Семь смертных грехов

С утра снова шел дождь, прозрачный светлый весенний дождь. Отец Томас молился, рассматривая блеклое невнятное пятно на стене, — рисунок витража, — и мысли в его голове текли плавно и спокойно. Божественный голос молчал, но отец Томас теперь каждый миг ощущал незримое присутствие высших сил. За ним словно наблюдали внимательные глаза, и отец Томас напрягался, собирался, стараясь выглядеть достойно с головы до ног, до самой последней складочки на одежде. "Я готов служить Тебе, Господи, не только словом, но и жизнью своей! — думал священник, чуть касаясь лбом сомкнутых ладоней. — Каждым своим поступком, каждым жестом, каждым днем своей жизни я готов подавать пример чадам Твоим! Направь же меня, Господи! Помоги мне в служении Тебе!" Эти благочестивые мысли были прерваны скрипучим визгливым звуком открывающейся двери, и отец Томас поспешно перекрестившись, прервал молитву, оборачиваясь навстречу вошедшим. — Шериф, — произнес священник, когда высокая фигура мужчины в дождевике появилась в дверном проеме. С улицы порыв ветра принес свежий запах воды и мокрой зелени, но отчего-то на священника не пахнуло дыханием жизни, и он не испытал радости, слушая шум дождя. Сердце кольнуло недоброе предчувствие. — Да, я, святой отец, — немного виновато произнес шериф, неловко топчась у порога. Его шляпа промокла насквозь, став темной, а по вискам мужчины из-под нее струились холодные ручейки, но он не спешил снимать головной убор, словно не решался. Эта шляпа... она как будто обозначала его статус блюстителя порядка, представителя закона, и он не мог сейчас лишить себя этого положения. — Что-то опять произошло? — настороженно произнес проповедник, и шериф, тихонько вздохнув, кивнул, все же сняв шляпу, но движения были неуверенными, словно он колебался. — Вы... вы в чем-то подозреваете меня? Вопрос прозвучал неловко и отчасти испуганно, отец Томас и сам не знал, почему сказал это, а шериф не спешил развеять его опасения. Он, избегая смотреть на испуганного проповедника, все так же неловко топтался на пороге и неуверенно пожимал плечами. Повисшая неловкая пауза напугала святого отца еще больше, он перекрестился, чувствуя, как сердце начинает выбивать сумасшедшую дробь. — Я не приношу хороших вестей, — грустно заметил, наконец, шериф. — Помните вашу размолвку с Натаном на похоронах у Кенни? — Размолвку? Да с чего вы взяли, мы же просто говорили! — Натан пытался ударить жену, — веско возразил шериф, наконец, заглянув в испуганные глаза священника. Его взгляд оказался удивительным, абсолютно не вяжущимся с его нерешительным видом — цепкий, внимательный, холодный как дождь, под которым промок шериф. — А вы вмешались. Было это? — Конечно, было, это глупо отрицать! — вскрикнул священник, волнуясь, как школьник, выкручивающийся из какой-нибудь неприятной ситуации. Пожалуй, так отец Томас и в самом деле не волновался со школы — с того дня, когда кто-то разбил окно в классной комнате, а допрашивали всех подряд. Подозревали. Тогда Томас тоже ощущал это напряжение, сидя на стуле перед директором. Он сжимал кулаки и, кажется, даже живот втягивал, изо всех сил пытаясь говорить убедительно и спокойно, чтобы ему поверили. "Нет-нет, — очень серьезно говорил он, стараясь придать своим словам вес, — я действительно не знаю, кто это сделал!" Вот и сейчас отец Томас поймал себя на том, что вытягивается в струнку перед шерифом и втягивает живот. "Нелепица какая, — устыдившись своей трусости, сердито подумал священник. — Да Господи Боже, что бы там не произошло, я уж точно не виноват!" — Может, пройдем для беседы в более удобное место? — суховато предложил проповедник, сделав пригласительный жест. — Идемте, присядем. Снимите мокрый плащ, не то простудитесь. Шериф согласно кивнул и закрыл за собой дверь, отрезая звуки дождя. — Из-за чего между ними произошла ссора? — спросил мужчина, неторопливо расстегивая пуговицы плаща. Священник поморщился, складывая руки на животе. Говорить о проститутке и о подозрениях Натана ему не хотелось, но это был его долг — помогать закону, честно отвечая на вопросы, и он ответил. — Видите ли, — начал священник осторожно, — речь шла об измене. Натан был с другой женщиной, она понесла от