Семь смертных грехов

Следующим ударом, буквально подкосившим отца Томаса, стала смерть молоденькой Рози, проститутки. Весть о ее кончине, как обычно, принес шериф. И хотя он слова бранного не сказал в адрес священника, в его взгляде сквозила откровенная враждебность. Он смотрел осуждающе, его язвительная речь была полна горечи. Шериф был хорошим человеком: проститутка ли, простой ли горожанин — он искренне переживал несчастья, случающиеся с любым. Он наверняка знал всю историю, знал, кто посоветовал ей оставить ребенка, вмешавшись в ход ее жизни и тем самым спровоцировав череду этих страшных трагедий. Проклятое благочестие и Cлово Божие! Шериф криво усмехался, мотая головой и удивляясь, насколько точно выражение о благих намерениях и Аде. Когда с благими намерениями кто-то, не особо вникая в суть дела, лезет неуклюже с советами, быть беде! — Какие дети, она сама была еще ребенком, — ругался шериф, повторяя слова, произнесенные самой Рози когда-то. — Растущий, несформировавшийся организм. Она не готова была стать матерью, не готова! Черт... Ни страховки, не единого посещения врача, ни денег на лекарства и на все необходимое... истощенный недоеданием и алкоголем организм, болезни... — Отчего она умерла? — спросил священник тихо и спокойно. Потрясение его было велико, но уже не такое жгучее и дикое, как в первый раз. При вести о смерти проститутки священник ощутил глубокую скорбь, боль и раскаяние, он не смог сдержать слез и с ужасом подумал о том, что в этом тоже была его миссия и провидение Господа — того самого, которому отец Томас так неистово рвался служить. Отец Томас осунулся, почернел лицом. Он долгое время проводил в молитвах, вопрошая у своего Бога, зачем же тот возложил на его плечи такую тяжкую ношу, но Бог молчал, и священник мучился, представляя себе людей, обращающихся к нему за советами снова и снова... Он получил то, что хотел, но вместо проводника в жизнь стал ангелом смерти, предвестником беды. И это угнетало его больше всего. Шериф пробормотал парочку отборных проклятий, отвернувшись от священника, и даже не извинился за свое сквернословие. — Преждевременные роды, кровотечение, — устало ответил шериф. — Пока нашла больницу, которая приняла бы ее, было уже поздно. — А ребенок? — Тоже. Шериф, бормоча под нос проклятья, запустил руку в карман и вытащил помятую пачку сигарет. Вынул одну, покрутил ее в пальцах и сунул обратно. Курить в церкви — это, пожалуй, было бы перебором. — Нас словно прокляли, а? — сквозь сжатые зубы процедил он. — Вы не находите, святой отец? Беда перепрыгивает с одного человека на другого, и тут хочешь, не хочешь, а поверишь в нечто этакое... чертовщина какая-то! Священник скорбно опустил голову. — Как жаль, — прошептал он. — Как жаль! Я думал, что после Натана хотя бы его дитя останется. А так... Он ушел, не оставив после себя и следа, словно и не жил. Значит, и наследника на его дом нет. — Не переживайте за наследника, — грубовато ответил шериф, — на такие деньги всегда претендент найдется. Сидит в нашем участке... — Кто это? — Сестра Натана, сводная. Взяли в притоне с травкой. Сама как будто не употребляет, продает. Священник оживился. — Вот как? Отчего я не слышал о ней ничего? — Она дрянь еще та, — ответил шериф неохотно. — Несовершеннолетней сбежала в большой город, о ней ни слуху, ни духу не было. Жила, наверное, не лучше Рози, да... А как запахло наследством, она и объявилась. — Она спрашивала, что случилось с Натаном и его женой? Может, ей нужно рассказать? Утешить ее в горе? Вопрос был вполне невинным, но шериф почему-то рассвирепел. Он снова выхватил из кармана пачку, вытащил сигарету и крепко прикусил ее зубами. — Не смейте, — прошипел он, грозя священнику своим толстым пальцем и лихорадочно обшаривая карманы в поисках зажигалки или спичек. — Не смейте приближаться к ней! Черт... я суеверен, святой отец, простите. Я не знаю, но мне кажется, что ваши проповеди... простите, но люди с ума сходят именно от них. Я простой человек, грешник, как и все, но видит Бог, я хочу, чтобы жизнь шла своим чередом! Я никого не хочу исправить, пусть все остаются прежними, только бы жили. — Что вы такое