Больно любить тебя

      Марк Хейг. Марк. Мальчик, в которого я влюблена с самого детства. С того возраста, как помню себя. Он жил по соседству и дружил с моим братом. Часто заходил к нам. Летом они всегда играли в баскетбол у нас во дворе, а я сидела с куклами и тайком любовалась, как он точным броском закидывает мяч в сетку, прикрепленную к старому тополю. Я не боялась, что он спалит мой внимательный взгляд, потому что он никогда не обращал на меня внимания. Меня никогда не существовало для Марка, ведь я всегда была лишь тенью Джеймса. Хвостик Джеймса, который приходилось везде таскать с собой. Он бы и не таскал, если бы в знак наказания родители не отнимали у него плейстейшн или лишали карманных денег. Поэтому мой брат с извиняющимся видом разводил руками перед Марком, мол, что поделать, придется. А моему счастью не было предела, так как я могла полюбоваться на Марка. Всегда такого озорного, веселого, красивого, спортивного. С возрастом ко всему этому добавлялось: притягательного, желанного, сексуального, необходимого мне для существования. Он был магнитом для девичьих глаз, мальчишка, с пеленок привыкший к вниманию. А мои глаза хоть и были спрятаны за стекла очков, также не спаслись от его чар.       Когда-то у меня появилась надежда, что я вырасту, стану более похожа на девушку с женственным силуэтом, способным соблазнить Марка, и обращу на себя его внимание. Но, увы, как бы я ни росла, сколько бы я ни росла, он все равно оставался старше меня, как и его одноклассницы, что вились вокруг него. Я никак не могла догнать их и у меня не было шансов, а с каждым годом я понимала это всё четче.       Тогда я наконец распрощалась с этой глупой мечтой — стать его девушкой. Но я просто продолжала восхищаться им. Это тоже самое, что влюбиться в Йена Сомерхолдера — признавать его красоту, такого же зеленоглазого брюнета с хитрой ухмылочкой, мечтать о нём, но понимать — тебе не суждено.       Я довольствовалась тем, что он часто приходит в наш дом, а я могу слушать этот голос с хрипотцой, наблюдать из окна своей комнаты, как он с моим братом тайком покуривает на заднем дворе дома, пока наших родителей нет дома. Когда он затягивался сигаретой, то прищуривал глаза, а потом, прикрыв веки, откидывал голову назад и выпускал колечко дыма. Пряди его волос откидывались назад и лишь одна падала на глаз. Возможно, это очень глупо с моей стороны, но в этот момент он мне казался очень сексуальным. А однажды он, выпуская дым, приоткрыл свои глаза и увидел меня в окне, благо не заметил, как я «размазываю слюни» по стеклу. Мне стало очень неловко, что меня поймали, как воришку. — Черт! Спалила! — недовольно пробурчал Джеймс, поднявший голову вслед за Марком, а затем с досады бросил сигарету в урну. — Теперь настучит родакам! — недовольно пробурчал братишка.       Но Марк вдруг подмигнул мне и приложил палец к губам. Мол это — наш с тобой секрет, никому не говори, что видела. — Она не скажет, — качнул головой Хейг, а потом стрельнув глазками в мою сторону, хитро улыбаясь уточнил: — Правда, Эльфик?       Я кивнула и быстро спрыгнула с подоконника. В этот момент я была готова пообещать и сделать всё что угодно. Будь то обещание молчать или, к примеру, вырезать почку и подарить. Задвинув шторки на окне, я села на пол и зажала рот руками, чтобы не надорвать губы от широченной улыбки. Я ничего не могла с собой поделать, губы растягивались и растягивались, так как восторг распирал меня изнутри. Это было такое неописуемое счастье, от иллюзии, будто нас что-то связывает, какая-то тайна. А как он подмигнул! А как прищурил глазки! В этот день я влюбилась в него в две тысячи второй раз. Прикрыв глаза, я всё прокручивала и прокручивала в голове этот эпизод. И родителям, естественно, ничего не сказала. Весь вечер того дня Джеймс ходил напряженный, поднимал взгляд, как только я начинала говорить, и с облегчением выдыхал, услышав, что я произнесла свое обычное: — Мам, а когда я уже сниму брекеты?       