него. Его жена стала невольным свидетелем его признания в неверности, ну и... Шериф кивнул: — Да, Рози. Я знаю. Она всем теперь говорит, что все достанется ей. Скорее всего, так и будет, если экспертиза покажет, что ребенок от Натана. Дом-то его, и бизнес тоже. — Достанется ей?! В каком смысле?! Шериф тяжело вздохнул и опустил голову. — Натан ведь бил жену, — задумчиво произнес он. — Обижал. Она терпела. А эта история с Рози... ох, уж эта Рози! Видимо, это стало для бедняжки Кэт последней каплей. Она убила его, а потом умерла сама. Очень трагично. — Убила?! — вскричал отец Томас. Казалось, кровь отлила от его сердца, и оно перестало биться. — Ну, формально говоря, она не вызвала вовремя медиков, — тушуясь, заметил шериф. — Она... эм... зашила себя... там. Ну, вы понимаете. А ему отрезала половой орган кухонным ножом, и он просто истек кровью. Сколько времени они там пролежали в обнимку, я не знаю, но зрелище нам открылось отвратительное. Жуткий запах. Кровь, гной, мухи, личинки... — Господи, какая ужасная смерть, — серыми от ужаса губами прошелестел священник. "Если бы он не мог, а вы были бы недоступны..." Его собственные слова стучали теперь в висках набатом. Неужели она восприняла его слова буквально?! Как можно было воспринять их буквально и сотворить такое?! — Но ведь это безумие! — закричал отец Томас, брызжа слюной и чувствуя, как сам сходит с ума от ужаса от осознания того, к чему привели слова его проповеди. — Это безумие! Входная дверь снова стукнула, вошел кто-то еще, но священник был не в состоянии даже посмотреть на пришедшего. Мысли его кипели, какое-то новое, неведомое ему доселе чувство глодало его так сильно, что некоторое время отец Томас не видел и не слышал ничего происходящего вокруг. Если бы проповедник спросил у кого-нибудь, ему бы ответили, что он испытывает чувство вины и непоправимости беды, которую сам своим руками сотворил, когда уговаривал маленькую проститутку не делать аборт. Потирая взмокший лоб рукой, он задыхался, не имея возможности скрыть свое потрясение. Шериф согласно кинул. — Безумие, — согласился он. — Она совсем спятила. Мы нашли Кэт, тесно прижавшуюся к мужу. Судя по всему, он умер первым, а она потом обнимала его мертвое тело. — Гос-с-поди... — промямлил отец Томас, чуть не плача. — А она? Отчего она умерла? Шериф пожал плечами. — Трудно сказать, — уклончиво ответил он. — Мы не знаем, сколько времени они так пролежали. Она могла умереть как от заражения крови, так и от удара. Судмедэксперт выяснит это. — Да как же это так, — простонал отец Томас, заламывая руки в отчаянии. — Как же это?! Отчаяние захлестывало его, хотелось упасть тут же и завыть. Шериф спрашивал что-то еще, но проповедник не слышал его вопросов и не мог отвечать. Голос спрашивающего звучал глухо, как невнятный бубнеж за стеной, и скоро шериф оставил потрясенного священника в покое, усадив его на скамью и ободряюще похлопав по плечу. Блюститель порядка ушел, а ошарашенный проповедник так и остался сидеть, пригвожденный к месту внезапной вестью. Он судорожно сжимал спинку впереди стоящего сидения, чтобы не упасть. Чувство непоправимой трагедии и отчаяния овладели им настолько сильно, что казалось — сама душа мужчины выгорела дотла от этого страшного непостижимого прикосновения беды. "Как же так?! — в истерике думал отец Томас. — Да как же так?! Разве этого я хотел, Господи?! Я же хотел своими словами искоренять грехи в душах человеческих, но не карать их, нет!" Изнанку этого вопроса отец Томас почему-то забыл напрочь, а именно то, что Бог не только любящий Отец, но и страшный в гневе Судья. Испрашивая у него дара красноречия, отец Томас совершенно не подумал о том, что уста Божие могут не только благословлять, но и проклинать. Мечтая о золотом прикосновении царя Мидаса, священник вдруг с ужасом обнаружил, что его собственные прикосновения обращают все в тлен и прах, неся только черную смерть и пустоту. Чувство вины, загнанное в самый темный уголок его души молитвами, вдруг выползло наружу и угодливо зашептало еще одно имя — Кенни, с него все началось. Он первым услышал слова гневной проповеди и стал жертвой карающей длани. Отец Томас украдкой, тайком от самого себя думал о нем, краешком