Больно любить тебя

      Марни Кокс. Марни. Моя единственная подруга. Могла ли я обвинять ее в том, что она увела у меня парня? В ответ на этот мысленный вопрос у меня вырывался лишь истерический смешок, больше похожий на «хрюк». Ведь я не обсуждала с Марни тайн моего еле бьющегося сердца. Ведь Марк никогда и не был моим. Да, я знаю его дольше, чем Кокс. Но это не давало мне каких-то преимуществ или прав. Наоборот, я чувствовала свою ущербность. Ведь если сравнить, то за столько лет и зим тесного знакомства с Марком, я так и не смогла соблазнить его, тогда как Марни понадобилось несколько минут, и вуаля — Марк и Джеймс у ее ног. Так что обвинить девушку в неверной дружбе я не могла, но осознание всего этого не могло устранить тот толстенный налет зависти и ревности, что крепкой коркой покрывало всю меня изнутри, пуская корни из самого сердца.       Я продолжала дружить с Марни в школе, она заходила ко мне днём, а одинокими вечерами в своей комнате я тренировала беспечную улыбку, с которой должна была выслушивать, какой же горячий Марк Хейг, из уст подруги. Девушка не скупилась на подробности, она, подпиливая ногти, рассказывала все детали их бурного романа. Я лишь кивала, старалась абстрагироваться и представлять, что Кокс рассказывает о ком-то другом. Выходило плохо — образ зеленоглазого парня неизменно впечатался в мой мозг. Тогда я начинала представлять Марка, но не с Марни, а с собой. Выходило глупо. Я никогда не заперлась бы в туалете кинотеатра, чтобы перепихнуться там с парнем. Я слишком зажатая, чтобы попросить у него машину и выжимать из нее максимум, при этом не имея прав. Я никогда не смогла бы спровоцировать его на те подарки, которые он дарил моей подруге и не рискнула бы остаться ночевать в его доме. Меня бы загрызли сомнения, а вдруг его родители меня застукают, ворующую вино из погреба? Смогла бы я с ним курить травку, а потом окунуться с головой в холодные воды Миссури? Или переночевать с ним в палатке, украсив одинокий вечер парня? Ничего из этого я и в жизни не сделала бы. Поэтому я вновь вздыхала, и кое-как выдавливала из себя «вау, круто!», как мямлязавр. Не знаю, что выражало мое лицо, но я держалась как могла. А потом под окнами сигналил автомобиль, и Марни убегала на новое свидание. А я лишь падала лицом на подушку, чтобы повторить выученный наизусть сценарий очередного вечера моей скучной жизни.       Лишь однажды один вечер отличился. До сих пор краснею, когда вспоминаю это. Это случилось примерно спустя неделю после того как Марни и Марк… познакомились. В тот вечер в мою комнату, предварительно постучавшись, вошла мама. Дело обстояло как раз когда Марни уехала. — Элис, я хотела с тобой поговорить, — сказала мама, прикрывая скрипучую дверь моей комнаты. Она как всегда выглядела уставшей и измученной. Некогда красивое лицо пробороздили глубокие морщины, не свойственные ее среднему возрасту. Ведь маме было всего каких-то сорок пять. Многие женщины в этом возрасте выглядят достаточно привлекательно, стройно и подтянуто. Моя мама не была полной, она тоже была достаточно стройной. Но вот только силуэт был сгорбленным, а одежда выглядела позаимствованной из гардероба шестидесятилетней старушки. Волосы коротко подстрижены, но не в стильную прическу, а ради удобства. Она не была из тех мам, у кого можно было бы выклянчить кофточку на «поносить в школу» или прогуляться в торговом центре. У нее даже времени не было на все это. Всегда в заботах, всегда в делах. Словно она всю жизнь куда-то торопилась и в итоге успела прибежать к старости раньше других. Но и сейчас у нее не было времени отдохнуть. Когда-то она работала воспитателем в детском