Даже если я и понимала, что мне не светит Марк Хейг, всё равно хотелось быть симпатичнее в его присутствии. Но что поделать, мою красоту всегда подкашивало мое некрепкое здоровье. Оно всё время тянуло меня назад, делая из меня маленького беспомощного ребенка, за что я уже давно ненавидела себя. У меня никак не начинались месячные, так как я и так была малокровной. Не росла моя грудь, и лицо было слишком детское. Я вечно болела, кашляла, а мама как-то решила, что надо бы меня покороче подстричь, а то волосы вытягивают все витамины из моего хилого тела. И так, моя единственная гордость — светло-каштановые волосы — канула в лету. Нас разъединили стальные ножницы. Чик, и я стала себе еще противней. От взгляда в зеркало настроение ухудшалось в сто крат, и возникало желание врезаться кулаком в глянцевую поверхность, отражающую мое убожество. Теперь я стала выглядеть еще хуже: очки на носу, брекеты на зубах, волосы каре, которые постоянно приходилось заправлять за ухо, так как они лезли в лицо; худое тело без намека на грудь, острые плечи и ключицы.       Это довольно странно, но я была похожа на своего брата, который почему-то был красивым. Он имел такие же светлые волосы и светло-карие глаза как у меня, был худоват и длинноват, но при этом смотрелся хорошо. И это было чертовски обидно. А я снова и снова понимала, что я лишь маленькая тень Джеймса, который ведет задорную и веселую жизнь, имеет много друзей в целом, и лучшего друга Марка в частности, популярен в школе, успевает учиться. И даже в глазах родителей я видела гордость, когда они смотрели на него. Словно они видели перспективы, открытые двери университетов, внуков, свою благополучную старость. А когда они смотрели на меня, я видела лишь жалость. Я чувствовала свою ущербность и свое бессилие. Я — пятая нога собаки, палка в колесе, лишний груз, на лечение которого уходят все сбережения семьи. Но тем не менее, я всегда их любила. И родителей, и семью, и Марка. Это самые важные люди в моей жизни, такой умеренной и одинаковой.       А время шло, оно никогда не стоит на месте.       Мы росли, менялись. Я становилась чуть лучше. Смогла избавиться от брекетов и очков, смогла отрастить волосы. Наконец появилась грудь — мелочь, а приятно. Про Джеймса и Марка и говорить нечего. Они были учениками Старшей Школы. А девочки в старших классах… При взгляде на них, моя самооценка падала со звоном, и катилась вниз по наклонной, прямо к воротам школы. Эти красивые девушки целовали Марка, обнимали, шарили по его телу руками прямо в коридоре, между рядами железных шкафчиков. А я лишь наблюдала, прекрасно зная, что даже этого никто не заметит. И я не могла решить, что хуже: уйти и не насладиться его красотой или остаться и смотреть, как он обнимает не меня. Я закрывала глаза, пряталась за дверцей своего шкафчика, и слышала эти прерывистые звонкие чмоки. Брала книгу, выглядывала из-за синей дверцы, и видела, как он, проводив одну блондинку, машет рукой другой. Выдыхала и говорила себе: он их не любит, это просто игрушки. Становилось легче, врала я себе.       Время шло, оно никогда не стоит на месте.       Марк и Джеймс окончили школу и успешно поступили в университет, который принял их документы. А Марк стал реже появляться в нашем доме. У мальчиков появилась новая тусовка, новый круг. Много новых игрушек. Мои родители всё также пропадали на работе, но я уже не была маленьким ребенком, за которым нужен был присмотр. Они не заставляли Джеймса сидеть со мною, либо брать с собою, как чемодан без ручки, который и бросить жалко, но и таскать не весело. И это означало одно — я стала реже видеть Марка. Почти перестала, вживую. Оставались его фотографии в соцсетях, где я — слава господу — была у него в друзьях, а не висела в подписчиках.       