сознания касаясь этой мысли и молясь за упокой души малыша. А теперь священник выл в отчаянии, добавляя еще две жертвы на свой счет. Быть палачом, пусть даже служащим Господу, отец Томас был не готов. Он понимал, что малодушен и не готов к такому. Проповедник всего лишь хотел, чтобы люди жили счастливо, как до грехопадения, но, похоже, смертные грехи глубоко проросли в душах прихожан, переплелись, корнями вросли намертво, и единственный способом их искоренить была смерть. "Сын Мой, утешься, — прозвучал над рыдающим священником грозный и строгий голос. — Отчего ты берешь грехи этих людей на себя? Отчего ты раскаиваешься, будто сделал что-то дурное?" — Я не этого хотел, не этого, — всхлипывал священник. "Ты желал этим людям добра, — согласился голос. — Я знаю это. Ты наставлял и направлял их. И Я послал им испытание. Не твоя вина, что они не смогли выдержать его. Не твоя вина, что они были слабы. В их смерти нет ни твоей вины, ни их греха. Они искупили свою вину. Не ты ли сам говорил, что лучше пожертвовать одним членом, чем гореть в геенне огненной?" Отец Томас вспыхнул от стыда до корней волос, понимая, насколько буквально Кэт подошла к пониманию этого вопроса. — Но она убила... убила их обоих... "Она пыталась искоренить грех, — возразил голос. — Не ее вина, что следствием ее жертвы и мученического подвига стала смерть. Они теперь умиротворены и счастливы. Страдания закончились, они на небесах". — Спасибо, Господи, — в слезах шептал отец Томас, закрывая лицо руками. — Спасибо. Мне нужно было это знать. "Ободрись и утешься, сын Мой, — торжественно произнес голос. — Ничего не бойся и не сомневайся, Я с тобой! Иди и выполни миссию, возложенную Мною на тебя. К тебе пришли, нужно исповедовать и дать совет. Помоги этим людям очиститься от греха!" В темной исповедальной кабинке сегодня пахло приятно. Девушка за решеткой, разделяющей священника и исповедующихся, была здоровой и сильной. От ее кожи доносился аромат свежеиспеченного хлеба и чистоты, а в глубоком вырезе платья была видна пышная нежная грудь, тихо вздымающаяся при дыхании. — Слушаю тебя, дочь моя, — торопливо пробормотал священник, отводя взгляд от соблазнительного бюста. Девушка вздохнула, грудь приподнялась, чувственно натягивая платье, и отец Томас сглотнул, внезапно ощутив приятную тяжесть внизу живота. — Святой отец, — плавным, глубоким голосом произнесла девушка, — я грешна. Чревоугодие, святой отец, я знаю, как называется мое прегрешение. Я люблю поесть, и ничего с этим поделать не могу. Недавно мне нужно было похудеть... в общем, я всех подвела. На меня рассчитывали, а я так волновалась, что заедала свои страхи и, наоборот, поправилась. Я не прошла по весу, и команду не допустили до соревнований. Это все ужасно грустно, святой отец. Мне очень стыдно. Я всех подвожу. Девушка еще раз вздохнула и в наступившей тишине отчетливо зашуршала фольга шоколадки, запахло вишневой начинкой. "Снова смертный грех", — в тоске думал отец Томас, мучительно подбирая слова, не смея и рта раскрыть. Он теперь крепко верил в силу произносимых слов и всецело постиг глубину своей ответственности за человека, которому читал нравоучения и делал какие-то наставления. Проповедник боялся навредить, произнеся какое-то неверное слово, которое прихожанка могла истолковать как Кэт — буквально — и тем самым привести себя к великой беде. А потому священник мучительно размышлял над тем, что же посоветовать девушке, неторопливо жующей шоколадку. — Что же вы молчите, святой отец? — Я думаю, дочь моя, — обреченно вздохнул священник. — Думаю. Я знаю, что чревоугодие — это смертный грех, знаю, что предаваться ему очень плохо и неправильно. Еда превращается в культ и становится важнее всего на свете. Ты сама сказала, дочь моя, что подвела всех. Думаю, это само по себе послужило тебе наказанием. Но ты должна быть сдержаннее. Всякий раз, искушаясь, говори себе "нет". Думай о том, сколько радости ты можешь принести людям, когда ваша команда все же пройдет и сможет принять участие в чемпионате. Господь поможет тебе. — Спасибо, святой отец. Девушка, еще немного повздыхав, ушла, а в кабинке для исповеди все так же сильно, чуть горько пахло вишневой начинкой оставленной ею шоколадки.