Дым и пламя

Как-то внезапно наступило лето и принесло с собой дневную жару, сменяющуюся вечерней прохладой и долгожданные каникулы. Семья Рыжевых перебралась за город, где я проводил все время, когда не работал в фотостудии — теперь уже и сам выезжая с аппаратурой на съемку. Один раз специально приехал на мероприятие, где выступал Рыжий и заснял, как он крутит огонь, поймав момент, когда он, оборачиваясь, хищно смотрит на зажженный фитиль. Этот снимок он повесил на аварку, а еще несколько удачных кадров пошли в портфолио. Жизнь как-то складывалась, достраивала сама себя и обрастала привычными глазу этикетками: фотография — моя работа, с семьей — все сложно, Саша — мой враг, а Дима — мой парень. Кофе в кружке, а зажигалка в заднем кармане джинсов. Рутина, которую я с таким трудом отвоевал себе, казалось благодатной и желанной, но в этот самый момент я понял, что окончательно выгорел, как погасшая свечка, которая еще микросекунду греет, пока над ней струится сизый дым. Дима часто разговаривал со мной по поводу отца, похоже проводил некое подобие психологической работы, ожидая, что я буду против встречи. Он без конца повторял, что его влияния хватило бы, чтобы обезопасить нас от криминальных наклонностей моего бывшего, и что он наверняка чувствует вину, и я должен рассмотреть возможность примирения с ним. Мне было все равно. Я хотел бы сказать, что беспокоюсь за Рыжего, но даже обнимая, целуя его и зарываясь носом в жесткие как сено волосы я не мог найти в себе эмоций, словно внутри меня все выгорело, и осталась только зола. Как-то буднично отец набрал мне, кажется это было вечером, и назначил встречу в одном индийском ресторане, ни на секунду не усомнившись, приду ли я. Неудивительно, он ведь помнил меня как мальчишку, целиком от него зависящего. Заведение вызвало у меня ностальгию: огромный зал с люстрами золотого цвета, примерно на тридцать лампочек, декоративный водоем с небольшими красными кои и искусственным водопадом, водной стеной спадающим в пруд. Натертые до блеска белые полы, статные официанты, снующие между столиками с подносами. Подросток в джинсах наверное, смотрелся неуместно среди немногочисленных посетителей, в основном влюбленных парочек, да одной семьи с детьми, солдатиками застывших на высоких стульях, очевидно, отмечающей какую-то годовщину свадьбы или другое формальное торжество. Я заказал себе чашку чая со специями с усмешкой отметив про себя, что на такую сумму можно было бы неплохо поесть в любом среднестатистическом кафе. С плохо скрываемым презрением официант принес напиток, с полагающимися к нему чапати — острыми лепешками из пресной муки, традиционным блюдом западной Индии. Отец пришел ровно в шесть, не опоздав ни на минуту, и, увидев меня, подсел за столик, пальцем подцепив меню. Смешно. Раньше подобная пунктуальность вызывала у меня восхищение, но сейчас казалась ненужным пафосом, как и этот ресторан. На кого он пытается произвести впечатление, на собственного сына? — Ты все еще куришь? — Я чуть не вздрогнул, когда он обратился ко мне, я уже и забыл, какой властный у него голос. — Заканчивай, у тебя зависимость. Ммммм какая забота. Интересно, почему каждый, кто меня видит, первым делом пытается выхватить у меня изо рта сигарету? Неужели это все, о чем он желает сказать мне, после того, как фактически бросил меня наедине со школой и со всем остальным миром. — Я слышал, ты сильно улучшил успеваемость… — Да, я пытался поступить на бюджет. К сожалению не вышло, но директор сказал, что за мной оставят место, если другие откажутся. Он откинулся назад и скрестил руки на груди, а его лицо приняло странное выражение, как будто он только что съел лимон. Не нравится, что мне идут на уступки? Ну уж простите. — Ты не звонил ни разу… — Потому что ты сказал, что я тебе не сын. Отец вздохнул — разговор не клеился. Зачем он позвал меня, если ему нечего мне сообщить? Возможно, он хотел