Семь смертных грехов

Кенни похоронили в среду, в славный солнечный день. Казалось, проводить парнишку в последний путь пришел чуть ли не весь городок. Даже его вечно пьяный отец был сегодня трезв и то и дело утирал мокрые глаза широкой ладонью с узловатыми корявыми пальцами. Читая молитву над усопшим, прося у небес покоя и вечной жизни для незадачливого маленького Кенни, отец Томас разглядывал лица своей паствы, потухшие, скорбные. Вместе с горем в его душе шевелился крохотный росток радости. "Все-таки они очень хорошие люди", — отметил он про себя. На похороны пришла и проститутка. Она устроилась в последних рядах, но ее вызывающий черный корсет и розовую мятую юбку было видно издалека. Почесывая лохматую макушку, она вместе со всеми распевала гимны, широко разевая рот, и все так же жевала свою неизменную жвачку. Сегодня девушка была спокойнее, чем в день исповеди, отметил про себя проповедник. Из ее жестов исчезла суетливость, а взгляд, которым она окидывала собравшихся, был снисходительным и даже надменным. Наверное, решение оставить занятие проституцией что-то изменило в ее душе. Быть может, она вдруг почувствовала себя таким же человеком, как и все прочие, и, возможно, даже поняла, что достойна уважения, как любой добропорядочный горожанин. Однако было еще кое-что, что бросалось в глаза внимательному проповеднику. На первых скамьях сидели важные горожане, зажиточные и приличные люди. Женщины в строгих, но элегантных и дорогих платьях и мужчины в хороших костюмах. Один из них, высокий, крупный мужчина, сидящий почти посередине скамьи по левую руку от священника, вел себя очень странно. Он был явно чем-то обеспокоен, постоянно крутился на месте, то и дело поднимал руку, нервно отдергивал край рукава белоснежной сорочки и поглядывал на часы, словно куда-то торопился или у него была назначена встреча. Солнечный луч превращал циферблат в раскаленный добела диск, солнечный зайчик от этих часов играл на лице отца Томаса, слепя священника, и раздражение прихожанина через это мелькающее белое пятно передавалось и проповеднику. Рядом с нетерпеливым прихожанином сидела его жена, тонкая, бледная, молчаливая женщина со светлыми волосами. Она была одета элегантно, не без шика, на голове была дорогая шляпка с густой черной вуалью, закрывающей ее склоненное лицо, на котором застыло какое-то покорное выражение. Ее крохотные ручки в кружевных перчаточках судорожно сжимали дорогую кожаную синюю сумочку, которая, кажется, еще пахла новизной, а тоненькие ножки в лаковых блестящих черных туфлях стояли ровно-ровно. Женщина сжала колени и сидела так напряженно, так прямо, словно боялась расслабиться хоть на миг, просто поднять глаза и осмотреться кругом. Муж бил ее; это знал и отец Томас, и весь город вообще. Взрывной, агрессивный, слишком нетерпимый к людям, он, вспылив, мог влепить жене пощечину на ровном месте, прямо на людях. Потом, отойдя, он извинялся, покупал ей дорогие безделушки и меха — вот и сегодня на бледной шейке переливалась нитка настоящего жемчуга, — но стоило супругу рассердиться, как все повторялось по новой. Сегодня эта молчаливая, затюканная женщина, несомненно, тоже ощущала нетерпение мужа, но не осмеливалась задать вопрос о том, а что же его так волнует. А отец Томас, наблюдая за ним, кажется, понял. По взглядам прихожанина, по его позе — вполоборота, — по его нервным пальцам, барабанящим по спинке скамьи и по красноречивым взглядам назад проповедник догадался, что причиной его беспокойства была именно молоденькая проститутка, которая нахально смотрела на богатого прихожанина и ухмылялась во весь рот. "Так-так, — подумал проповедник, нахмурившись — А вот и отец ребенка, полагаю..." И у отца ребенка, кажется, был к священнику серьезный разговор. Мужчина жил в престижном районе, в хорошем, просторном доме. По весне улица была словно одета зеленым туманом, старые деревья с растрескавшейся серой корой, высоко над головой переплетающие свои ветви, защищали прохожих