Больно любить тебя

      Отъедая по кусочку краешек солнца, зажигая на улицах фонари и фары машин, ночь подкрадывалась к Канзасу. Украшая темное небо первыми звездами, погода обещала завтра не плакать. Но все равно, как бы близко не было лето и выпускной, вечера и ночи оставались холодными, особенно, если тебя никто и ничто не греет, особенно, если вместо сердца у тебя в груди твердеет кусок льда, как в сказке о Снежной Королеве.       Маленькое помещение освещалось лишь светом мобильного телефона, когда я зачем-то проводил по его экрану пальцем, чтобы проверить, не вспомнил ли меня кто-нибудь? Но телефон молчал, а я все также лежал на твердом полу своего домика на дереве. Застегнув кожаную куртку, я перевернулся на другой бок и сжался в форму эмбриона, стараясь согреться. Я был голоден, сквозь щели между досками веяло холодом, а согнутый локоть под головой онемел от тяжести. Но я упрямо продолжал лежать тут, так как это было моим убежищем. Убежищем от самого себя. Укрытием, где не нужно надевать маски, где не нужно играть на публику, где не надо корчить пофигизм и слыть крутым.       Палец проскользил по гладкой поверхности черного стекла. Экран зажегся — сообщений ноль. Последние, наполненные теплотой и нежностью, от Элис. В каждом ее сообщении это приторное слово «люблю».       Когда я добивался ее… Ладно, совращал, я несколько раз пытался заставить себя сказать ей это «люблю тебя». Но не смог. Язык не повернулся. При этом я поражался тому, как она так быстро успела полюбить? За всё то время, что мы провели вместе с Марни, я так и ни разу не смог сказать, что люблю. А если быть честным, я, кажется, вообще еще никому этого никогда не говорил. Ведь это так странно и стремно. И даже Марни мне этого не говорила. Хотя мы чувствовали друг друга как никто другой, были на одной волне, сделаны из одного теста. Она такая же как я. Сирота при живых родителях. Ребенок, который вырос сам по себе. Бунт, который пытался спровоцировать внимание взрослых. Курить, пить, гулять до поздна… Все для того, чтобы докричаться, что я здесь, я жив. А потом это все входило в привычку. В плохую привычку, которая стала твоей обороной, кричащей окружающим — не подходите близко, опасно. Потому что я всегда боялся подпустить кого-то близко, потому что боялся вновь стать ненужным и забытым…       В детстве, когда мы только переехали в этот район, я смотрел на играющих детей. Мне очень хотелось подружиться с ними, погонять в мяч, покататься на перегонки на велике или скейте… Но я боялся и не знал, как завести знакомства. С другой стороны я опасался, что из-за этого я стану изгоем и объектом насмешек. Тогда я придумал себе этот высокомерный взгляд и пафос. Маску пофигизма, чтобы никто не подумал, что мне одиноко. Пусть лучше думают, что я сам не хочу с ними играть. А играть хотелось, тем более что под ногами был абсолютно новый кожаный мяч… Но я сидел на скамейке в гордом одиночестве, пока однажды один мальчишка, примерно моего возраста, не подсел на мою скамейку. Вернее он подсадил на скамью маленькую хрупкую девочку болезненного вида. Ее тонкие волосы были заплетены в две косички, а с маленького носа постоянно соскальзывали очки. Она повернулась в мою сторону, расширила светло-карие глаза, и быстро отвернулась. — Съешь, — деловито приказал пацан, подав девочке пончик. Зашуршав бумажным пакетом, он вынул еще один. Затем оглянулся на меня, точно такими же глазами как и у девочки, а потом вдруг разломил пончик пополам и протянул половинку мне. — Ты уже пробовал пончики нашего мистера Уитмена? — спросил он.       Я лишь отрицательно покачал головой. — Теперь пробуй.       И я взял тот пончик, хотя и не был голоден. Но я был так рад, что кто-то решился со мной подружиться, что был готов съесть тонну пончиков.       С тех пор мы стали играть вместе. Я, Джеймс и Элис. Вместе с его храбростью и моими дорогими шмотками мы вдруг стали лидерами на нашей улице. Время летело, а для меня по-прежнему любимым местом был их дом. Это был настоящий дом любви и заботы. Я любил смотреть, как миссис Гиббс обнимает и целует своих детей. Порой эта ласка перепадала и мне. Мистер Гиббс на выходных мог себе позволить поиграть с нами в баскетбол. Джеймс же всегда ухаживал за Элис с такой заботой, что сначала это вводило меня в ступор. А потом я привык. Ведь дома я ничего подобного не видел. От меня откупались дорогими подарками, репетиторами по предметам, личным шофером и карманными деньгами. Мама никогда не целовала меня на ночь, отец никогда не играл со мной. Все это я воровал в семье Гиббсов, молчком завидуя Джеймсу. Я знал, что в их семье бывали проблемы с деньгами. Джеймс рассказывал, когда мы оставались одни, без Элис. Но даже тогда я завидовал. Он был частью семьи, которой помогал, которой сопереживал, в которой оберегал сестру. Я ж оберегал лишь тайны родителей…       Как-то раз я застукал отца с молодой девушкой. Я сразу понял, что к чему. Отец же решил вновь откупиться от меня деньгами, чтобы я молчал. А я и так не собирался что-либо говорить матери, так как наш диалог всегда состоял лишь из набора слов «привет, как дела, спасибо, все отлично». Я не умел с ними говорить по душам. Только с Джеймсом. И только ему я сказал о том, что видел в доме… А маме сказать даже некогда было. У нее слишком плотный график: фитнес, пробежка, салон, магазин, подруги, телефон.       Джеймс же выслушал меня, и даже дал совет помалкивать. Он сказал, что семья важнее. Ведь это Джеймс. Для него всегда семья важнее… И когда мой детский страх стать ненужным и забытым еще перед кем-то осуществился, когда я потерял и друга и девушку, я прекрасно знал, куда бить будет больнее. Элис.       Элис… Цель достигнута, жертва добита. Но почему не легче? Почему на сердце тяжелее? Нет, я знаю причину. Все хорошо. Просто я все еще не получил разъяренного Джеймса. Завтра. Завтра мы с ним сцепимся, и все будет отлично.       А будет ли? Да, я сорву всю ту злость, что накипела. Но будет ли все отлично? Ведь я тоскую по нашей дружбе, ведь я не верну Марни. Марни? Хотел бы я ее вернуть?       Я бы хотел, чтобы все было как раньше. Но возвращать ее после того, как она предала меня, я не хотел.