообще сойдет за годную задумку. Последним штрихом он зачерпнул горсть земли и, легонько смочив ее водой, размазал по своему лицу настолько тщательно, насколько это было возможно. Убедившись, что слой вполне однороден, парень еще раз поелозил его ладонями и, удовлетворившись результатом, стал собираться с мыслями насчет эффектного появления. Покрывало было успешно подцеплено, и Уолкер буквально заправил его концы в рукава рубашки, остальное же полотно придется подгонять в процессе. И как его до сих пор не обнаружили, непоседу-то такого? Аллен встрепенулся, буквально взмыл ввысь, подгоняемый нетерпением, но непослушные ноги отказывались его слушаться. Парня заштормило от резкой смены положения тела, но, однако, равновесие он все же сохранил. Из-за спины донесся достаточно ощутимый вздох не то от неожиданности, не то от ужаса. А когда Уолкер, осмелев, обернулся к этому субъекту лицом и истошно завопил, чуть ли не рыча и плюясь слюной, то нечто, посмевшее его побеспокоить, подобру-поздорову унесло свои ноги на многие мили прочь. Чтоб совесть за бесстыдную проделку сильно не грызла, парнишка даже и глаз-то открыть не посмел. Не хотел знать, да и не смирился бы с той мыслью, что прогнал кого-то чисто из-за банальности – собственного страха. Правда, и покривил малость душой – полностью остаться отстраненным не вышло. Глаз невольно дернулся, и в фокус попала фигура не то мужская, не то женская, весьма смазанная, так как человек очень уж торопливо удирал. Ну, и кто из них двоих хуже? Канда, что в открытую выражает свое пренебрежительное отношение к окружающим в крайне едкой манере, или он сам, что струсил даже взглянуть в глаза невольной жертве его же скверной проделки? - Ну, что ж, вперед. - Даже умолять не будешь? - Я похож на трусливого придурка? Убей меня. Рискни. Стоило слышать этот оглушительный хохот, что раскатом грома пронесся над несчастным городишком, и излился на изможденную жарой и засухой землю кратковременным дождичком. От которого Канда еще пуще почернел и брови его опасно сошлись на переносице. - Ты издеваешься, черт бы тебя побрал?! Излюбленная шевелюра в считанные секунды стала влажной, а косая челка противно липла ко лбу. И это все, на что он способен? Только и горазд, что бесить и кривляться? - Если ты намеревался убить меня этим, то знатно промахнулся. От удара молнии и то толку бы было больше. Если бы Смерть сейчас принял более презентабельную внешность, а не шатался тут энергетическим беспризорником, то, возможно, даже сыграл на фальшиво натянутом маской человеческом лице эмоцию, чем-то напоминавшую…непонимание? Канда его не боялся. Всем своим видом и поведением он будто кричал Первому среди Всадников о том, куда тот может засунуть всю свою крутость и важность. Его не проняли ни угрозы и ковыряние в мозгах, да и мысль о кончине не вызывала негативной реакции. Он будто жил ради одного такого предложения. Ради одного такого мига, когда костлявая по своему хотению явится по его душу и, не скупясь на сантименты, оборвет и без того бессмысленное существование. Смерть читал в глазах собственного сына искреннее желание встретить свой конец здесь и сейчас. Когда-то тот был критически близок к точке перехода, стоял на пороге в мир мертвых, без всяких колебаний стучась в массивные двери. Когда его принятие на ту сторону почти одобрили, некая сила взяла и выдернула юношу обратно, туда, откуда он и пришел – из мира людей. А потом до Смерти дошло – это был он сам. Частица его сущности навсегда оказалась вплетена в гены его отпрыска, чем и обрекла того на две крайности – искать погибели и оскоминой осознавать, что тебя не заберут. Как бы ты ни просил, никакие мольбы не ослабят это проклятие, платой за которое была и есть чья-то смерть, но кого-то настолько дорогого, что само твое существование покажется тебе обременительным. Поскольку расчет за него беспрецедентен и того не стоит. Ничего не стоит жизнь, обменянная на чью-то чужую. В этом не было смысла. Только Канда об этом не знал. Ни о своем