от яркого солнца, и повсюду стояла благодатная, спокойная тишина. Наверное, девчонка, небрежно топча лужайку перед этим домом, прошла к дверям, постучалась и осмелилась вывалить хозяину весть о своей беременности. Вероятно, отказалась от предложенных им денег на операцию. И еще — разболтала, кто ее надоумил оставить ребенка. Вот поэтому мужчина сердито смотрел на проповедника исподлобья, буквально уничтожая его взглядом. Отец Томас тяжело вздохнул. Ну что же, значит, быть разговору. — Святой отец! — стоило только смолкнуть последним словам гимнов, как этот мужчина был уже рядом с отцом Томасом. Его сильная рука крепко сжала локоть священника и буквально оттащила проповедника от убитых горем родителей, которым он говорил слова утешения и поддержки. — Мне очень срочно нужно с вами поговорить! Бесцеремонность, с которой вел себя прихожанин, неприятно удивила проповедника, но он молча покорился и отошел с ним подальше от людей. — Вот значит что, святой отец, — злобно прошептал разгневанный мужчина, стило только им оказаться на некоем отдалении ото всех. — Значит, проповеди читаете?! На мгновение отцу Томасу даже показалось, что прихожанин, угрожающе нависающий над ним, сейчас ударит его по лицу, но мужчина сдержался. Он сунул сжатые кулаки в карманы своих брюк и зло засопел, мотая головой и усмехаясь. — Сколько она вам обещала? — цинично поинтересовался он. — Сколько, святой отец? Тысячу, две, три? Сколько эта маленькая шлюха вам пообещала, отвечайте! — Что, простите? — осторожно пролепетал отец Томас. — Но это же вы надоумили ее оставить ребенка! — мужчина рассмеялся и бесцеремонно ткнул священника в грудь пальцем. От тычка священник попятился, невольно потирая ушибленное место рукой. — Вы надоумили, я знаю! Она сама мне сказала. — Натан... Дрожащий голосок заставил обоих мужчин обернуться. Маленькая испуганная жена бушующего Натана, удивительно похожая на дрожащую собачку-левретку, стояла в густой траве, нервно тиская свою сумочку. — Иди в машину, Кэт! — рявкнул Натан, краснея от гнева. — Иди, я сказал, или я всажу хорошего пинка в твою тощую задницу! Кэт вздрогнула и какими-то нелепыми скачками бросилась прочь. Священник проводил ее сочувствующим взглядом. Он помнил их свадьбу — счастливую застенчивую невесту, сияющую от счастья, и шумного жениха, выносящего ее на руках из церкви. — Как же вы могли, — пробормотал священник, глядя на это бледное, забитое существо. — Она ведь была так невинна и прекрасна... А вы были с той девочкой! С проституткой! Натан со смехом замотал головой. — Невинность — это развлечение на один раз, — грубо произнес он. — Дальше то, что она досталась мне девственницей, не играет никакой роли. — Но она ваша жена! — Да она даже сосет так, словно ее рот сведен судорогой! — взревел Натан, и люди, стоящие поодаль, с удивлением оглянулись на говорящих. — Она, мать ее, не умеет сосать! — Тише, прошу вас! На нас смотрят! — Черт! — выругался Натан. — Святой отец, вы когда-нибудь трахали бревно?! — Что, простите?! — Ах, да... Бревно, говорю. Абсолютное бревно, тупое и бесчувственное, которое даже глазами не моргает, когда его натягиваешь. Мне это надоело до тошноты. Да, я трахнул эту девчонку, и несмотря на то, что она всего лишь вонючая шлюха, это того стоило, — в голосе мужчины снова послышались угрожающие нотки, он набычился, его взгляд стал страшен. — Но я не собираюсь отдавать ей свой дом и не собираюсь содержать ни ее саму, ни ее выблядков. Это вам ясно? Залететь она могла от кого угодно. — Почему вы мне все это говорите? — возмутился священник. — Но ведь это вы сказали ее оставить ребенка! Вы надоумили ее прийти ко мне и угрожать, предъявлять какие-то права на мои деньги! — Ничего подобного! — возмутился отец Томас, оскорбленный до глубины души. — Как вам в голову вообще такое могло прийти?! — Сама бы она до этого не додумалась! — горько рассмеялся Натан. — Она же тупая малолетка! — Нет-нет, — внутренне напрягаясь, произнес отец Томас, стараясь