В школе же у меня не было никого. Сложилось так, что в то время, когда дети заводят друзей, я проболела, пролежала в больницах. Все девочки разделились между собой, сложились в разные группы. Я же не вписалась ни в одну. И в столовой я не прижилась ни к одному обеденному столику, а сидела одна, в негордом одиночестве разжевывая свой сэндвич. Прозевала я и тот момент, когда в школе занимали места самых популярных и красивых девочек. Не смогла я стать и черлидершей — здоровье подкачало. А к тому моменту, когда я всё-таки похорошела, все ниши были заняты. Как бы я сейчас ни старалась, ни наряжалась, я прочно закрепила за собой место аутсайдера и лузера. А без Джеймса и Марка, я стала абсолютно невидимой. Я даже тенью уже не была, так как она хотя бы цвет имеет в отличии от моего положения. Даже если кто‐то из мальчиков и заглядывался на меня, то ненадолго и без планов стать моим парнем. Все боялись обронить свою популярность, упасть в рейтингах с таким изгоем, как я.       А потом, в десятом классе, в нашу школу пришла новая девочка. Девушка переехала к нам из соседнего города, но прежде, чем она успела войти через ворота нашей школы, новость прошлась по нашему Хорнест Хай будоражащей волной. Эта была очень известная девушка, получившая популярность не самым лучшим образом, кажется, лишь в моем понимании. Про нее ходили разные слухи, и уже трудно было разобраться, где же правда, где же ложь, а где раздутый факт. Но одно оставалось неоспоримым, так как об этом писали и в газетах, и в интернете, вещали по ящику в новостях: учителя, изнасиловавшего её, посадили за решетку на приличный срок.       Кто‐то верил в изнасилование, кто‐то нет. Ясно было одно: так или иначе, у нее был секс с преподавателем. А после громкого судебного дела, девушка ушла из своей школы, что само по себе логично. И вот она выбрала именно нашу!       В день, когда она пришла, буквально все были не в своей тарелке. Мальчики чуть не выпрыгивали из своих штанов, девочки захлебывались слюной, учителя нервно вытирали платочком вспотевший лоб. Мне же было всё равно. Столкнуть меня с пьедестала она не могла, чего боялись все популярные девушки Дома Шершней. Отбить парня тоже, так как у меня его не было. Мне было фиолетово. Немного завистно ее красоте и крутизне. Я лишь со стороны наблюдала, как эти длинные ножки на каблуках цокают по нашему коридору, как мальчики пускают слюну, наблюдая за ее виляющими бедрами, как девочки заламывают пальцы, когда она кокетливо откидывает платиновые локоны за спину. Она дерзко смотрела на учителей своими голубыми глазами, и уверенно закидывала одну ножку на другую, выставив их в проход между двумя рядами парт на уроке. Она сексуально кривила губы, подкрашенные яркой помадой, когда одна из наших самоуверенных черлидерш первой предложила той дружбу. Новость о том, что новенькая — Марни Кокс — отвергла предложение дружить от Люси Уолтер, разлетелась по школе быстрее, чем поиск в гугле.       А время шло.       Я не понимаю, как это получилось, но однажды Марни подошла ко мне прямо в столовой, и села за мой одинокий столик. Все смотрели на нас, а она вытянула из моего подносика картофельку фри, кокетливо надкусила поджаренную соломинку и спросила: — Тебя как зовут? Я что‐то не запомнила. — Элис, — прокряхтела я, чуть не ткнув картошкой себе в нос, так как потеряла ориентацию в пространстве.       