Больно любить тебя

      Весна в этом году выдалась прохладной, и особенно это чувствовалось по утрам, когда ты просыпаешься не в своей уютной постели. Но все-таки, как бы это по-детски ни было, мне всё больше и больше нравилось прятаться ото всех в этом домике на дереве. Прям как в детстве, когда я еще был одинок, и не имел друга — Джеймса.       Переночевав тут пару раз, и замерзнув до мозга костей, в итоге я перетащил сюда пару подушек и мягкий плед в крупную клетку. Потягиваясь и разминая затёкшие мышцы, я медленно приоткрыл глаза. Увидел Элис, буркнул «привет», и снова прикрыл веки. Но на сетчатке глаз отпечатался её тревожный и испуганный взгляд расширенных светло-карих глаз, как у него — Джеймса, придурка, которого мне не хватало в последнее время. — Что-то не так? — хрипло осведомился я, всё ещё уговаривая свой организм проснуться и разомкнуть-таки потяжелевшие веки. — Как я здесь оказалась? — прошипела она, прижимая край пледа к груди.       Ущипнув себя за переносицу двумя пальцами, я собирал мысли в кучу. Судя по реакции Эльфика, она не помнила вчерашнюю ночь, что собственно и неудивительно. Так бывает, когда намешаешь алкоголь и дурь, да ещё в первый раз. — Ну, ты набухалась и накурилась. Это помнишь? — Помню, — кивнула она. Я разглядел этот жест сквозь ресницы, чуток разлепив глаза. Приподнял голову, подпёр кулаком щеку. — Потом ты облевала Испанца. — Помню-помню, — быстро закивала она головой, словно подгоняя меня, чтобы через эту тему я проскочил быстрее, и необратил внимания на ее щёки, из бледных превратившихся в красные. — Ну, а потом мы решили ехать по домам. Ты заснула. Энди был без обуви. Короче, я высадил первым его. Потом вы с Руби заявили, что хотите жрать. Именно жрать, — процитировал я. — Я? С Руби? — охнула новоиспеченная брюнетка. Я никак не привыкну к ее черным волосам, похожим теперь на мои. — Я завернул в МакДак, мы набрали жратвы. Потом пришлось отвезти быстрее Руби, был час ночи и ей стала звонить мать. — Мама! Джеймс! — спохватилась Элис, услышав «мать». Поняв, что она не ночевала дома и ее, скорее всего, тоже искали, она стала ползать по домику, и что-то искать, отбрасывая в сторону полупустые упаковки от картофеля фри, сырных соусов и бутылочек колы. — Где моя сумка? — повторяла она. — Кажется, она осталась в машине, — напомнил я ей, так как у нее наблюдалась амнезия. — О Боже, — простонала она, схватившись за голову. Наверное, она искала телефон, который должен был быть в сумке. — Забей, Джеймса вчера не было дома, так что вряд ли он тебя искал, — пожал я плечом, и снова рухнул на подушку — рука устала. — Откуда ты знаешь? — удивленно спросила Элис, вновь натягивая плед на голое тело. — Ну, он же по четным дням недели в ночную работает? Не? — Ты помнишь? — очень тихо спросила она, обняв свои колени. Я промолчал. Промолчал о том, что многое помню и не готов этого забывать. Помню, что вместе с ним оставался на эти дежурства на заправке, и не потому что мне были нужны деньги, а «ПростоПотомуЧто». — После того как я отвез Руби, ты вновь отрубилась, пока я доехал до нашей улицы, — сменил я тему, вернувшись к воспоминаниям вчерашнего бурнуго вечера. — Я решил, что не стоит тебя в столь поздний час в таком угарном виде отправлять домой, и потащил к себе. Сюда. Даже моя маман, увидев нас, не одобрила бы твой вид. Поверь. — А что со мной было? — ужаснувшись, спросила она. — Ну, по твоим красным глазам и расширенным зрачкам было видно, что ты обкурилась. По твоей походке и несвязанной речи, что напилась встельку. Учитывая, что у тебя нет опыта, ты бы быстро спалила своим поведением все мои гулянки. Поэтому-то и на дерево. — Зачем же ты так себя утруждал? — вдруг с грустью хмыкнула она. — Мог бы просто вышвырнуть на улицу, за дверь своей машины, к примеру.       Я почувствовал укол. Возможно, запоздалая реакция совести. Я ведь уже задавал себе вопрос, зачем я так сделал? Зачем? Просто чтобы позлить Джеймса. Чтобы с ним подраться. Я грезил этим. И, кажется, это была не трезвая идея, придуманная под дурью. Но она не оправдывала того, что я сделал с человеком, абсолютно не имевшим отношения к этой грязной истории недолюбви. Да, она что-то знала и скрывала от меня, убеждал я себя, тщетно пытаясь найти оправдание. Но я ей никогда не был близким другом, таким (по сути вообще никаким), чтобы она мне брата закладывала.       