вложить в свои слова как можно больше убедительности. — Это правда, я уговорил ее оставить ребенка и не совершать греха. Но никогда я не осмелился бы и помыслить о том, чтобы научить эту девочку шантажировать вас! Пожалуй, — вдохновленный молчанием сердитого, красного от гнева Натана, продолжил отец Томас, — я еще раз поговорю, и она оставит вас в покое. Но сами понимаете, ребенок все-таки ваш. О нем надо позаботиться! — Натан! Тонкий голосок Кэт прозвучал резко и неприятно, как звук циркулярной пилы. Он срывался и был полон слез. Натан молниеносно обернулся — Кэт, содрогаясь всем телом, тихо рыдала, зажимая рот рукой. Несомненно, она слышала все — и о проститутке, и о ребенке. От стыда и унижения женщина вся сжалась, сгорбилась, словно муж только что избил ее, но даже сейчас у Кэт не хватило смелости и решимости вкатить мужу хотя бы пощечину за эту грязную историю. Эта трусость, стыдливость и сдержанные, сдавленные рыдания подействовали на Натана, словно красная тряпка на быка. В один момент он подлетел к жене и занес руку для удара, багровея от злости до корней волос. — Я кому сказал, — взревел он, — иди в машину! Отец Томас успел перехватить его кулак, вклинившись между мужем и женой, и его тонкое лицо тоже полыхало румянцем. "Гнев, гнев, гнев! — кричал голос с ужасом в его голове. — Сколько гнева! Этот человек полон им, как Ад пламенем! Гнев сжигает все вокруг, уничтожая близких ему людей! Гнев, гнев, гнев!" — Натан! — закричал отец Томас, крепко сжимая руку мужчины и чувствуя, как это адово пламя, о котором говорил божественный голос, словно поджигает его самого, просачиваясь через кожу в кровь и воспламеняя разум. — Разве вам не известно, что гнев — один из смертных грехов?! Голос проповедника прогремел сурово и страшно, и мужчина вдруг остыл, краска схлынула с его лица. — Вы и так повинны в страшном грехе — в прелюбодеянии, — продолжал отец Томас все громче, распаляясь. Его голос окреп и загремел грозно и страшно. — Но вам этого мало! Вы продолжаете топить свою душу, добавляя к списку ваших грехов еще и гнев! И гнев на кого?! На слабого человека, на вашу жену, которая не виновата в вашей несдержанности! Вам следовало бы припасть к ее ногам и молить о прощении после того, что вы сотворили, после страшного оскорбления, что вы нанесли ей! Вам следовало бы замолкнуть и опустить повинную голову, а вы продолжаете потакать демону, соблазнившему вас, говорящему вашими устами, отравляющему вашу кровь яростью! Отрекитесь от вашего греха, сию же минуту отрекитесь! Вам следует быть смиреннее и тише! Отец Томас чувствовал небывалое воодушевление. Его устами словно говорили высшие силы, а сам проповедник слышал, ощущал, как прорезаются в голосе металлические нотки, неприятно скребущие слух. "Господи, помоги мне образумить его! — молился отец Томас торжественно. Он уже давно поверил в силу своих проповедей, но нужен был знак, подтверждение его власти над людьми и его права наставлять их. — Пусть этот мужчина станет смиренным и кротким, пусть забудет свои замашки тирана!" — Простите, святой отец, — хрипло пробормотал Натан, опуская внезапно ослабевшую руку. — Простите. Отец Томас, торжествуя, отдернул свои пальцы от запястья Натана, словно оно обжигало его, и жар гнева отступил, разомкнул свои объятья, выпуская священника. Проповедник почувствовал, как его разгоряченного лба коснулся прохладный воздух, а щеки покрылись бисеринками пота. "Господи, спасибо, — поблагодарил проповедник, наблюдая, как этот большой, сильный человек смиренно топчется перед ним, опустив голову. — Вместе мы усмирили его!" Жена Натана униженно всхлипывала, и отец Томас вынужден был поддержать ее под локоть. Кажется, от потрясения у нее подкашивались ноги, она не могла стоять. — Позвольте, я помогу вам дойти до машины, — мягко произнес священник, но она в истерике мотала головой. Из-под опущенных век текли слезы, Кэт не смела взглянуть проповеднику в глаза, словно стыд жег ее. — Я не могу, — бормотала она, мотая головой и икая от плача. — Я не могу... Я не хочу с этим человеком... — Но он ваш муж, — все так же мягко, но непреклонно произнес отец Томас, чуть обняв женщину и помогая ей стоять ровно, иначе она наверняка бы упала.