извинится или что-то вроде этого, а теперь не мог заставить себя. Странно, прежде я не позволял себе думать о нем как о равном, а сейчас наблюдал за ним, отмечая те же черты, что и у себя. — Пап, я не пришел устраивать каких-то сцен или рыдать о том, как мне плохо. И по поводу конфликта, связанного с моей ориентацией не могу сказать ничего нового. Я лишь хотел попросить о помощи, потому что один подонок никак не может оставить меня в покое. Честь нашей семьи тоже страдает, ведь именно из-за него на меня завели дело. Речь о Березове. — Что он хочет? — Похоже, что меня. Доказательств у меня почти нет, разве только переписка, да и та, как ты знаешь, в суде веса не имеет. — Это все? — Еще кое-что. Мои браться звонили недавно, говорили, что мне нужно уйти из школы. Я не знаю причин, но если меня оставят, я буду заканчивать. Я хочу, чтобы они знали это, и не пытались мне мешать. Это все. Я заметил, что отец улыбается. Потом он внезапно посерьезнел. Что он мне на это скажет? Эх, если бы мы могли похвастаться такими же доверительными отношениями, как Рыжевы, ведь это и есть основа семьи. В детстве я не понимал этого, мне казалось, лучшее, что могут для нас родители — обеспечить будущее, вот и в памяти не осталось ничего: ни семейных праздников, ни совместных ярких моментов. Покупки, подарки… Когда-нибудь все становится прахом, и остаются только воспоминания, которых нет. — Сергей, — он говорил медленно, явно подбирая каждое слово. Похоже, то, что он собирался сообщить мне не относилось к разряду приятных новостей. — Я считаю, ты должен знать. Ты уже достаточно взрослый. Возможно в том конфликте, два месяца назад, я был неправ, ты, конечно мой сын и этого не изменить, но… — Мать мне не родная. Я в курсе. — Ксюша говорила, да? Это не то, что ты думаешь. Ты появился на свет, когда я с ней отдыхал в Южно-Сахалинске. Горничная, хм… — отец покрутил стакан пальцами, шевеля губами. Лучше бы он вообще промолчал. — Ты знаешь, есть такие женщины, которые ищут способы залететь от богатого мужика, ради того, чтобы он платил алименты? Я не знаю, как она это сделала, может вывернула в себя презерватив или еще какая-то дрянь… Короче, родился ты. Мы с Ксюшей решили, что неправильно оставлять моего ребенка такой ебанутой бабе, поэтому лишили ее родительских прав через суд. Естественно, была экспертиза, так что как бы там ни было, ты — Леонов и через два года тебя ждут в Нью-Йорке, но без нас, тут уж прости. Конечно я поговорю с мальчиками, чтобы они не трогали тебя и твою компанию. И не беспокойся насчет школы, я, так и быть, оплачу последние два года. Заканчивай, поступай, куда собрался. Живи своей жизнью. Как-то, мы смогли тебя воспитать… Да… Я не знал, что делать. Молчать? Кричать? Последние его слова доносились до меня словно со дна колодца. Лучше бы он сказал, что я приемный. Это было бы легче. Разумеется я понял, почему он сообщил мне это: факт того, что я даже хуже чем ошибка, чей-то ублюдок, единственная причина появления которого на свет — бизнес план какой-то уродки, объяснял все мои недомолвки с моей семьей… Или не моей. — Такие вещи сложно принимать, Сереж, но ты уже вырос, ты живешь один, и поверь, так легче всем. Вероятно, твоя биологическая мать захочет связаться с тобой. — К черту. — Вот и я про что. Он говорил еще и еще, потом распрощался со мной так, словно ничего не произошло. Конечно, для него так оно и было, все они — и отец и остальные знали обо всем шестнадцать лет. Наверное, я должен быть благодарен им за то, что не сообщили раньше, и все же мне хотелось забраться на пятнадцатый этаж здания, в котором располагался рестик, разбежаться и немного полетать до асфальта. Кажется, там наверху был дворик. Я вызвал лифт. В кармане зажужжал телефон. Имею ли я право предать единственного человека, для которого я что-то значу? — Ты где?! — Затарахтел Рыжий в трубку. — Я чет запарился… С тобой все в порядке?