говорите? — бледное усталое лицо священника вспыхнуло румянцем, и шериф, отчаянно чертыхаясь, бросился к выходу. Он не просто так крутился вокруг церкви, понял отец Томас. И о травке, которую распространяла сестра Натана, тоже не просто так рассказал. Шериф наивно полагал, что священник тоже причастен к распространению наркотиков — иначе как объяснить внезапное помешательство Кэт, смелость молоденькой Рози? Обдолбались чем-то, и потянуло на подвиги. Вероятно, шериф даже верил в версию о сговоре между Рози и проповедником с целью погубить семью Натана, и потому нарочно рассказал ему о смерти проститутки, чтобы посмотреть на реакцию отца Томаса. Шериф ничего не мог доказать, и предъявить проповеднику тоже ничего не мог. У него были лишь его наблюдения и догадки, но ни одного доказательств, и он маялся не меньше терзаемого ужасной миссией священника. Оба они пытались спасти людей, но каждый по-разному. И у обоих ничего не получалось. — Я вас предупредил, — прокричал шериф, наконец, отыскав зажигалку. Он открыл двери, впуская в полумрак церкви солнечные лучи и тепло, и в залитом светом дверном проеме заклубился дым от его сигареты. — Не смейте приближаться к ней! Не то я и вас закрою. Для вас же лучше ее не видеть! Он с грохотом захлопнул за собой двери, и в церкви снова стало темно и тихо. Отец Томас остался один. Со стены на него взирали строгие глаза святого. Проповедник отчасти ощутил облегчение оттого, что шериф не позволил ему увидеть наследницу Натана. Забившись в исповедальню, закрывшись там, священника, раскачиваясь на стуле взад-вперед, накрепко сцепив руки, быстро-быстро шептал молитвы, чувствуя, как липкий пот ползет по спине. — Может, шериф прав, и я свожу людей с ума? — произнес он вслух. В тишине его голос прозвучал дико, отец Томас напугался еще больше и закачался сильнее, словно пытаясь убаюкать, успокоить себя. — Господи, за что. За что ты возложил на меня такую страшную миссию — карать грешников?! Я не готов, нет, Господи! Я не могу! Избавь, Господи, пощади! Я был глуп, Господи, я ошибался, но ведь все ошибаются! Прости меня, Господи, прости неразумное чадо твое! Избавь, Господи! Я не хочу, не хочу... Голос священника перешел в невнятное бормотание и всхлипывания, отец Томас уткнулся лицом в ладони и разрыдался. Но у его сурового карающего божества, похоже, были свои планы на жизнь проповедника, вне зависимости от желаний самого человека. "Неблагодарный, — прогремел грозный голос, распадаясь на трепещущие звуки, то скребущие слух металлическими жуткими нотками, то ласкающие нежной песней. — Ересь, ересь, Я слышу ересь! Ты отказываешься нести слово Мое грешникам?! Ты жалеешь тех, кто презрел Мои законы и законы человеческие?! Ты не желаешь им больше спасения?! Они грешники, грешники, грешники!" — Прости нас всех, Господи! — рыдая, выкрикнул священник, трясясь, как осиновый лист. Наверное, так боятся жертвы, восходящие на эшафот, такой ужас охватывает тех, кто осознает, что живет последние минуты. "Жалеешь о даре Моем? — взревел голос. — Хочешь избавиться, грешник?! Так возьми же нож и отсеки язык свой! Избавь людей от Слова Моего, принеси в жертву их грехам себя, как это сделал Сын Мой, как это делали святые мученики, возлюбившие людей больше своей грешной плоти!" — Я не могу, не могу, Господи, — выл священник, кусая пальцы. Одна мысль о том, что нож коснется его языка, надавит, проведя первую полосу, щипающую и жгущую, которая затем разрастется в чудовищную, острую, терзающую боль, приводила священника в исступление, и он в истерике сучил ногами, словно отталкивая страшные видения. "Тогда повинуйся мне, грешник! Ты — мой раб, твоя душа принадлежит мне! Так что встань и иди к ней!" — Куда, Господи?! "Грешница, что скрывает от тебя законник! Грешница, грешница! Ты слышал, что он говорил о ней. Блуд, похоть, грехи — и он защищает ее, не позволяет очистить ее Словом Моим?! Иди к ней. Принеси ей слово мое". — Господи... но тогда шериф арестует меня... мне тогда несдобровать, Господи! "Иди! Или гнев Мой обрушится на тебя!" * * * Пара месяцев прошла для отца Томаса как во сне, в дурном сне, наполненном тошнотворным ужасом. С