И мы вроде как стали дружить. Я не могла понять, как так получилось, но мы общались в коридоре, на совместных уроках сидели вместе, обедали за одним столом. Возможно, это верх идиотизма, но я подкрашивала губы ее помадой, и довольствовалась местом под солнцем в тенечке. Вокруг нашей дружбы в Доме Шершней витал не шуточный интерес. Но для меня было ценным другое. Я нашла друга. Пусть не самого закадычного, пусть это пока не та дружба, когда выворачиваешь душу наизнанку, но у меня появилась подруга. И плевать, что девочки в школе шептались, что Марни шлюха, что она из неудачной семьи, что у нее отстойный брат. Нам с ней было весело, а личные темы затрагивать мы не спешили.       А время шло.       Нам на дом задали доклад по истории — предмет, один из которых у нас с Марни был общим. Работа была парной, и ее где‐то нужно было выполнять. Кокс не спешила с приглашением к себе, но я посчитала, что могу пригласить ее в наш уютный домик. Ведь Джеймс всегда приглашал Марка (даже с ночевкой), значит и я могу позволить себе позвать в гости подругу.       Мы сидели в гостиной, которая у нас совмещена с кухней. С правой стороны располагалась кухонная утварь, а слева диван, его младшие братья — кресла, небольшой столик на шестерых и телевизор в центре, словно обозначающий границу между кухней и столовой.       Разложив книги и ноутбук, мы с Марни выполняли работу. Я, конечно, замечала, что большую часть делаю я, а она зависает в телефоне, но меня это не тревожило. Какая разница? Если бы задание не было парным, мне не пришлось бы писать доклад для себя? Тем более из нас двоих я училась лучше.       В этот момент дверь кухни, ведущая на задний дворик, раскрылась и вошли Джеймс и Марк. От них веяло табачным дымом и мятной жвачкой одновременно — привычку никотинить за домом мальчики не переросли. Я помахала обоим, задержавшись на Марке чуть больше нужного. Парни кивнули нам и направились к холодильнику.       Марни, сидевшая напротив меня, выпрямила спину — ее грудь приподнялась. Откинув волосы, она провела пальчиками по вырезу своей кофточки, словно проверяя глубину декольте и зону видимости ложбинки между грудями. Я лишь уткнулась носом в книгу, стараясь не позволять чувству проснувшейся ревности залить мое лицо красным цветом. Ведь мне давно не доставалось возможности лицезреть Марка в присутствии других девочек, и за три года отвыкла испытывать это жгущее чувство ревности, на которое не имела никакого права. Осторожно приподняв взгляд, я увидела то, чего боялась больше всего на свете. Попивая колу, Марк бросал заинтересованные взгляды на Марни. Мой братик Джеймс делал тоже самое. Марни кокетливо покачивала ножкой, не глядя ни на одного, ни на другого. Она вдруг очень увлеклась книгой, и перелистывала её, медленно облизывая подушечку пальца кончиком языка.       Чувство моей невидимости, которому могло позавидовать чистое стеклышко, вернулось ко мне тяжелым грузом, придавив к столу. Груз затруднял дыхание, а пелена подступающих слез застилала глаза. Я не видела читаемого, строки бежали перед взором, а смысл и вовсе ускользал, даже когда я перечитывала абзац четвертый раз.       Тут я почувствовала его приближение. Запах его духов, смешанный с дымом. Знаю наизусть этот запах, я живу этим запахом. У меня есть пробник этих духов, который я храню под матрасом, и нюхаю, как наркотик, каждую ночь.       Он склонился к столу, а слух приласкал его голос с хрипотцой: — Девочки, вам помочь?       Марк никогда не предлагал помощи в уроках. Он никогда не подходил так близко ко мне, если рядом со мною не стояла тарелочка чего-нибудь вкусненького. Горечь и обида сдавливали горло, и я не могла ответить. Но в моем ответе никто и не нуждался. Марк ждал ответа от «вкусненького», что сидело напротив меня. — А ты разбираешься в истории? — замурлыкала Кокс. — Ну, мы как раз окончили Хорнетс Хай, в котором вы сейчас грызете науку, — включился Джеймс. — И у вас большие… познания в истории? — спросила Марни, улыбаясь то Марку, то Джеймсу. — Да, и большой опыт, — кивнул Марк.       