происхождении, ни о своих родителях, – касательно матери он тоже плутал в заблуждениях, заботливо навешанными окружающими – ни об этой особенной метке, что и обрекла его из разу в раз крутиться вокруг да около и изнывать от непосильной ноши – быть немым Палачом, что мог лишь безучастно смотреть и скупо пожимать плечами. Люди гибли и от голода, и от войны, и от чумы, и просто потому, что приходило их время. Когда же придет его? - Однажды я чуть не умер, но выжил. Не хотел, но так получилось, - за редкий бриллиант можно было счесть столь личное откровение из уст Канды, что не шибко-то горел вспоминать о своем прошлом, но не упомянуть о подобном факте собственной биографии он просто не мог. Да и случай располагал. – Раз уж ты предлагаешь мне подобное, я не настолько глуп, чтобы отказаться. Да и не настолько сумасшедший, чтобы так легко тебе отдаться, - на несколько секунд прервавшись, он постарался как можно конкретнее выразить свои соображения: - Я предлагаю сделку, на кону которой будет стоять моя жизнь, и ты получишь ее по доброй воле, но при одном условии. Смерть, однако, оказался застигнут врасплох. Чтоб его и рамками обременяли? Неслыханная дерзость. Впрочем, осязаемый интерес был куда сильнее задетого эго. - И какое же условие, позволь узнать? - Сделай так, чтобы твоя дурная сестрица не путалась под ногами. У меня есть задание, - и намекал Канда естественно на поручение Ватикана и своего подопытного Уолкера, возня с которым была и без того проблемной, а при наличии препятствий так вообще превращалась в сущий кошмар, - я намерен во что бы то ни стало его выполнить. - Я не вмешиваюсь в дела своих сородичей. Даже если и смел Смерть бросаться столь резкими выпадами, при детальном рассмотрении его слова не стоили и выеденного яйца. Он врал, причем подло. А что он делал тут, как не вмешивался? Путал карты Чуме и просто потешался, что и ей несладко живется, что и у нее проблемы, но в то же время рьяно трясся за постыдную истину, которую был бы рад стереть с лица земли одной только силой мысли. Его останавливала от рокового шага не совесть, а опасение быть застигнутым врасплох и на месте преступления. Так сказать, стать тепленько повязанным и с поличным. - Думаешь, я не понял, что ты солгал? Если бы у Смерти были челюсти, то он обязательно бы стиснул их, скрипя зубами от негодования. Настолько ставил в невыгодное положение его, Самого Первого, этот гнусный и мелкий человечешко. Так неприкрыто и бессовестно изрыгать такие обвинения мог либо отпетый самоубийца,…либо его собственный сын. Яблоко от яблони недалеко упало. В голосе была такая сталь и неприкрытая уверенность в сказанном, что Смерть еле подавил в себе порыв взять и действительно прикончить Канду одним ударом молнии. Настолько он был взбешен! Существу, подобному ему, должны быть чужды человеческие проявления эмоций, но они кипели, рокотали в котле его естества и выжигали лавовыми реками четкое и неприкрытое желание – забрать свой трофей и быть таковым, наплевав на последствия. Только будет ли он доволен столь легкой победой? Да и не обесценится ли в его видении то, как много лет назад мать его сына добровольно принесла себя в жертву, дабы отсрочить хоть на несколько лет миг его кончины? Не случись той роковой встречи, прожила бы та девушка еще и, возможно, даже дотянула до сегодняшних дней, но на ошибки прошлого уже никак не повлиять. Поздно хвататься за былое и тянуть эту лямку, изощренно пропиливая и без того истерзанное разными думами сознание. В настоящем был лишь Он, воплощенный кошмар любого смертного, и его сомнения по поводу решения, которое принималось под давлением обстоятельств… - Даже если и так, то что с того? Я есть и правда, я есть и ложь. Я есть и суд, я есть и грех. Мне не писан ни один закон, ибо закон есть я сам. Мне не интересны склоки людские, но и не терплю, когда путают мои планы. Я не вмешаюсь ровно до тех пор, пока Чума не окажется в опасной близости от тебя. А потом мы снова встретимся…но уже по другой причине.