садике, но когда начались мои проблемы со здоровьем в целом, и с дыхательными путями в частности, маме приходилось слишком часто отпрашиваться с работы, а в итоге и вовсе уволиться. Я чувствую себя виноватой за это, и безмерно благодарна ей за такую заботу. Позже, когда я более-менее подросла, мама вновь стала работать, но уже не в садике, а в чужих домах. Проще говоря, она стала няней, в пакет обязанностей которой входило иногда и ночью с ребенком остаться, если родители ребенка уезжали куда-либо, и обед приготовить, и погладить белье, к примеру — почти домработница. Выходило так, что я стала слишком редко ее видеть, а наше общение сводилось к запискам на холодильнике — выброси мусор, приготовь что-нибудь на обед, вовремя ложитесь спать. Я очень ценила ее труд, и понимала как ей трудно, но у нас не сложилась с ней та модель поведения «подружки-сплетницы». Я просто знала, что у меня есть любящая и заботливая мама, которая старается взрастить в нас только самое лучшее. У нее просто не оставалось времени на ласки. Но как мама она выкраивала время на воспитательные беседы.       И вот, когда она находила время зайти ко мне в комнату, это предзнаменовало строгий диалог. Вступительные слова «мне надо с тобой поговорить», пугали меня, или как минимум на уровне инстинктов подготавливали меня к обороне от атаки. У нас никогда не было физических атак с побоями, но именно моральных я пережила много. Чаще всего это касалось моего поведения и внешнего вида. Ведь мама сама никогда не позволяла себе откровенных нарядов и была консервативных взглядов. Я знаю, что и Джеймс проходил через эти штормы, но в конце концов он смог поставить в них точку, когда поступил в университет. Он утвердил свою позицию старшего сына, которого не нужно тюкать, так как он самодостаточен. Он доказал, что может учиться и без родительского надзора, может и выпить, не перегнув палку, может и заработать денег, когда они ему нужны на покупку чего-то особенного, на что не могут выделить средств родители из семейного бюджета. Я же еще никак не отстояла свою самодостаточность, поэтому всё, что я могла, это выпустить иголки своего внутреннего ежа и поторговаться хотя бы за компромисс в обсуждаемом вопросе.       Вот и сейчас я настраивалась к неприятной беседе, и из расслабленной лежачей позы пересела в более сжатую, заодно предоставляя маме место на моей узкой кровати. Кровать немного прогнулась, когда мама присела, а я сжала в руках старенького плюшевого мишку, с которым не расставалась с того дня, как его подарил мне Марк на мой седьмой день рождения, примерно десять лет назад. — Элис, я понимаю, что ты учишься уже в старших классах, но это не значит, что тебе нужно торопиться в некоторых вопросах. Я всё еще молчала, выжидала. Мой мозг принял вступительную часть нашего, скорее всего, неприятного диалога, и смог уловить в какую сторону подует ветер. Это будет касаться неких запретов, таких как алкоголь и сигареты. — Я вчера занималась стиркой, и мое внимание привлекла одна деталь гардероба. «Та-ак», — мысленно протянула я.       Мама молча выудила из кармана своего бледно-красного халата маленький кусок материи черного цвета. Один палец мамы зацепился за кольцо в ткани, севшее на фалангу прямо как украшение. Я уже понимала, что это и чье это, но при этом не торопилась кричать «мама, это не мое». Согласитесь, это звучало бы по-детски, глупо, а более того требовало бы объяснений, которые я не смогла бы произнести. — Элис, я считаю, что тебе рано носить такое. Ведь если девушка надевает такое, то, возможно, она подумывает о том, кто это увидит и даже снимет с нее.       