— Натан, идите. Я побеседую с вашей супругой и приведу ее к вам, когда она успокоится. Мужчина молча повиновался. Когда его шаги стихли, отец Томас, провожающий фигуру дебошира взглядом, снова обернулся к его жене и чуть сжал ее пальцы. Кружевная перчатка, которой женщина то и дело зажимала себе рот, чтобы никто не слышал ее плача, промокла насквозь, из носа у Кэт текло, бледные веки покраснели, а на щеках расцвели лихорадочные пятна. Она всхлипывала и при каждом движении на ее тощей шейке уродливо очерчивались натянутые ниточки мышц. — Ну-ну, — ободряюще ворковал отец Томас, поглаживая женщину по плечу. — Успокойтесь. Но Кэт трясла головой и продолжала плакать. — С этой проституткой, — всхлипывала она. — С этой грязной потаскухой! Да на ней же клейма ставить негде! Чем она только не болела! Какая грязь! Почему?! Почему?! Отец Томас философски пожал плечами, припоминая откровения Натана. — Ну-у, — неопределенно протянул он. — Гхм... вы же слышали, что говорил ваш муж... гхм. Причины, по которым он был с ней. Женщина неодобрительно покосилась на священника и шмыгнула покрасневшим носом. На ее лице мгновенно появилось холодное, высокомерное выражение. — Слышала, — неприятным, злым голосом произнесла она. — Натан ненасытен в постели — простите, святой отец, — и ему постоянно приходят в голову всякие мерзкие фантазии. Я не хочу, не желаю делать этого! Мерзость, какая отвратительная мерзость все это! Грязь и разврат! Да, я строго себя веду с ним. Я так воспитана — в строгости. Но это не повод кидаться на грязную девку, которую и человеком-то назвать сложно. Я — порядочная женщина, — поджав губы, заметила Кэт, — я его жена! Не то, что эта... отброс общества. Он был у меня первым и единственным, и этого, я полагаю, достаточно для того, чтобы он хотя бы уважал меня. Я отдала ему всю себя, а жизнь посвятила ему. Но он не ценит этого! Он изменяет мне с такой женщиной... Променять меня — меня! — на это... это животное! Кэт вновь заплакала, а в голове отца Томаса, отчасти изумленно, вновь зазвучал голос. "Гордыня, гордыня, — шептал он. — Посмотри! Под этой маской смиренности прячется гордыня, как черный скользкий клубок ядовитых змей! Посмотри на нее, как она высокомерна и горда! Она думает, что ее жертва едва ли не священна, она считает, что ее дар настолько велик, что за него можно купить жизнь и душу человека! Ах, какой грех! Даже страдая от гнева мужа, свой грех она не усмиряет... Геенна огненная ждет ее, и страдания, вопли этой женщины будут вечны!" — Дочь моя, — ласково произнес отец Томас. — Послушайте меня! Я не одобряю поступка вашего мужа ни в коем случае, но и вы... вы не правы. — Я?! — скинулась женщина гневно, но проповедник успокаивающе похлопал ее по руке. — Послушайте меня, — настойчиво повторил он. — Вы горды. Ах, как вы горды! Ваш муж ведь любил вас. Да, вероятно, он излишне темпераментен, но его внимание к вам и есть проявление его любви. А вы его отвергаете... Женщина гневно фыркнула, вздернула голову и отвернулась от священника. — Послушайте, — в третий раз повторил священник, отчасти теряя терпение. Упрямство женщины начинало ему надоедать. — Ваш муж любит вас. Но вы не цените того, что имеете, не цените того, что он вам дает. Поверьте мне, вы были бы намного несчастнее в супружеской жизни, будучи обделенной вниманием. Было бы намного хуже, если бы он не касался вас, а вы были бы ему по ряду причин недоступны. Ваша жертва — та, о которой вы говорите, — это долг каждой любящей супруги. Все женщины расстаются с невинностью, но ни одна из них не превозносит это настолько высоко, как вы. Вы поражены гордыней, это плохо. Задумайтесь над моими словами. Вы связаны с мужем навечно узами священного брака, вы навсегда вместе. Смогли