упертостью маньяка, ухищрениями, от прихожан он разузнал все о девушке, о сестре Натана. Мери-Энн, так ее звали. Ее дело рассмотрели в кратчайший срок, судья стукнул молотком, и она получила несколько месяцев заключения. Теперь она мыла полы в тюрьме и была надежно упрятана от священника. Отец Томас подозревал, что тут не обошлось без шерифа. Провинность девушки была совсем ничтожна, попалась она впервые. Злые языки говорили, что судья был слишком свиреп и пристрастен, ведь за Мери-Энн просили, и адвокат нашел кучу смягчающих обстоятельств, в том числе и гибель Натана. Мол, девушка была потрясена его смертью и пыталась забыться. Но судья не внял этим доводам, и отец Томас с тоской думал, что на этом суровом решении настоял шериф. Упрятал девушку за решетку. Какое точное выражение... упрятал... Подальше от священника и карающего Слова Господня. Голос сурового Бога молчал, но отцу Томасу не надо было его слышать, чтобы знать, что за ним неотступно наблюдают высшие силы. Это молчание и постоянное любопытное внимание — словно Бог развлекался, проверяя, на что же отважится этот крохотный, трусливый человечек, — угнетали отца Томаса. Он похудел, стал похож на тень самого себя, сделался нервным и все чаще отказывался говорить с людьми. "Господи, избавь!.." Дважды он серьезно задумывался о том, чтобы лишить себя языка, а однажды даже решился. Он подготовил все с особым тщанием — запись, которую он прокрутит в службу спасения, обезболивающее, телефон, перевязочные материалы (хотя как перевязать язык?) и острый нож, который точил и правил чуть ли не неделю, чтобы тот стал не просто острым — неимоверно острым. Разложив прыгающими пальцами все необходимое на столе, отец Томас наглотался таблеток и, зажав ледяными пальцами кончик языка, вытащил его как можно дальше наружу и решительно полоснул ножом. Но, то ли таблетки не подействовали, то ли нож был недостаточно острым, но больно священнику было неимоверно. Он выл, зажимая кровоточащий рот руками, и рыдал, понимая, что не способен на подвиг великомученичества. Значит, оставался один путь — донести карающее Слово Божие... * * * Мери-Энн возила тряпкой по белому плиточному полу и размышляла о пустяках. В частности, об этой тряпке. Если в ведро добавить побольше кислоты из розовой бутылки, то через десяток уборок тряпка истлеет и превратится в рваную сеть с крупными ячейками бесчисленных дырок, а белые плитки станут шершавыми и начнут крошиться. В жизни главное — не переборщить. С кислотой это поучалось, с жизнью — нет. Мери-Энн никогда не любила Натана. Он и в детстве был ненормальным, дрался, буянил. Все, что ему было нужно, он отстаивал кулаками. Он был младше Мери-Энн, но отнять у нее что-то для него не было проблемой, а родители беспрестанно повторяли как заклинание одну и ту же фразу: "Ну ты же старше!" Под этим девизом Натану доставалось все самое лучшее. Ему оплатили престижный университет, помогли устроиться в жизни. Вероятно то, что он сумел сделать карьеру, было вовсе не потому, что его больше опекали, а потому, что он стремился к этому. Стремился учиться, работать, чего-то добиться. Он делился своими амбициозными планами с родителями, и те млели от того, какой же умный сынок у них растет. В возрасте, когда все мальчишки бегают по вечеринкам, чтобы там глотнуть алкоголя, или играют в футбол, Натан больше общался с дядюшкой — пыльным старым адвокатом, — чем со сверстникам, тискающими девчонок по углам. Мери-Энн была обычной. Училась, как все, и вечеринки посещала. Любила оттянуться и о будущем не заморачивалась. Мать говорила, что Мери-Энн очень легкомысленна, а отец однажды вкатил звонкую пощечину, ощутив от дочери запах алкоголя. В семье не без урода — так вот этим уродом Мери-Энн и была. Она покуривала травку в старших классах и однажды, чуток перебрав, решила подкинуть пакетик в карман куртки Натана. Просто так, из вредности. Ей хотелось послушать, как он будет оправдываться, как жалко заблеет — и это после всех важных, серьезных речей, которым он обычно потчевал предков! Скандал был до небес. Во-первых, Натан не стушевался, выкинул пакет из кармана на стол на всеобщее обозрение