Я не сдержалась и шлепнула себя по лбу. Застыла в жесте «рукалицо». Тема касается секса. Отлично. Мои щеки медленно и уверенно загорались, я чувствовала дичайшее неудобство. — Мама, это просто белье, и не несет никаких таких мыслей. Тем более что у меня нет парня, и ты это знаешь, — тихо произнесла я. — Это хорошо. Но я должна была предупредить. У тебя не то здоровье, чтобы заводить ребенка, а у нас не то финансовое положение, чтобы потянуть всё это. Да и что соседи скажут? Нам не нужны новые проблемы, ты же понимаешь?       Я просто кивнула. Она сама не заметила, как поставила меня в ряд старых проблем, а моего теоретического ребенка — в ряд новых. Но я не обижалась на нее, так как именно такой и видела себя со стороны. — …так что не нужно стучаться к моей седине, — завершила она и, не отдав мне это чертово белье, направилась к двери. — А что это за девушка? — спросила она. Ладонь легла на блестящую ручку двери, но мама застыла в ожидании ответа. — Моя новая подруга, — пожала я плечами, сразу поняв кого она имеет ввиду, так как других кандидаток не было.       Мама сдвинула брови, что означало неодобрение, но промолчала, словно отправив данный кадр на дальнейшее рассмотрение под микроскопом. Она покинула комнату, а я извлекла из-под матраса пробник духов.       Время всё еще шло, несмотря ни на что. Я всё также исписывала поля тетрадей буквой «М» и терзала себя ревностью. Казалось, я никогда не ревновала так сильно. Никогда до сих пор я не завидовала так одержимо. Завидовала красоте Марни, ее безбашенности, ее отношениям, ее свободе. Я хотела быть такой, как она. Быть свободной и парить по городу ночью. Возможно, курнуть разок, чтобы знать, что это. Но больше всего я завидовала ее отношениям с Марком. Меня тревожил тот факт, что они всё еще не расстались. Ведь Хейга никогда не хватало на отношения дольше двух недель. И именно эти отношения взбудоражили во мне старые мечты, которым я когда-то помахала ручкой вслед. Ведь я вроде бы давала себе отчет в том, что мне не суждено быть с Хейгом. Я была тихим озером, со спокойной зеркальной гладью. Ни ветра, ни волны. Все желания давно утонули, опустились ко дну. Но вот эти отношения Марка с Марни, вдруг пробудили все старые мечты. Словно кто-то запрыгнул в озеро, нырнул в самую глубину и поднял всю муть на поверхность, уничтожив прозрачность и ясность. Вся грязь — зависть — замутнила мой разум.       Но я всё еще и любила Марни, и нуждалась в ней. Как никак, она моя единственная подруга. Да, я продолжала надеяться, что непостоянный Марк скоро помашет ручкой и ей, повстречав новую игрушку. И я не могла не желать этого. Ведь когда они пропадали вместе, Марк лишал меня подруги, а Марни лишала меня шанса любоваться на любимого.       А потом мне становилось стыдно за все эти мысли, и я сжималась в комок, втягивая голову в плечи, зажмуривала глаза, и повторяла себе: «Идиотка, идиотка».       Мы продолжали с Марни совместно делать домашнее задание, как полагается подругам. — Эй, Элис, — привлекла она мое внимание. — А почему у тебя нет парня?       Я лишь пожала плечами и увлеченно полушепотом прочитала формулу по химии. Пусть думает, что гидролиз меня интересует больше. — Знаешь, мы вчера тусовались с друзьями Марка, — она закинула в рот крекер. — И у него между прочим есть очень симпатичный друг. Сечёшь? — пихнула девушка меня локтем. Шестиугольник в моей тетради по химии поехал вбок. Я взяла стирательную резинку, но она плохо оттирала чернила. — Его зовут Энди. И если бы вы с ним сошлись, то мы могли бы тусить все вместе. Круто?       