бы вы жить с ним, если бы он не касался вас? Да, тогда вы были бы безгрешны, ваш брак был бы целомудрен и, вероятно, наполнен каким-то иным, высшим смыслом, но были бы вы счастливы в нем? Вы ведь простая женщина, Кэт, не святая, не великомученица. Рано или поздно вам бы... захотелось внимания и ласки мужа. А если бы этого не было, Кэт? Как бы вы жили тогда? Кэт упрямо молчала, и отец Томас, тихонько вздохнув, в очередной раз похлопал женщину по плечу, прежде чем отпустить ее к ожидающему мужу. * * * Домой супруги ехали молча, отвернувшись друг от друга, избегая смотреть в глаза. Их взгляды словно остановились и остекленели, странное оцепенение завладело телами, и мысли текли медленно-медленно и страшно. Кэт мучительно потирала лоб, словно у нее болела голова. В мозгу женщины назойливо свербила одна и та же мысль: а смогли бы они быть вместе, если бы?.. Затем безжалостная память услужливо подкидывала ей образ проститутки, насмехающейся и нагло разглядывающей ее, Кэт, и слезы сами наворачивались на глаза. "Как бы мы жили, если бы он не мог, а я была недоступна? — подумала Кэт, припоминая слова священника. В крови ее словно взорвалось, закипело безумие, застилавшее пеленой взгляд, превращающее мысли в страшные уродливые картинки. — Мы бы хорошо жили! Тогда бы он не только со мной не мог, но и вообще ни с кем!" Натан после разговора со священником был странно тих, вял и слаб. Дома он не стал зажигать света и сразу поднялся в спальню, тяжело ступая по лестнице. Кэт проводила его горящим взглядом, облизнув внезапно пересохшие губы. "...и мы навсегда будем вместе..." Она прошла в полутемный холл, расстегивая платье. Она лихорадочно вспоминала, где накануне оставила иголку и нитки, которыми чинила платье для работы в саду. "...и мы навсегда будем вместе..." Скинув одежду прямо на пол, оставшись в одной шелковой белой сорочке, женщина прошла дальше, в полутемный зал. Иголка оказалась там, где Кэт ее оставила накануне — воткнутая в подушечку, в корзинке с клубками ниток. Она загадочно поблескивала в приглушенном свете, падающем из занавешенного окна, и пальцы женщины решительно сомкнулись, вытаскивая ее из пыльной подушки, набитой старым слежавшимся хлопком. Кэт выбрала черные нитки — толстые и крепкие, такие просто так не разорвешь... "...и мы навсегда будем вместе..." Она покрепче закрыла двери и уселась на холодный бортик ванной, повыше задрала подол шелковой рубашки, обнажая разведенные в стороны бедра и живот. Вставила нитку в иголку — в ушко с трудом проскользнул жесткий узелок, чуть царапнув подушечки пальцев. Просунув руку с иголкой между ног, Кэт защипнула половые губы и уверенно ткнула иглой в нежное, чувствительное место. Боль горячим угольком прожгла ее кожу, жесткая нить тяжело поползла сквозь ее плоть, и Кэт завыла, сцепив зубы, когда узелок с острым уколом боли прорвал ее кожу. Крови было немного, совсем чуть-чуть, но все же на белоснежном шелке между трясущихся ног появились какие-то неряшливые пятна, полосы. Кэт вновь воткнула иглу себе между ног, на пол закапала моча, женщина от боли поджала пальцы на ногах и завизжала. Касаясь холодного пола лишь кончиками больших пальцев, поскуливая, Кэт тянула длинную, пропитанную ее кровью нить и рыдала в голос, когда неровные, вкривь и вкось туго наложенные стежки стягивали половые губы и раздирали кожу. Она часто закрывалась в ванной и рыдала точно так же, с той лишь разницей, что тогда болела ее душа, а сейчас боль острыми зубами гложет ее плоть. Натан наверняка не обратит внимания на очередную, уже привычную ему истерику. Не постучит в дверь и не спросит, что случилось. Когда дело было сделано, Кэт перерезала суровую черную нить ножницами, пачкая в крови пальцы, и бросила окровавленную иголку прямо в ванну. Ее дрожащие ноги стояли в луже мочи, перемешанной с кровью, по бедрам текли алые струйки, каждое движение отдавало огненной вспышкой обжигающей боли в промежности, но лицо женщины было абсолютно спокойно. "...