Зависшее молчание прервала Элис: — А как я на дерево-то забралась?       Она сменила тему, и я чувствовал, что должен был обязан ей что-то сказать. Но ещё не мог. — Я помогал, — ответил я на вопрос про дерево. — Поэтому сумку уже не взял. Хотя ты прихватила еще жратвы из машины. После дури так бывает, жрать хочется. Так что я тоже поел, — успокоил я ее, так как она удивленно уставилась на количество полу-пустых упаковок из-под наггетсов и бургеров. — Да и мы не всё доели. — А это? — вновь краснея спросила она. — Что это? — уточнил я, вновь приподняв свое тело, на сей раз на локтях.       Она кивнула в сторону моих дырявых джинсов, что валялись у меня за головой. — А спасибо, а я-то всё смотрю-смотрю, где они, — проворчал я, выворачивая на лицевую сторону измятую ткань. Но Элис всё ещё выжидающе смотрела на меня. Пришлось отвечать: — Ну, само получилось. Ты была не против, я был не против. С Руби как-то обломилось, мы нажрались. Я когда тебя сюда вёз, то ничего такого не планировал, — пожал я плечами. И вообще, я не виноват, пуговицы на рубашке надо тщательнее застёгивать.       Элис, все еще демонстрируя разные оттенки красного своей кожи — хамелеон побледнел бы от зависти — стала собирать свою одежду: простенький лифчик, черную рубашку на пуговицах, юбку в складку и трусики. — Отвернись, — вдруг попросила она. Фыркнув, ну что я там у неё ещё не видел, я выполнил просьбу, заодно натянув одежду на нижнюю часть своего тела. За спиной раздавался шорох надеваемой одежды. Затем Элис схватила свои туфли, и я развернулся. Она сбросила обувь с «порога» домика прямо вниз, на траву. — Спустись и дай мне сумку, пожалуйста, — попросила она, прихватив из картонной коробочки недоеденный бургер. Затем всунула его между зубами, и стала спускаться по плетеной лестнице вниз. Обувшись и прихватив свой свитшот, я спустился следом, спрыгнув с середины лестницы. Молча мы дошли до моего бьюика. Сумка так и лежала на заднем сиденье. Нажав на кнопку на брелоке ключа, я разблокировал двери и взял сумку. — Спасибо, — сказала Элис, забрав свою ношу. — Ты домой? — зачем-то спросил я. — Нет, я еще могу успеть в «Дом Шершней». Ведь Джеймс будет меня забирать. И если ночное отсутствие он не заметил, то сделаю вид, что я с утра была в школе.       Возможно, я должен был ей предложить подвезти её на машине, но вместо этого я просто кивнул на прощание, и направился в свой дом, чтобы принять душ.       Горячая вода текла вдоль тела, приятно грея кожу. Но внутри меня всё ещё оставался неприятный осадок, связанный с Элис. Я чувствовал вину за то, что влюбил в себя эту глупую девочку. Её чувства причиняли мне странный дискомфорт. Хоть я вкратце и рассказал ей события вчерашней ночи, я отпустил лирическую часть вчерашнего представления. Не стал напоминать, как она в пьяном угаре признавалась мне в любви, требовала, чтобы я побольше покушал и пыталась лично накормить меня, и как бы это смешно ни звучало, будучи в наркотическом опьянении, советовала мне избегать наркотиков. Мы лежали на полу моего домика. Бурное возбуждение мозга переходило на фазу душевной лирики: — Марк, ты ведь очень хороший друг. Лучший друг Джеймса. У него не было таких друзей, как ты. Прости его измену, помиритесь. Вам обоим это нужно! Я не знаю, почему он так с тобой поступил, он не должен был.       Я чувствовал себя сволочью, а она говорила о том, какой же я хороший, что где-то там, в глубине моего сердца, есть целый сундук добра. Но даже если мое сердце проткнуть насквозь и вывернуть наизнанку, там нет даже молекулярного следа от того хорошего, о чем она говорила. Как же она наивна и слепа. — Когда я болела, Джеймс переживал за меня, а ты поддерживал его. И Джеймс всегда поддерживал тебя, когда у тебя были трудности. Я не знаю подробностей, но вы закрывались в его комнате, и долго говорили. Тогда в комнате Джеймса становилось очень тихо. А когда вы веселились, вы никогда не запирали дверь и мне разрешали играть с вами. Разве не так?       