На секунду я даже задумалась над этим предложением. Ведь это означало, что я снова смогу видеть Марка. Но потом резко лопнуло несколько шаров, и я опустилась на землю. Во-первых, не факт, что я соблазню парня из такой тусовки. Во-вторых, если там есть Марк, значит там есть и Джеймс, который переломает ноги и мне, и тому Энди. В-третьих, если даже я и стану девушкой некого Энди, то я должна буду выполнять обязанности второй половинки. А я не смогу. — Не получится, — покачала я головой. В тетради уже стерлись голубые клетки, но чернила никак.       Марни пожала плечами, а затем встала из‐за стола и направилась к мойке, чтобы сполоснуть пальцы после маслянистых печений. Мимо проходил Джеймс, и они столкнулись. Она кокетливо улыбнулась, а он поймал ее за талию, чтобы она не упала. Мне не показалось это странным жестом, а зря.       А время шло. И когда я стала замечать эти странности, то это было уже очевидным. Эти касания пальцев за столом, эти скольжения взглядом, эти кокетливые улыбки. Флирт, подумала я, передернув плечами. Но для такой дуры как я нужны более очевидные вещи, чтобы заподозрить происходящее. И в конце концов, я увидела Марни, выходящую из комнаты моего брата. Если бы она не растерялась на эти две секунды, если бы в проеме закрывающейся двери я не увидела полуголого брата, я бы поверила любой ерунде, которую она могла сочинить. Но Марни упустила те две секунды, а я многое поняла. Наконец сложила все пазлы. Я смотрела то на Марни, то на Джеймса. — Только не делай глупостей, — призвал меня брат. А я и не собиралась. Разве я могла разбить сердце Марку? Я даже на секунду не могла представить, как я буду произносить это всё, превращая его любовь в боль. Я знаю каково это, когда любить больно. Но я не хочу, чтобы эту боль познал мой Марк. Хорошо, не «мой». — Марк знает? — голос почему‐то захрипел. Мало ли, вдруг они такие прогрессивные, и у них вот такая любовь на троих? — Пока нет, но я скажу, — ответила Марни.       Мы разошлись. Я заперлась в своей комнате, Марни перестала делать вид, что приходит ко мне. Видя Марка в неделю раз-два, я вглядывалась в его лицо и пыталась угадать, он уже знает? Но вот Марни обивает его шею руками, а Джеймс сидит поодаль и внимательно разглядывает донышко своего стакана. Я шумно вздыхаю, Джеймс бросает на меня беглый взгляд. Он так похож на того мальчика, который боялся, что я настучу родакам про сигареты. Но я вновь храню молчание — только во благо Марка — и ухожу к себе. Я не разрываюсь между желанием остаться здесь и смотреть на Марка, целующего Марни, или уйти. Я ухожу, так как чувствую себя предателем перед Марком, и не могу поднять взгляда. Я ведь так хотела, чтобы он порвал с Марни, что ни разу не подумала о том, что может случиться и наоборот, что это его «кинут». Сейчас же у меня было лишь одно желание: чтобы Марк был счастлив, чтобы Марни не разбила его сердце, и чтобы он не разочаровался в дружбе с Джеймсом, тянущейся чуть меньше двадцати лет.       Время ускользает сквозь пальцы. И наступает тот день, когда Марк всё узнает. Я сижу в своей комнате на полу, прижимаю ладони к ушам, но всё равно слышу, как орет Марк, обзывая Джеймса предателем. И мне так странно. Я вновь чувствую, как разрывается сердце на две части. Одна часть поддерживает Марка, другая болит за Джеймса. Мне хочется обнять каждого, согреть их, успокоить. Или отмотать время назад и что-то исправить. Не покидает ощущение того, что где-то что-то мы упустили. Какую-то деталь, которая спасла бы нашу дружбу. Но кому я вру? Я никогда не была их другом. Я была хвостиком и тенью.       