и преспокойно сказал "это не мое". Во-вторых, предки сразу просекли, чье это, и задали Мери-Энн серьезную трепку. Клеймо наркоманки прилипло к ней сразу же, мать потом тщательно проверяла ее карманы на наличие крошек табака и прочего. Мери-Энн тихо ненавидела Натана, хотя, конечно, в той ситуации была виновата сама. И вот итог. Он — успешный бизнесмен, богатый и уважаемый человек в городе, а она моет тюремные полы драной серой тряпкой. Кислота разъедает всю грязь, оставляя плитки под ногами ослепительно-белыми. "И все же, — злорадно думала Мери-Энн, выкручивая тряпку над ведром, — он теперь лежит в могиле, а я буду жить в его доме и проматывать заработанные им денежки, ха-ха!" — К тебе посетитель, дешевка. Надзирательница сразу Мери-Энн невзлюбила. С первого взгляда, с первого дня. То ли за то, что Мери-Энн была хороша собой — стройная, с роскошными каштановыми волосами, зеленоглазая, — то ли за то, что в старших классах Мери-Энн увела у нее единственного ухажера, который на нее позарился. Глядя на ее прыщавое лицо и крепко сжатые тонкие ярко-красные губы, Мери-Энн со смехом подумала, что, кажется, тот невзрачный, робкий мальчик был для будущей надзирательницы последним шансом. Неудобно получилось, ха-ха-ха. Думала об этом и сама надзирательница, глядя на заключенную выпуклыми, как у рыбы, бесцветными глазами. — Шериф запретил мне личные встречи, — едко заметила Мери-Энн, стаскивая с рук большие резиновые перчатки, поблескивающие от влаги. Надзирательница, покачиваясь на носках начищенных до блеска ботинок, некоторое время молча рассматривала нахальную заключенную, словно размышляя о чем-то. Это была толстая, слоноподобная женщина, идеально выглаженные форменные брюки плотно обтягивали ее жирные ляжки, ремень, передавливающий ее необъятное круглое брюхо, делал женщину похожей на гусеницу. У нее было тяжелое, вечно хмурое некрасивое лицо, двойной подбородок, переходящий в короткую мощную шею, и мышиного цвета волосы, собранные в тощий хвостик. Мэри-Энн даже в мешковатой робе заключенной была красивее и привлекательнее ее. — Шерифа нет, — грубо ответила надзирательница. — А пришел священник. Не бойся, он не покусает тебя. — Священник? — расхохоталась Мери-Энн. — Я еще не собираюсь умирать, и каяться — тоже! Зачем мне священник? Пусть катится ко всем чертям! — Он хочет поговорить с тобой, — рявкнула надзирательница. — И тебя никто не спрашивает, хочешь ты этого или нет. Надзирательница загремела ключами, отпирая скрипучую решетку, Мери-Энн лишь пожала плечами и покачала головой, насмехаясь над надзирательницей. Священник проскользнул в открытые двери поспешно, словно боялся, что надзирательница передумает и выгонит его прочь. Он ступал бесшумно, как привидение, его черная сутана отражалась чернильным пятном на мокром полу. — Чего надо, святой отец? — небрежно поинтересовалась Мэри-Энн небрежно, скрещивая руки на груди, с нехорошим прищуром рассматривая изможденное лицо отца Томаса. — Ты что, йод пил? Ее насмешка адресовалась обветренным, обожженным губам отца Томаса, и тот поспешно закрыл их рукой. — Сигареткой не угостите девушку, святой отец? Проповедник лишь покачал головой, все так же судорожно закрывая рот рукой, словно удерживая ею рвущийся наружу словесный поток. — Так чего надо-то? — все так же небрежно спросила Мери-Энн, уже немного недоумевая. Священник был странный: он неловко топтался на мокром полу, мялся, словно не хотел говорить то, ради чего пришел. — Что-нибудь не так? — быстро сказала Мери-Энн. На ее хорошеньком личике отразилась веселая злоба, она топнула ногой и расхохоталась. — Я так и знала! Этот говнюк, Натан — он все завещал церкви, да?! Тебе, святой отец? То есть, не я буду жить на полную катушку, а ты? Ну, отлично! Святоша, а ты ловкий пройдоха, надо же — так ловко обойти меня на повороте! Отец Томас мучительно молчал. — Этот говнюк, — орала Мери-Энн, багровея от злости, — всю жизнь мне испоганил! Ненавижу, ненавижу! Все и всегда доставалось ему, он ничем со мной не делился, да еще и отнимал! И после смерти подосрать мне умудрился, мудак! Да почему некоторым достается все, а мне — ничего?! Священник, зажимая