и мы навсегда будем вместе..." Широко расставляя ноги, постанывая, Кэт добрела до кухни. Все в той же полутьме она долго искала что-то в ящике стола, перебирая звякающее и глухо стукающееся железо. Наконец выбор был сделан, и она вынула кухонный нож с широким и острым лезвием. Спрятав его в складках своей сорочки, испачканной сзади алыми пятнами, она, воя и стеная, поднялась по лестнице, цепляясь за перила. Ее пальцы были скользкими, под ногтями коричневой каемкой свернулась кровь. Но Кэт упорно ползла наверх, отчаянно стискивая пальцы на лакированном дереве. В спальне было тихо, Натан спал. Дыхание было спокойное, чуть слышное, и Кэт на мгновение остановилась, рассматривая растянувшегося во весь рост мужчину. Ее испачканная ладонь легла ему на лоб, но Натан даже не шевельнулся. Он очень любил играть. Кэт не раз привязывала его руки своими чулками к спинке кровати, он это любил. Найти в темноте нейлоновую петлю почему-то оказалось очень просто, и Кэт осторожно продела кисть мужа в нее и потуже затянула. Он любил, чтобы она была сверху, а Кэт это ненавидела. Ей было стыдно и непонятно, как после этих телодвижений и действий он будет уважать ее. Она душила в себе любое проявление удовольствия и не позволяла вскрикам наслаждения вырваться из ее груди, когда он проникал очень глубоко, а она чувствовала себя растерзанной. Сегодня Кэт уселась на него, сжав бедра мужчины своими, тихо рыдая от рвущей, тянущей боли в промежности. Под ней все было мокро и липко, и лучше не думать, отчего это. — Что ты делаешь, Кэт?! Одной рукой она ухватила его член, а второй безжалостно полоснула по нему ножом. Крика она не слышала. Сжимая мокрыми, скользкими пальцами плоть Натана, она резала и резала, кромсала, как кусок вялой курицы с отстающей кожей. Черная кровь толчками лилась ей на руки и на постельное белье, пачкала ее белую сорочку. — Кэт! — орал Натан, извиваясь и причиняя ей боль своим движениями. Она кричала и стенала вместе с ним, чувствуя, как натягиваются нитки, как они безжалостно рвут ее нежную плоть. — Вызови врачей, Кэт, умоляю! Не надо! Кэт! Но женщина не прекратила своего занятия и, лишь отбросив отрезанный кусок плоти, замерла. Натан больше не кричал. Наверное, он потерял сознание от боли и теперь лежал тихо и смирно. — Теперь мы всегда будем вместе, — нежным голосом проворковала Кэт, укладываясь рядом с мужем и обнимая его за плечи. Черная кровь пятном расползлась по постели, Кэт ощущала ее под своим коленом, но ей было все равно. Боль, пульсирующая у нее между ног, медленно поднималась вверх, наливая горячим жжением бедра, лобок, живот. Отек раздул истерзанные ткани, по ниткам текла желто-розовая сукровица, оставляя на белой сорочке неряшливые пятна, в местах проколов появился густой желто-зеленый гной. Сколько времени прошло — Кэт не знала. Она просто лежала и смотрела на Натана, который словно таял, превращаясь в худого, остроносого человека, бледного и холодного, и молча жалась к нему, туша разгорающийся жар в своем теле. Боль и жар багрово-черной волной поднимались все выше, от живота к груди, красный отек расползался, лопались нарывы, и Кэт сильнее прижималась к холодному Натану, остужая свой пожар. Тогда становилось тепло и хорошо, затягивающая ее багровая грохочущая трясина становилась не страшной. Кэт понимала, что, скорее всего, умрет, от осознания этого становилось горько, но она улыбалась, впадая в забытье. В мозгу вспыхивали воспоминания давней жизни — полной светлых надежд и счастья. Не получилось, не сбылось. Женщина вновь улыбалась, обнимая мертвого мужа. Глупо все получилось, глупо... жаль... — Мы теперь навечно будем вместе, — бормотала Кэт, прижимаясь к мертвому холодному телу. В комнате отвратительно пахло кровью, рой зеленых мух кружился над кроватью, а Кэт все слушала и слушала багровые грохочущие сполохи, которые все ближе и ближе подступали к ее часто колотящемуся в горячей груди сердцу, покуда не обволокли его и не потушили бешеный ритм...