В конце концов, не выдержав этих криков, я бегом спустилась вниз. Хотя не имела понятия, чем и кому я могла помочь. Но сидеть сложа руки больше не было сил. Мои конечности дрожали от страха, а спина была натянута от нервов. Я вновь была тенью, которую никто не заметил и они продолжали кричать, при этом не слыша друг друга. Я огляделась вокруг в поисках Марни. Где она? Она же как раз была в комнате Джеймса, перед тем как пришел Марк. Почему она не успокоит их, не поставит точку? Но ее нет. Ушла.       Резкий звук вернул мое внимание к парням. Оглянувшись, я увидела Джеймса около телевизора и осколки маминой любимой вазы у его ног. Марк стоял поодаль. Видимо, он толкнул Джеймса. Но этого для него было недостаточно, и Хейг бросился на моего брата, как разъяренный зверь. — Марк! Хватит! — взвизгнула я. Но такую серую тень как я никто не слышит.       Джеймс почему-то бездействовал и принимал один удар за другим, как дань божью. Его лицо стало окрашиваться кровью. Я бросилась к ним и вцепилась в кулак Марка. Да. Впервые я так уверенно держала его руку. Я так давно мечтала об этом, но никогда не думала, что это случится при таких ужасных обстоятельствах. Однако, Хейг сбросил меня, толкнув в сторону. Я неуклюже попятилась назад, не устояла на дрожащих ногах и упала. Боль пронзила мои ладони, когда я приземлилась на пол. Осколки маминой вазы окрасила моя кровь. Мое сознание тормозило и не успевало реагировать на происходящее. Медленно я переворачивала ладони, чтобы убедиться, есть ли порез и какой он глубины? Почему ладони так жжет, и так хочется их сжать? — Элис, ну кто тебя просил? — Элис, что с тобой? — отдаленно услышала я дуэт мужских голосов. Марк и Джеймс закричали настолько одновременно, что я даже не сообразила, кто какой вопрос задал. — Я в норме, — промычала я, чувствуя подступающую тошноту.       Порезов было всего пять — три на правой, два на левой ладони. Они были не такими глубокими, чтобы угрожать моей жизни, но выглядело это жутковато. Я все еще сидела на полу и сжимала ладони, а между ними просачивалась кровь и капля за каплей падала на пол, словно я руками выжимала сок из вишни. Капли разбивались об пол и превращались в красные кляксы.       Вдруг я почувствовала руки, поднимающие меня с пола. Я оглянулась через плечо. Это был мой брат, о чем я уже догадывалась, так как не уловила любимый запах. Да, даже в такой ситуации, я успела помечтать о том, как меня «спасает» Марк. Да, я дура, влюбленная до абсурда.       Тем временем Джеймс потащил меня к раковине и сунул мои руки под поток холодной воды. Порыскав в верхнем шкафу, он выудил спирт и со всей дури полил мои порезы. Защипало так, что я зажмурилась и стала пританцовывать на одной ноге. А затем братик перетянул мои руки каким-то вафельным полотенчиком. — Это ж для стаканов! — осенило меня. — Мама меня убьет! — Мама меня убьет, когда увидит, что с тобой! — огрызнулся Джеймс. Прихватив бумажные салфетки, он стал вытирать капельки крови, что испачкали пол верной дорожкой от разбитой вазы, до раковины. Марк, пыл которого подостыл, с озадаченным видом собирал осколки вазы.       Мне показалось, что я всё-таки помогла утихомирить их и поставить точку в этом скандале. Ведь моя кровь отрезвила их, вернула рассудок.       Но как я ошибалась. Это ведь было затишье перед бурей. Откуда я могла знать, что моя кровь лишь разбудила аппетит в Марке.       Нажав ногой на педальку, Марк сбросил осколки в открывшееся ведро. Они со звоном ударились об пустое дно. Не сказав ни слова, Марк ушел. — Я скажу маме, что случайно уронила вазу и порезалась, когда собирала осколки, — подумав, сказала я. — Давай, вазу уронил я, а ты порезалась, когда собирала? — сказал брат, явно не хотевший вешать всё на меня, так как чувствовал свою вину. — Как хочешь, — пожала я плечами. — Спасибо, — кивнул он.