Постепенно у меня складывалось ощущение, что речь уже давно не про историю. Но кто бы спрашивал мое мнение. Я просто сидела и царапала ручкой в своей тетрадке, прикидывая, кому же отдаст свое предпочтение Марни? Марку, который так откровенно ее разглядывает, скользя взглядом по ее декольте и ножкам, или же Джеймсу, который уже перешел на комплименты и предлагает выпить за знакомство?       Я стыдилась своих чувств, но ничего не могла с собой поделать, глядя на этих троих, распивающих колу с водкой. Я ревновала каждого из них! Джеймс — мой брат, Марк — моя первая любовь, Марни — единственная подруга. Но сейчас им так хорошо втроём, что ни один из них не вспомнил обо мне. Лишь раз Марни спросила: — Элис, а ты не пьешь? — когда Джеймс поставил на барную стойку три стакана.       Я только успела прочистить сдавленное горло, чтобы ответить ровным голосом, как Джеймс ответил за меня: — Нет, она не будет.       И что? Мне спорить со старшим братом и ставить его в неловкое положение перед другими? Осторожно встав из‐за стола, я направилась в свою комнату, так как чувствовала необходимость пореветь. Оглянувшись у подножия лестницы, я бросила на них взгляд: Марни сидела на высоком стуле, Марк сидит напротив, да так близко, что касается коленкой ее ног, а Джеймс стоит позади Марни, устроив руку на ее плече. В мою сторону никто не посмотрел, и я побежала вверх по ступеням, едва слышно касаясь своими ярко-синими носочками полированных ступенек. Я торопилась, чтобы донести слезы до своей обители, чтобы не проронить ни одной капельки здесь. Забежав в комнатку под самой крышей, я прижалась спиной к двери и позволила влаге скатиться с ресниц.       Не помню, как долго я плакала, но почувствовав опустошение, я направилась в ванную комнату, что находилась на втором этаже, как моя комната и две другие спальни — родителей и Джеймса. Легко толкнув дверь ванной, я собиралась войти, как услышала резкое: — Вот черт.       Не веря своим глазам, я как дура прилипла к полу и смотрела, как Марк в спешке застегивает ширинку, а Марни натягивает юбку пониже. — Потом продолжим, — кинул он Марни каким-то другим голосом и вышел, слегка задев меня своим плечом, так как я стояла у самого порога. — На досуге порно посмотри, что ли, — вдруг я услышала у самого уха голос Марка.       Несмотря на то, что я только что видела, как он трахает другую девушку, обхватывая руками самые сокровенные места моей подруги, его слова, сказанные прямо в мое ухо, вызвали табун мурашек по моей коже. Я оглянулась, когда он уже был около деревянных перил лестницы. Его хитрющие зеленые глаза вдруг подмигнули. Я даже была готова улыбнуться в ответ, как вдруг поняла, что это было не мне, а «вкусненькому», что стояло рядом со мною, застегивая пуговички кофты. — Давай продолжим с историей потом? — спросила Марни. — Угу, — кивнула я, неспособная сказать что‐либо связное и логичное. Марни же спустилась по ступенькам вслед за Марком.       Значит всё-таки Марк. А хотелось, чтобы она выбрала Джеймса. И как бы эгоистично это ни звучало, не ради чувств Джеймса, а ради меня самой.       Я всё-таки зашла в ванную, чтобы умыться. Взгляд упал на стиральную машинку, на которой сидела Марни. На полу валялись трусики. Как она не заметила? Или решила, что их взял Марк?       Я подняла скудный кусочек черной материи. Повертела в руках, зачем-то оценивая металлические кольца на боках, а затем автоматически бросила в корзину с грязным бельем.       Сердце сжималось в предчувствии чего-то плохого, нехорошего. И я наконец умылась, но вновь слезами.