рот руками, вертелся на месте, суча ногами, словно от сильной боли, мыча что-то нечленораздельное и рыдая, и Мери-Энн восприняла его слезы как дешевое представление, кривляние. Святоша наверняка делает вид, что Натан его лучший друг, и смерть ублюдка сильно огорчает его, а злые слова Мери-Энн, кинутые в адрес усопшего, просто кощунственны, и бла-бла-бла. — Прекрати этот балаган! — яростно закричала девушка, ухватив священника за руку и с силой отнимая дрожащую ладонь мужчины от его уродливо перекошенного лица. — Завистница, завистница! — выплеснулось из груди отца Томаса мучительно, его вырвало этими словами, и остановить страшного словесного потока он уже не мог. Его руки были словно плотиной на реке, удерживающей ее воды, но плотина рухнула, и поток был неукротим. Его губами как будто кто-то другой говорил, отец Томас корчил ужасные гримасы, стараясь замолчать, закрыть рот, но у него не получалось. — Ты погубила свою душу завистью! Голос священника был жутким. В нем звучали и безумный хохот, и карканье воронов, и яростное проклятье, но Мэри-Энн была не из слабонервных. Злость затопила ее разум, все эти дешевые спецэффекты ей были до лампочки. — Да пошел ты, козел! — орала она, распаляясь. — Зависть? Да, я завидовала ему! А хер ли мне оставалось делать, если из-за него меня выкинули на свалку, на обочину жизни?! — Покайся в своем грехе! — зловеще завывал отец Томас. Его все еще тошнило словами, выворачивало наизнанку, корежа тело. С ним словно припадок случился, он брызгал слюной и визжал. Мужчина выглядел безумно и отвратительно, как юродивый, но Мери-Энн не спешила покинуть поле боя и оставить этого ненормального брызгать слюной в одиночестве. — Да сейчас прям! — Твой поганый рот изрыгает то, чем полна твоя мерзкая душонка — богохульную ересь, зависть проточила тебя как черная гниль, проросла в самое сердце! — зловеще клекотал пастырь. — Отрекись от слов своих, забудь их, забудь саму возможность произносить их! Очистись и отрекись, грешница, от своей гнилостной грязи, наполнившей тебя через край! Мэри-Энн вдруг осеклась и вздрогнула, замолчав. Странная тень легла на ее лицо, отец Томас, увидев выражение знакомого ему безумия, зарыдал, но гневные слова уже были сказаны, и жертва услышала их. Мери-Энн отшатнулась, отступила от проклинающего ее пастыря, наклонилась и легко подхватила бутылку с кислотой, которой чистила унитазы и которую добавляла в воду, чтобы лучше отмывалась грязь от пола. С кислотой не переборщить у нее всегда получалось... В один поворот она сорвала крышку и, запрокинув голову и раскрыв пошире рот, одним движением опрокинула едкую жидкость в себя. Кислота плеснулась на кожу, в рот, содрав тонкую пленку слизистой и сделав его мгновенно ярко-красным, полным крови, потекла по лицу и по шее, прочерчивая белесые дорожки, которые пузырились и растекались красными ручьями. — Не-е-ет! — взвыл священник в отчаянии, бросаясь на помощь девушке, но она ловко увернулась от него, на ходу продолжая глотать кислоту, присосавшись к бутылке, словно умирающий от жажды — к воде. От едких паров, ударивших ей в нос, она поперхнулась и закашлялась, обдав все кругом окрашенными кровью брызгами, проглоченная кислота фонтаном брызнула из носа. Девушка упала на четвереньки, сипло дыша, словно астматик на последнем издыхании. Ее вывернуло, на белоснежный пол вывалились красно-черные ошметки, сгустки — сгоревшая слизистая ее пищевода, желудка, обожженной трахеи. Сожженный рот расползся, словно мышцы полурастворились, покрылся пузырями, вспух и потерял всякую форму, но девушка с маниакальным упорством, не произнося ни звука, вновь ухватила бутылку и присосалась к ней расквашенными, разбухшими, шипящими пузырьками губами. Пить она могла с трудом, потому что обожженное горло распухло, и тогда она безумно и упрямо опрокинула остатки кислоты себе на голову, на макушку и на лицо, смывая шипящими на коже потоками волосы, брови, ресницы, превращая глаза в кипящую скользкую массу. Отец Томас с воем ползал по залитому кислотой и кровью девушки полу, вслед за Мери-Энн, пытаясь отобрать у нее кислоту и понимая, что уже ничего не исправить. Ничего...