Заперевшись в комнате Джеймса, я говорил о том, что видел любовницу отца. Мне тогда казалось, что если папа не любит маму, но улыбается и притворяется, что мы счастливая семья, то его любовь ко мне так же фальшива. Джеймс с умным видом приводил доводы обратного. Он не нагнетал ситуацию, и не говорил, что я прав…       Элис перевернулась и нависла надо мною. — Ты можешь быть хорошим, и говорить приятные вещи. Необязательно со мною, необязательно с Марни. Это может быть и Руби, верно? Тебе ведь весело с ней? Почему бы тебе не перестать травить себя, перестать питать ненависть и жить в счастливых красках? В мире так много красивых красок! Как твои глаза. Они такие же ярко-зеленые, как листья деревьев. Это цвет жизни. — Не нависай надо мной, вдруг еще на меня блеванёшь? — подколол я её, чтобы сменить тему, так как одурманенный мозг Эльфика начал выдавать абсурд — цвет жизни и мои глаза! Офигеть. Я рассчитывал что она обиженно отвернётся, замолчит и заснёт. Я не хотел слышать тех слов, что она говорила, потому что там были обломки правды, где говорилось про Джеймса. Но девушка вдруг улыбнулась: — И залью по самые уши! Беее! — Только не это! — завопил я, и толкнул её. Мы поменялись местами, она прижалась затылком к деревянному полу, а я навис над ней. Отсюда открывался прекрасный вид на её грудь, выглядывающую между краями не застёгнутой рубашки. Захотелось расстегнуть эти пуговицы до конца. — А если честно, мне дико стыдно, — прошептала она. Элис медленно подняла руку и стала поглаживать мои волосы, перебирая пряди. А потом был поцелуй, который стёр какие-никакие преграды. Я перелез на девушку, устроившись между ее гостеприимно раздвинутых ног. Стягивал с нее рубашку, нащупывая податливое тело. — Я люблю тебя, — прошептала она.       Я застыл, так как не хотел этой любви, не хотел этих чувств и уже жалел, что влюбил её в себя. Главная идея моей мести подостыла, а последствия всё ещё шепчат о любви. Я резко отстранился от неё, так как не собирался обманывать на сей раз. Сев на полу, я вытянул пачку сигарет из кармана, и закурил. Хотел бы я, чтобы сейчас за моей спиной была Марни? И да, и нет. Для меня словно существовало две Марни — та, что я полюбил, и та, что есть сейчас. Прошлого не вернуть, а нынешнюю Марни я не хочу. Хотел бы я сейчас завалить Элис? И да, и нет. Но я не могу разобрать причин так просто, как разбираю причины с Марни.       А Эльфик подползает ко мне, обнимает сзади. Она целует мою шею и шепчет прямо в ухо: — Ты не обязан отвечать мне взаимностью, тем более, что я этого никогда не ждала. Я просто хочу, чтобы ты знал, что тебя любят. Таким, какой есть, — её руки скользнули под мой свитшот. Пальцы были холодными, как всегда, а моя кожа покрылась мурашками. — Я люблю в тебе всё. Всё светлое, что есть в тебе, всё темное. Потому что это и есть ты. А ты волен любить кого хочешь, — она забирает у меня недокуренную сигарету, и делает затяжку. Я поворачиваюсь к ней. — Я никогда не понимала, зачем люди курят. Думала попробую, будет вкусно, пойму. Но знаешь, оказалось не вкусно, — тихо говорила она, все также сжимая сигарету двумя пальцами. — Так зачем же ты куришь? — спросил я. — Чтобы тебе было меньше вреда, — ответила она, подвинувшись ближе.       Её слова будили что-то странное, давно забытое. Словно я когда-то не дождался этих слов в детстве, когда выкурил первую сигарету или когда напился вдрызг, а Джеймс потащил ночевать у себя.       И я позволил себе эту слабость, вновь попользовавшись Эльфиком. Я не любил её, но душу приятно грело каждое сказанное ею слово, заполнявшее какую-то пустоту в глубине сердца. Позволил ей целовать себя, залезть верхом. Впервые она была так раскрепощена, что сама снимала одежду и с себя и с меня — как же я всё-таки испортил стеснительную девочку. Она поглаживала мое лицо и волосы, шепча между делом: — Марк, ты нужен мне, — она целует меня в щёку. Нежно и легко. — Ты и Джеймсу нужен, — целует в висок, зарывшись пальцами в мои волосы. — Без тебя всё так плохо, — целует ключицу, оттянув ворот свитшота. — Ты лучший, — и мы обнаженные по пояс, соприкасаемся голой кожей. — Ты очень красивый, — её губы на моих губах. — Хороший мальчик, — шепчет, касаясь языком. И я приоткрываю губы, чтобы сомкнуть их на ее языке. Поцелуи углубляются, движения опошляются.